Не плачь Вишнякова Наталья

24

Монпэр объяснил, что у меня случилось что-то вроде нервного потрясения. Ну и плюс я от него гриппом заразился. Вот и получилось так, что я еще две недели валялся в постели, часто впадая в тяжкий многоцветный сон.

В жизни столько не лежал. Надоело страшно. Но как только я порывался хотя бы ненадолго принять вертикальное положение, появлялся отец и укладывал меня обратно. Он постоянно что-то со мной делал: то подтыкал одеяло со всех сторон, то поил меня отварами, настоями и целебными чаями, то мерил температуру, то просто сидел рядом. Это было самое странное: просыпаешься ночью – в темноте возле кровати сидит монпэр, лицо спросонья разглядеть сложно, но силуэт чернеет на фоне окна, такой привычный, такой… не знаю, единственный, что ли. В этом черном силуэте – вся моя жизнь, он – мой папа, моя мама, мои бабушки и дедушки, братья с сестрами. Мне теперь кажется, что семья – это не когда много народу и все ячейки заполнены, а когда заполнена твоя жизнь, и неважно, сколько в ней родственников – пятьдесят или один. И нет смысла скучать по тем, кого нет и не будет, а нужно быть с тем, кто есть и никуда не денется. В общем, люблю я его, моего монпэра. Какой бы он ни был, всё равно люблю. И я бы его любил, даже если бы он был… не знаю… людоедом. Или волком-оборотнем.

Мне опять захотелось пить, и я встал. Это оказалось легко, гораздо легче, чем во все последние дни. И в сон уже совсем не клонило.

Включу-ка я комп. Что-то я совсем от жизни оторвался, надо понять, чем люди занимались и куда покатился мир, пока меня не было.

На рабочем столе всё еще висела папка «Кино». Я думал сюда скидывать готовые ролики. Сейчас тут лежало два. Удалить их, безжалостно удалить! И из корзины тоже! Я больше этим не занимаюсь. И никогда не буду.

Соцсети меня реально потрясли – на моей стене было множество посланий от одноклассников: «Выздоравливай, Влад!», «Владик, мы по тебе скучаем!» – и смешных картинок. Не ожидал от них. Даже не думал, что кто-то вообще заметит, что меня нет. Нет, это правда круто, когда тебе в нужный момент пишут хорошие слова. Или говорят эти слова – но такого со мной еще не случалось.

Наконец я добрался до почты. Писем особо не было, в основном спам. Но нашлись два, которые я решил прочитать. Первое – от Шурка. Я сначала хотел удалить не глядя, меня прямо затрясло изнутри. Но потом решил глянуть одним глазом. В крайнем случае, можно ведь на него не отвечать.

Шурок был краток:

Влад, привет! Мне очень нужно с тобой поговорить. Можно я приду тебя навестить?

Мне стало трудно дышать. Нет, сейчас отвечать не буду. Общаться с этой компанией не хотелось от слова совсем, но и обрубить сразу эту историю не хватало духу. Из-за них человек погиб! И они должны дорого за это заплатить. Как именно, я еще решу. Вот встану окончательно и решу.

О втором письме я совсем забыл, а ведь оно пришло в тот вечер, когда всё это произошло.

Адрес начинался на kaver. Тема письма: «Тебе надо знать». Текста не было, только два вложения: фотография, отсканированная дважды, с лица и с оборота. На лицевой стороне… Это была моя детская фотография, у меня есть похожие, я себя узнал. Только меня было… двое. Один стоял, другой сидел в кресле. За спиной – шкаф с какими-то матрешками. В руках у того, который сидел, – большая игрушечная собака, она скрывала его почти полностью, и он (я?) весело выглядывал из-за нее. Зато тот, который стоял, был совсем не веселым, смотрел в камеру, как будто играл в «замри-отомри». Один из них – точно я. А другой? Кто это?

На обороте фотографии от руки было написано: «Костик и Владик». И дата съемки. Мне тогда было четыре года, и я себя таким маленьким не помню. У меня ничего оттуда, из дальнего детства, не сохранилось, ни игрушек, ни воспоминаний. Только монпэр. Вот он проснется, и я его заставлю мне всё рассказать. И на этот раз ему не удастся уйти от ответа.

А сейчас я пойду спать. Устал./p>

– Мне очень, очень надо с ним поговорить! – шептали стены.

– Я не могу ждать! – бормотал потолок.

– Хоть на минуточку! Пожалуйста! – умоляли рожки люстры.

В комнату заглянул отец.

– Проснулся, Владик? Посмотри на меня!

Я уставился на него. Монпэр что-то там увидел и сказал:

– Отлично! Уже совсем хорошо! Влад, к тебе Елена Геннадьевна пришла. Ты как?

Я был никак. То есть я знал, что рано или поздно мы с ней встретимся. Но мне было страшно. Страшно! Страшно!

– Владик, здравствуй, как ты? – Елена Геннадьевна, не дожидаясь конца переговоров, сама уже выглядывала из-за плеча отца.

Отец посторонился:

– Проходите.

– Я ненадолго.

Она села на краешек кресла.

Я молчал. Я болею. Сейчас я закрою глаза, и она исчезнет.

Но я прекрасно слышал ее голос.

– Ты знаешь, я тебе так благодарна!

От неожиданности я широко открыл оба глаза: она – благодарна – мне?

– Ты ведь спас Петю. Он совсем не понимает, что ему надо себя беречь. И очень хочет общаться со сверстниками. Вот он и пошел в ту компанию. Он же ничего не знает о людях. А ты – ты вовремя там оказался, и это большая удача, и ты не прошел мимо, а среагировал как благородный человек… И когда ты вытолкнул его из-под этой машины…

Она заплакала. Я тоже хотел, но не смог. Отсморкавшись, она продолжила на полтона выше:

– И Петя очень ждет, когда можно будет тебя навестить…

Стоп. Сбой логики. Повторите.

– …потому что ему нельзя соприкасаться с носителем вируса, это для него опасно. Он этого тоже не понимает, не хочет понимать… Рвется к тебе… Как только ты окончательно поправишься, он обязательно к тебе заглянет. А пока спрашивает про твой электронный адрес, хочет тебе письмо написать.

Я почти в беспамятстве накарябал ей свой адрес. Жив! Он жив! Выходит, я все-таки не себя спасал, когда на нас наехала машина, а нас обоих! Странно, что я этого совершенно не помню.

Петя писал:

В школе все на ушах из-за этой истории. Мне даже пришлось выступать перед классом и всё им про тебя рассказать: как ты меня спас и как вытащил из-под машины. Тебя все ждут. Выздоравливай и приходи. Вэла, Шурка и Марину вызвали на педсовет, Вэлу и Шурку влепили выговор и поставили их поведение на особый контроль (прикинь, их теперь психолог до дома провожает, а там – домашний арест). Марину хотели из школы исключить, но потом тоже простили. Но она пока в школу не ходит. Говорят, хочет бросить. Француженка просила передать тебе привет и текст. Найдешь во вложении. Очень хочу тебя навестить, но тетя Лена пока не разрешает. А она если чего-то не разрешает, то это серьезно. Так что буду ждать, когда ты выздоровеешь. Это ты попросил своего папу, чтобы он меня до школы подвозил? Посмотрел #не_плачь?

Что-то я в последнее время чуть что – сразу в слезы.

Но когда отец принес мне чай и градусник, я сказал ему твердо:

– Объясни мне, кто такой Костя.

Отец остолбенел на секунду, но быстро нашелся:

– Померяй сначала температуру, потом будем разговаривать.

Но я с силой ударил его по руке с градусником.

– Ты что? Разобьешь же! Ртуть!

Я вдохнул поглубже:

– Кто – такой – Костя? Ты мне можешь сказать?

Отец увидел, что меня всего перекосило, убрал свой дурацкий градусник, сел в кресло и глотнул моего чая.

– Могу. Это твой брат.

25

Если бы моего отца пытали, чтобы выведать, например, сколько танков стоит у границы села, он бы никогда не раскололся. На мои вопросы он стал отвечать только тогда, когда я предъявил ему железный аргумент – фотографию двух детей и игрушечной собаки. Да и то мне удалось вытянуть из него совсем немного: у меня действительно есть брат-близнец, который родился на пятнадцать минут раньше меня, его зовут Костя и он живет с бабушкой. Учится, естественно, на одни пятерки и вообще – молодец.

И всё.

И вообще, монпэру некогда, ему нужно срочно ехать по делам средней важности. Прямо немедленно!

И человек, который две недели сидел, как привязанный, у моей кровати, захлопнул за собой входную дверь. Довольно раздраженно захлопнул, надо сказать.

Ладно. У меня тоже есть дела средней важности. Я открыл ноут, зашел в почту и отправил Шурку ответ: «Приходи ко мне домой».

Оставшись в одиночестве, я вдруг почувствовал в себе дикую энергию. Как будто две недели, пока я валялся в кровати, она копилась во мне, копилась, копилась и стала такой огромной, что я мог бы сейчас сделать что-то реально мощное. Только не знаю что.

Я закрыл глаза и стал представлять, как встречусь с братом. А я теперь с ним обязательно встречусь. Может, подстроить встречу как случайную? Надо только узнать, в какой школе он учится. Или в какую секцию ходит. А вдруг он занимается… не знаю… какими-нибудь бальными танцами? Пляшет, как подорванный, в чешках и костюме со стразами? Что тогда? Тоже ведь проблема – вдруг он совсем не такой, как я?

Не понимаю: мне тогда тоже начать танцевать? Или заставить его бросить танцы и пойти на футбол? Мы же близнецы. Я слышал, близнецы всё делают вместе.

Вот встретимся мы с ним лицом к лицу (смешно), я его узнаю, он меня узнает, и…

Слабо, робко тренькнул дверной звонок. В глазке расплывался оптически растолстевший Шурок с палкой в руке. Он меня запугивать пришел? Посмотрим, посмотрим.

Но палка оказалась моим штативом.

– Вот, – сказал Шурок. – Принес. Ты забыл. Там… Тогда…

– Да, я понял. Идем в мою комнату.

В комнате Шурок встал посередине и так стоял, молча таращась по сторонам. Меня его взгляд обходил, как будто обрезал по контуру. Говорить он явно не собирался.

– Зачем пришел? – мне не очень хотелось затягивать нашу встречу до прихода монпэра. Вдруг отец снова сойдет с ума и начнет поить Сашеньку чаем с тортом. А этот чел недостоин никаких тортов, даже вафельных, самых невкусных.

– Слушай. Я тебе хотел объяснить. Ну… Зачем мы всё это делаем…

– А то я ничего не понял.

– Вот именно, ты не понял! Мы же всё это придумали, чтобы была справедливость!

– Это как?

– Это просто. На самом деле просто. Вот тот мужик, которого мы первым снимали, – ты думаешь, он обычный прохожий и мы его случайно выбрали?

– А вы – не случайно?

– Да, не случайно. Он – отчим Маринкиной подруги из класса. И он ту девчонку бьет, понимаешь?! За плохие оценки или если кто из учителей пожалуется. Просто ненавидит ее, понимаешь? Он ее так довел, что она даже собиралась с крыши прыгнуть! Уже письмо написала, но Маринка узнала и не дала. Сказала: «Мы ему по-другому отомстим». А что? Сил у нас точно хватит…

– И он, конечно, сразу всё понял – за что ему наваляли. Это же просто мордобой был!

– Ну, мы лоханулись. Мы же тоже в первый раз… Мы хотели в конце, чтобы он извинился на камеру. Но как-то забыли.

– Ну ладно. А девушка та? Она тоже монстр?

– Вообще-то да. Монстр. Она в парке отраву рассыпала для собак. У меня собака поела и умерла. Отличный был пес, никому в жизни ничего плохого не сделал. А она его убила.

– Может, это не она!

– Она, точно. И она не одна такая, их целая группа. Только никто ничего доказать не может. Соседка пробовала жаловаться, но даже дело не стали заводить.

– И тогда вы…

– И мы тогда поняли, что надо ее наказать.

– Как?! – заорал я на него. – Просто навалять ей, и всё – проблема решена? Ты сам не понимаешь, что вы этим ничего не добьетесь.

– Не добьемся, – согласился Шурок. – Но ей хотя бы будет больно. Во всех смыслах.

Шурок замолчал. Потом вздрогнул и продолжил:

– Ты думаешь, их только двое? Посмотри – они вокруг нас, ходят, веселятся, пакостят везде. И им ничего за это не бывает! Кто их накажет? Где тут справедливость?

Мир перевернулся в очередной раз. Получается, это и не актеры, и не совсем жертвы. А даже совсем наоборот – обычные плохие люди. Но Петя?! Петя-то каким боком?

– Это Вэл предложил. Он думал, его на тебя повесили, а тебе не нраится. Типа, предки опять всё за нас решили, посадили тебе пиявку на шею. Он ничего такого не хотел, только попугать. Ты, конечно, правильно сделал, что вмешался. Но немного зря.

– Никто мне ничего не вешал, – взбесился я. – И Петя – не пиявка. Он, может, лучше всех вас. И я больше не буду ничего снимать, так Вэлу и передай.

– Не буду я ничего передавать, – помрачнел Шурок. – Я с ним не хожу. Да кому он нужен? Я сам по себе теперь.

Больше нам не о чем было разговаривать. Но я все-таки спросил:

– И что, ты будешь продолжать всем этим заниматься?

– Не знаю, – задумчиво ответил Шурок. – Не знаю… Мне одна знакомая сказала: от того, что мы наказываем уродов, тем, кто от них пострадал, лучше не становится. Может, она и права. Может, действительно правильнее будет хорошим людям помогать. А эти негодяи пусть сами выплывают…

Штатив напомнил мне о том, что хорошо бы все деньги, которые мне заплатили за съемку, вернуть Вэлу. Но об этом надо поговорить с отцом, а к нему было не подступиться: как он вернулся от своих «дел средней важности», так поел и сразу набросился на телефон. Договаривался с кем-то насчет каких-то артистов – праздник, что ли, готовил? Из кухни раздавался его оживленный голос. Я разобрал отдельные слова: «аниматоры», «цирк», «акробаты».

У меня тоже было одно дело. Типа долг.

Я зашел на страницу, которую вел мой, как теперь выяснилось, брат. «О чем вы думаете?» – интересовалась страница. С чего начать? Я поставил хештеги: к Костиному #не_плачь добавил собственный – #я_не_плачу. Я должен был написать обо всём том, что со мной произошло в последнее время. И объяснить этим ребятам, что в мире, где полно мерзавцев, на самом деле очень много отличных людей. И что мерзавцы иногда кажутся хорошими, а хорошие – мерзавцами. Вот Шурок – он хороший человек? Или Маринка, которая отговорила подругу от самоубийства? Или милая девушка, похожая на белочку?

Я писал и потом удалял целые абзацы. Не хотелось грузить тех, кто станет это читать. Главное, чтобы они поняли: есть люди, которые всегда будут на их стороне.

Я в последний раз перечитал текст и нажал на «опубликовать». За окном уже была густая темнота. Колесо двора замедлялось, прежде чем окончательно остановиться до утра.

Отец всё еще висел на телефоне. Я дождался паузы и встал у него над душой, как он говорит. Он всё еще улыбался особой «телефонной» улыбкой. И смотрел на меня счастливыми большими глазами.

Я никак не мог переварить слова Пети о том, что монпэр подвозил его до школы все эти дни.

Но он тут же переключился в режим сиделки:

– Ты почему босой? Ты как себя чувствуешь?

– Нормально я себя чувствую. Пап… – я замедлился, прежде чем атаковать. – Пап, я хочу познакомиться со своим братом. Можно?

– Можно, – просто сказал он.

26

Пироги моей бабушки

– Послушайте, прекратите немедленно! – Монпэр говорил громко и очень строго. Со мной он такого вообще никогда себе не позволял. – Вы понимаете, что праздник организован для ребят? Не надо никаких дурацких инициатив! Не надо никого строить! У нас здесь не парад достижений! Уверяю вас, главврач найдет место, где ему встать!

Прошла только неделя, а всё так изменилось. Сегодня я ночевал дома у своего брата Кости. Не скажу, что выспался, зато мы с ним наговорились по самые уши.

Всё, что касается жизни моего брата, очень непросто. Я даже представить себе не мог, что такое бывает. Ну, то есть недавно начал догадываться, что не все люди здоровы, не все укладываются в спортивные нормативы. Мне раньше казалось, что, если человек не может бежать быстро (или совсем не может бежать), значит, он – ленивая свинья. Любит поесть и не любит двигаться. А на самом деле среди нас множество людей, которые просто физически не в состоянии сделать всё то, на что способен ты. И дело тут не в тренировке и не в достижениях. Они просто не могут. Никак. И никогда не смогут. Вот это и было самое противное – я не мог сказать своему брату Косте: «Да ладно тебе, чувак, не кисни, я тебе помогу, мы всё преодолеем», – всю эту ерунду из телевизора. Потому что он никогда не встанет со своего кресла, и он знал об этом лучше меня.

– Ты Костя? – тупо спросил я его, когда мы встретились в первый раз. Ну, то есть в первый раз за последние десять лет.

Дома я репетировал длинную бодрую речь. Для этого я даже прочитал статью одного гения ораторского искусства, который тренирует политиков, чтобы они не стеснялись публичных выступлений. Сначала – пошутить, потом – расположить к себе, потом перейти на полтона ниже, взять доверительный тон. И что в итоге?

– Ты Костя?

Наверное, это из-за бабушки. Когда я вошел к ним в квартиру и мы с бабушкой друг друга увидели, то как-то диагонально качнулись друг к другу, но я так и остался в диагонали, а она всего меня обхватила, сжала, обдала теплом. Я не помню, чтобы меня кто-нибудь когда-нибудь обнимал. А тут – целая бабушка!

Вот я и затупил:

– Ты Костя?

Никакими танцами он, конечно, не занимался. Хотя я предпочел бы любые танцы, только не это. Только не думать, что я играю в футбол, а он – никогда не сможет. И что я могу в любой момент пойти куда угодно, а для него это целое путешествие.

В общем, наши родственники тактично оставили нас наедине. Дверь закрылась, я сел, и мы тупо замолчали. Лицо у него было мое, но… не знаю… как-то лучше моего. Я сидел и думал, что, наверное, я ему совсем не понравился.

А потом он вдруг говорит:

– Ты умеешь кататься на перилах?

Он оказался классным чуваком, мой брат. Но даже если бы он оказался обычным, каких много, это ничего не изменило бы, потому что это был такой кайф – повторять про себя: «Мой брат. Мой брат. Мой брат», и еще миллион раз: «Мой. Брат».

Но он по правде был классный.

Я рассказал ему про Петю, а он мне – про своего друга Алексея. И про то, как они затеяли страницу с хештегом #не_плачь и праздник в больнице. И что монпэр взялся организовать культурную программу (вот почему он целыми днями висел на телефоне). И что это к ним с бабушкой, а вовсе не к маме он приезжал раз в месяц, а потом пил коньяк и пылесосил всё вокруг. И что праздник будет уже в эти выходные и я, конечно, приглашен.

Вот там-то, на лужайке, и произошла битва монпэра с санитаркой. Уже заиграли музыканты, уже затрепетали на ветках воздушные шарики, а угрюмая толстая женщина всё пыталась расставить детей ровными рядами и заодно расчистить лучшее место для главврача. Потому что ей казалось, что главврач – он везде главный, даже на празднике для детей. Ну, монпэр и бросился в бой.

Санитарка даже не обиделась на «дурацкие инициативы». И не позвала охранника. Тихо отошла в сторону, чтобы не мешать празднику.

И стало хорошо.

Пока я катил брата на лужайку, нас постоянно кто-то останавливал. Незнакомые люди тормошили меня, некоторые даже обнимали. Костя только и делал, что объяснял, кого мы встретили на сей раз: например, дядю Игоря, папиного школьного друга, или Валерия, жениха нашей бабушки. А что? Бабушка у нас оказалась очень симпатичная – стройная, с кудряшками. Пока я у них гостил, она закормила меня потрясающими пирогами – нет, больше чем потрясающими! Это были неповторимые, божественные пироги! Но есть их я больше не мог. Оно и понятно: Костя все эти годы тренировался в их поедании (хотя он совсем не толстый), а я еще не привык.

И тут перед нами возникло облако из воздушных шаров. Из облака выглянуло самое прикольное лицо из всех девчоночьих лиц, которые я когда-либо видел.

– Юля, познакомься, – сказал Костя. – Это Владик, мой брат.

Мне вдруг показалось, что я вижу девушку в первый раз в своей жизни. Она для меня была как Ева. А я – не Адам, конечно. Может, какая-нибудь зверушка, типа лемура… Короче, пялился на нее, как дурак.

У нее глаза… Непонятные, сложные, такие не опишешь словом «голубые» или «карие». И вообще про таких девчонок, как Юля, не пишут в книжках. Писатели ведь любят всё необычное: чтобы коса в кулак толщиной, или глаза как звезды, или брови как птичьи крылья. А в Юле не было ничего особенного: ни косы, ни бровей. Да мне бы и не хотелось про нее в книжке читать. Я бы на нее просто смотрел и смотрел…

Сам себе не верю, что еще недавно моим девизом было «Без баб».

Костя увидел какого-то своего знакомого, крикнул, что скоро вернется, и оставил нас вдвоем.

Это, наверное, было невежливо, но я бы тоже сейчас с удовольствием встретил знакомого и бросился бы с ним здороваться. Как назло, все знакомые будто сквозь землю провалились. Их и так было не очень много. Разве что Татьяна – но она по горло занята, разносит всем еду на тарелочках. Петю Елена Геннадьевна не пустила тусоваться с нами – то ли она боится теперь его со мной отправлять, то ли действительно боится, что в больнице он подхватит какую-нибудь заразу. Покажу им потом фотографии, может, в следующий раз получится вытащить Петю.

Я протянул Юле свою тарелку с маленькими разноцветными кексиками, которыми здесь всех угощали. Пусть лучше жует, чем просто молчит. Всё равно я после бабушкиных пирогов ничего съесть никогда не смогу.

– Спасибо. Вы так похожи с Костей, – сказала она.

– Мы же близнецы, – кивнул я.

– Да, точно. Просто я не знала, что у Кости есть брат.

– Я сам не знал.

– Как это? Разве так бывает?

– Вот так. Бывает.

– И вы только сейчас познакомились? Как в кино?

– Я не знаю, как в кино, – мрачно ответил я.

Я – гений общения! Никто бы не смог всё испортить так быстро, как я!

Но тут из ниоткуда появился монпэр. И началось:

– Юленька!

(С ума он, что ли, сошел? Откуда все эти уменьшительно-ласкательные суффиксы? Совсем он у меня одичал.)

– Юленька! Приходите к нам в гости! Влад отлично готовит. Он у нас мастер по завтракам. Блинчики, сырники, омлеты – это всё к нему! Он даже шакшуку освоил! Слышали о таком блюде?

– Костя тоже классно готовит, – сказала Юля. – Он меня угощал… Капкейком…

И почему-то жутко покраснела.

Я не специалист по праздникам, но то, что затеял мой брат, – это было здорово. Я же видел, какими невеселыми они шли сюда – и дети, и их родители, и разные там медсестры. Но прошел час, другой, и они буквально светятся от счастья. И такими их сделали не таблетки, не уколы – дрессированные собачки, клоуны, акробаты на ходулях, небольшой оркестрик, воздушные шары и вкусные пирожные. Наверное, в их жизни совсем не бывает таких дней.

Мне захотелось тоже сделать что-то для своего брата – необычное, грандиозное, как фейерверк, как молния в грозу, как волна на стадионе после забитого мяча. И я обязательно что-нибудь такое сделаю. Может, кино сниму, на этот раз правильное. Но пока что я был пуст – у меня ничего не было, что бы я мог ему отдать.

Тогда я подошел к Косте и сказал:

– Идем со мной.

– Куда? – немного удивился он.

– Там увидишь.

Я повел его в лечебный корпус. Сам я в нем уже был сегодня, когда искал туалет. Здание корпуса построили, наверное, сто лет назад, а потому тут сохранились всякие финтифлюшки – на потолке, на дверях. Но в первую очередь бросалась в глаза лестница – широкая, с массивными деревянными перилами, покрытыми лаком.

– Стой здесь, – сказал я брату, а сам помчался на самый верх лестничного пролета.

И уже оттуда крикнул:

– Смотри!

Я вскочил на перила и заскользил вниз на экстремальной скорости. Ни затормозить, ни как-то повлиять на свой полет я не мог. Это была жуткая жуть. Но и крутейшая круть одновременно. Я балда, конечно. Даже не подумал о том, как буду приземляться. Главное – не рухнуть на Костю. Хотелось показаться сейчас брату таким, как ему мечталось, в полете. Ведь мы ужасно похожи, и со стороны можно подумать, что я – это он.

А-а-а! Точно разобьюсь!

Я эффектно приземлился на обе ноги, как те птицы, которые отлично летают, но по твердой земле ходят еле-еле. Стоять! Держаться!

Но я, конечно, не удержался, по инерции пробежал вперед и неплохо припечатался к стене.

Но это было совсем неважно.

Монпэр часто говорит про закон компенсации. Если с тобой происходит что-то мегахорошее, – до того классное, что ты сам удивляешься: это всё мне? – то потом обязательно произойдет что-то плохое. Чтобы ты не задавался и чтобы не нарушать равновесия в мире. Но зато и наоборот, если тебе на плечи упало что-то реально отстойное, то оно будет компенсировано чем-то топовым. Потому что таков закон: одно тянет за собой другое.

Ну и ладно. Пусть произошло то, что произошло. Я этого никогда не смогу забыть. Но, наверное, в жизни вообще не нужно ничего забывать. Иначе не сработает закон компенсации. И вот это – по-настоящему справедливо.

– А помнишь, – вдруг сказал Костя, – ты, когда маленький был, мечтал о розовом синем попугае?

К чему это он?

Мы как раз выкатились на крыльцо корпуса.

– Смотри!

В центре лужайки стоял дрессировщик. На плече у него сидела огромная мощная птица. Точнее, огромный мощный птиц – попугай необычной окраски, то ли ярко-синей, то ли розовой. Его перья переливались, меняли цвет, а он смотрел на всех нас умными глазами, наклонив голову, и мы, наверное, сами казались ему каким-то забавным и разношерстным цирком – такие разные и немного комичные со своими дурацкими мыслями.

По закону компенсации выходит, те тошнотворные видео притянули меня к Пете. А потом к Косте. К бабушке. Да. Получается так.

Дрессировщик свистнул, попугай расправил крылья и стремительно сорвался с места. Он нарезал быстрые круги в воздухе, едва не касаясь крылом наших голов, и это выглядело здорово и очень красиво. Синий и розовый, он был моей детской мечтой, в разлуке с которой я жил так долго и которая вернулась неожиданно, чтобы мелькнуть – и стать лучшим файлом в моих воспоминаниях.

Попугай летал и летал, а я смотрел на него и точно знал, что теперь я всё буду делать по-другому: изучу созвездия, сниму кино, избавлюсь от любых страхов. Ведь мой брат – он ничего не боится.

Свяжи мои нити узелком, время поездов ушло по рельсам пешком, время кораблей легло на дно, и только ветер, только ветер над нами, только ветер и тростник, всё, что я хотел узнать, я вызнал из книг, всё, что я хотел сказать, – не передать словами…

Продолжить чтение

Страницы: «« « ... 56789101112