Не плачь Вишнякова Наталья

16

– Ты зачем в погреб полезла?

Мы сидим на веранде. На перилах – свежий букет. Бабушка с утра нашла его здесь и поставила в воду.

Я молчу.

– Сто лет в него никто не лазил. И вот здрасьте!

Молчу.

– Только не говори, что ты там любовалась пейзажем. На ночь глядя! В темноте!

– Я просто провалилась.

– Ага. Через закрытую крышку! И бочка, которую я сверху поставила, волшебным образом откатилась! Юлия!

– Ну… Я хотела…

– Чего ты хотела? Ты смерти моей хотела? Вой такой из-под земли шел, у меня волосы дыбом встали!

– Я не хотела твоей смерти.

– Значит, так. Или ты мне сейчас всё рассказываешь, как было на самом деле, или я сейчас же звоню твоим родителям, и пусть они приезжают и сами разбираются! Ты думаешь, я буду тут сидеть и слушать, как ты мне врешь?

И ведь позвонит. Надо срочно что-то придумать. Куда я могла пойти ночью через огород? За грибами? Опять? Может, я что-то выронила в окно и пошла подбирать? Что-то ценное? Что? Ну да. Окно-то у меня на другую сторону выходит! Тогда, может…

Я приготовилась врать до последней капли совести. Набрала воздуху…

…и ка-а-ак зареву!

И тут вместе со слезами из меня полилось! И то, как мы с Олегом решили друг друга испытывать, и как я на кладбище бегала и боялась, и как целый день голодала. И что теперь я запуталась и мне всё надоело, надоело доказывать, потому что любовь – это сейчас, а не через десять лет, как у рыцарей. И вообще…

А бабушка вдруг схватила меня в охапку, стала тискать, тормошить, гладить по голове. И при этом она кричала:

– Наша! Наша девочка! Точно!

Бабушка сошла с ума.

Наконец она выпустила меня из своих бешеных объятий.

– Сейчас! – и умчалась в дом.

Я чувствовала себя немного помятой. Поэтому сидела и расправлялась, как расправляется ком бумаги, если его смять.

Главное – мне стало намного легче!

А бабушка уже возвращалась с толстым фотоальбомом в потертой кожаной обложке.

– Вот! Сейчас всё тебе покажу!

Она села рядом со мной, с величайшей осторожностью уложила альбом между нами и надела очки.

– Вот смотри, – бабушка открыла альбом и ткнула пальцем в первую фотографию. Молодая пара: мужчина сидит, женщина стоит рядом, положив ему руку на плечо.

– Вот видишь, это родители мои. Мамочка и папочка. Смотри.

– А почему он сидит, а она стоит? Это же невежливо!

– А ты приглядись! Он с войны пришел без одной ноги. А мама его всю войну прождала. И вот приходит он, такой молодой и красивый, но на костылях, и объявляет ей: всё, любовь кончилась, зря ждала, лучше б давно уже замуж вышла и детей нарожала.

– Разлюбил? А она ждала?

– Погоди пока. Она три дня проплакала. Ну как это – каждый день за него боялась, молилась, а он вот так. А потом собрала вещи, какие под руку попались, в узелок их – и к нему домой. Пришла, села и говорит: всё, мол, Ваня, я к тебе пришла и отсюда никуда не уйду. Вот, гони меня, проклинай меня – не уйду, и всё.

– А он?

– Ну, он поначалу попытался что-то там возразить ей в ответ. Но она-то уже всё решила! Куда ему было деваться? Тогда-то и выяснилось, что он решил, будто раз он теперь инвалид, то ей только обузой будет. И любовь, какая у них до войны была, не вернется, потому что инвалида полюбить невозможно.

– Ерунда какая!

– Ну а я о чем? Говорит, если ты всё это из жалости, то лучше сразу иди домой и узелок свой забери.

– А она?

– А она засмеялась. Какая жалость? При чем тут жалость, если человек любимый и родной? Поняла?

– Поняла.

– Да ничего ты не поняла! Если есть любовь, то что еще нужно?! Здоровый он, больной, высокий или метр с кепкой – какая разница! Главное, что он здесь, рядом и не затерялся среди семи миллиардов людей. А то ищи его потом!

Бабушка встала.

– Так что не переживай. Влюбишься еще по-настоящему!

– То есть ты хочешь сказать, что я сейчас неправильно влюбилась?

Бабушка засмеялась:

– Правильно, конечно, правильно! Не городи чепуху! А то матери всё расскажу! Будете с ней потом разбираться… По книжкам…

– Нет! – завопила я. – Пожалуйста! Не надо ничего говорить!

– Ладно-ладно, – смилостивилась бабушка. – Букет-то от кого?

17

Ну вот и всё. Лето кончилось. Приехала мама и забрала меня в город. О родном доме я думала теперь как о месте, где есть Олег. О лучшем месте на земле.

Я не стала сообщать ему, что не досидела в погребе до утра. Не надо. И – нет, это не обман. Просто немного надоело.

Мне не терпелось поговорить с ним. Расскажу ему о прабабушке и прадедушке и о том, что любви ничего не нужно, никакие жертвы и испытания. И что у рыцарей с их тяжелым ритмом жизни просто не было другого выхода. А в наше время всё это безнадежно устарело. И еще про бабушку ему расскажу. Он ее полюбит, наверняка! И она его тоже. Его нельзя не полюбить. Он же такой классный! Только вот в любовь не верит. Не верил раньше…

Еще в деревне мы договорились с Олегом встретиться в самом конце лета на школьном дворе. И вот я иду к школе в новых джинсах и симпатичной блузочке, свежепостриженная, с красивым загаром. И в рюкзачке у меня подарок для Олега – вышитый платочек с инициалами.

Лечу!

Сейчас я его увижу!

На школьном дворе маячила какая-то фигурка. Явно не Олег. Ну, отлично! Еще не хватает, чтобы кто-то нас увидел! С другой стороны, мы же теперь… пара? Но всё равно неприятно.

Особенно неприятно, если это твоя подруга Ева.

– О! Привет! – не обрадовалась я.

– Привет! – так же уныло ответила она.

Надо ее как-нибудь убрать отсюда!

– А ты что тут делаешь?

– Гуляю, – мрачно ответила она.

– А чего ты здесь гуляешь? Иди в парк. Или на Ходынку, там знаешь как здорово стало! Там все сейчас тусуются!

– А ты что тут делаешь? – спросила она.

– Ну… Тоже вот гуляю…

– А чего ты на свою Ходынку не идешь?

О-о-о!.. Как с ней трудно! Сейчас уже Олег появится, а она тут торчит!

– Да я просто мимо шла. Хотела в школу зайти. Смотрю – ты гуляешь. Вот!

– Мимо шла? – Она прищурилась. – Ну и иди!

Я обалдела. Что это с ней? Но главное – сейчас Олег будет здесь, а она – худший вариант из всех свидетелей мира!

И тут он, конечно, появился. Такой… классный, худой, немного сутулый. Шагает быстро, размашисто. Волосы выгорели за лето – ему идет. А-а-а, какой же он клевый! Но он не один.

Это Алиска. Она что, покрасилась? Хотя синие прядки – прикольно. Ей бы даже пошло, если бы не наглый змеиный взгляд. Прямо сгусток высокомерия. Да ну ее!

– О! – сказал Олег. – А вы уже здесь!

Они с Алиской переглянулись и захихикали.

Что происходит вообще?

– Слушайте, – продолжал он. – Какие вы прикольные оказались! Мы даже не ожидали!

Кто «мы», интересно?

– Это же она всё придумала, – он посмотрел на Алиску с гордостью.

Мы с Евой молчали.

– Ну… Эти письма и вообще…

– Письма? – ожила Ева и посмотрела на меня. – Так ты тоже, что ли…

До меня стало доходить. Он писал нам обеим! Тогда при чем здесь Алиска?

– Ну молодцы, поняли! – обрадовался Олег. – Ты писала письма ей. А она – тебе.

Что это? Я писала Еве?

– А вы что же, думали, что я буду всё это делать? По ночам по кладбищам шататься? В крапиву прыгать? Я больной, по-вашему?

Так вот почему он не сутулился на той фотке! Это был вовсе не он, а Ева!

Но я всё еще не верила.

– Слушай, – сказала я, – но ты же не мог… Так нельзя…

– Да ладно тебе! – раздраженно ответил он. – Мы все развлекались, разве нет?

– Не знаю. Я не развлекалась.

– Ну и зря. Было забавно.

Он взял свою Алиску за руку.

– Ну, пока! Зато теперь вам будет о чем написать в сочинении «Как я провела лето».

Это было жестоко. И гадко.

Но самое гадкое ждало впереди. Уходя, Алиска обернулась и помахала нам ручкой:

– Пока-пока! Это кастинг, девочки!

Они ушли. Мы остались с Евой на школьном дворе, нелепые, как две курицы. Только сейчас я обратила внимание, что на ней нарядное платье и туфли на каблуке. Она вообще была вся какая-то новая. Наверное, ее изменила любовь к этому… Даже имени его называть не хочу.

Похоже, мы больше не подруги. И, похоже, я больше не влюблена.

А если я вообще сейчас умру и буду лежать вся в цветах, красивая, как Джульетта? Он хотя бы тогда начнет раскаиваться? Посмотрит на меня, увидит, что на самом деле я была самая лучшая, и подумает: «Какой же я был дурак!» И Алиску свою бросит.

Проблема в том, что я жива и буду жить дальше.

Но как?

18

Это всё Алиска, я уверена. Она им руководит. Я же помню, каким искренним он был, когда мы разговаривали под лестницей!

Я должна с ним поговорить! Я ему скажу всё, что узнала этим летом. И что я его люблю по-настоящему.

Надо, надо, очень надо поговорить. По телефону нельзя, Алиска может быть рядом. И в школе – никак. Невозможно. Я теперь сижу на первой парте, одна. Олег с Алиской – на последней, а Ева в другом ряду. И все мы делаем вид, что друг друга не знаем. Моя главная задача в школе – не смотреть на Олега. Не видеть, какой он красивый и трогательный. Алиска наверняка этого не замечает – что он беззащитный и очень чувствительный. А я вижу. И люблю. Он же не виноват. Это всё она придумала, он сам сказал!

И тут я вспомнила, как он сказал, что тусуется на крыше станции метро «ЦСКА». Пойду туда вечером! Найду его и всё ему объясню. От этой идеи мне стало очень легко. Как будто сломалось что-то важное, красивое, а я взяла и починила. Или просто спасла мир от гибели, пока все спали и не подозревали, что висят на волоске. Нет, это перебор. Возвращаемся к первому варианту.

Я не помню, как пролетел день до момента, когда я начала подниматься на инопланетянскую крышу «ЦСКА». Здесь действительно тусили несколько небольших группок. Такие все… уверенные, яркие. Как Олег.

Его я заметила сразу. Он стоял на самом верху с незнакомыми ребятами. Они что-то смотрели в телефоне.

Поднимаясь, я считала ступеньки. Главное, не думать. Не думать. Шестнадцать. Не думать. Двадцать четыре. Иду, опустив голову. Не думать. Не смотреть. Олег. Олег. Олег. Тридцать одна. Не думать.

Уже почти у цели я заметила на себе чей-то взгляд. Олег? Нет, это парень из другой компании. Смотрит на меня. Я его не знаю, а он смотрит. Побыстрее пройти мимо. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь.

– Олег…

Он обернулся, увидел меня, и его лицо из хорошего сразу превратилось в плохое.

– Ты что тут делаешь?

Теперь и его друзья обратили на меня внимание. Стоят и смотрят.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Слушай, – сказал он таким голосом, как будто куда-то опаздывал. – Тебе надо, а мне не надо. Иди куда шла. Не мешай общаться.

И отвернулся.

Я была готова к такому повороту. Пусть он только согласится отойти и поговорить!

– Олег, слушай. Ну давай поговорим. Ну пожалуйста.

– Слышь, Кравцова! – заорал он. – Отвали уже!

– Ну пожалуйста!

– Ты тупая совсем? Нам с тобой не о чем говорить! Ясно тебе?

И он выматерился. Как-то окончательно, так, что я поняла.

Парни из соседних компаний замолкли и стали смотреть, что будет дальше. Прекрасное кино: «Недотепа и красавчик»! Пространство слишком открытое, мне даже спрятаться некуда.

Я всё еще стояла рядом с Олегом, и это его еще больше разозлило.

– Да свалишь ты отсюда или нет?!

Я очень хотела уйти, как можно быстрее и прямо сейчас, как-нибудь телепортироваться прямым путем в свою комнату, но почему-то всё стояла и стояла. Ужасно.

Друзья Олега смотрели на нас и ржали.

– Твоя бывшая, что ли? – услышала я.

– Ты нормальный? – возмутился Олег. – Да ты посмотри на нее!

И они опять заржали.

– О-па! – раздалось у меня прямо над ухом. – Кто к нам пришел! Кравцова! Не надоело тебе?

Синие волосы. Алиска. Надвигается на меня.

– Ты чего приперлась? Тебе что здесь нужно?

Я молчала. Что говорить-то?

– Ты больная, что ли? Тебе же сказали: ва-ли от-сю-да. Непонятно?

Что она ко мне лезет?

– Слушай, – сказала я ей. – Оставь меня в покое.

– В покое тебя оставить? Ты нарываешься, да? Пошла отсюда!

И она бросилась на меня. Это было так неожиданно, что меня сначала отбросило в сторону, и только потом я поняла отчего. Я упала. Она была как бешеная, нависла надо мной, широко расставив ноги, и вцепилась мне в горло.

– Вали отсюда, овца паршивая! – прошипела она. – Или будет еще хуже! Дошло?

Я кивнула, судорожно пытаясь вдохнуть.

Она отпустила мою шею.

– Пошли, пацаны! – скомандовала она. – Здесь воняет!

Олег обнял ее, и они стали спускаться. Надо встать и уйти отсюда навсегда. Сейчас. Сейчас.

– Вставай!

Тот парень, который на меня смотрел. Руку протягивает.

Я уцепилась за нее и встала. Ужасно болели коленка и локоть. Правильно папа говорит: падать надо уметь.

Я стояла и тяжело дышала. Ощущение было такое, будто из меня выкачали все силы.

– Помочь тебе?

Я молчала. Он ведь был здесь всё это время и видел, что произошло. Ужасно стыдно.

– Так, – сказал он. – Пошли, я тебя провожу.

И мы пошли.

19

По дороге мы разговаривали. Точнее, он разговаривал за двоих, а я молчала, слабо воспринимая его слова.

– Тебя как зовут? Меня – Саша, Александр. Но все зовут меня Шурок. Не помню, когда так получилось. Болит нога? Хочешь, в аптеку зайдем, купим какого-нибудь йода? Нет? Ну ладно. Я здесь редко бываю, иногда тусуюсь с пацанами. Я не тут живу, две остановки на троллейбусе. Или можно одну на метро, но это будет перелет. Слушай, ты уже меньше хромаешь. Проходит? Ну, отлично! Я тут раньше тренировался. Легкая атлетика, потом стрельба из лука… В этом году еще не было тренировок. Может, совсем брошу. Не знаю. А ты классная. Смело так выступила! Я девчонок знаю, они все тихушницы. В лицо никогда ничего не скажут, будут по углам шептаться. А ты – нет. Прямо молодец. Ну ты как? Получше тебе?

Я пожала плечами.

– Вижу, получше. Да не бери ты в голову! Ты же понимаешь, что он урод? И трусливый к тому же. С девчонкой не мог поговорить по-нормальному! Я бы на его месте поговорил, всё объяснил бы.

– Что объяснил бы? – прохрипела я.

Пить хотелось ужасно.

– Ну, что у меня своя жизнь, у нее своя. Что они не пересекаются и не пересекутся. Так бывает. Может, даже прощения попросил бы! А что? Она же будет из-за меня страдать, плакать будет. Это разве нормально? Ну вот… Ты плачешь, что ли?

Вообще-то я не собиралась. Но…

Шурок засуетился.

– А хочешь, мы им наваляем? Запросто! – и он добавил ругательство. Мне обычно это не нравится, а тут я с ним полностью согласилась. Да. Всё так и есть. Моя жизнь теперь укладывается в крохотную и примитивную формулу матерной ругани.

Так мне и надо.

– Хочешь, с нами будешь тусоваться? У нас все нормальные! А хочешь мороженого?

Я проглотила слезы. И вдруг сказала человеческим голосом:

– Хочу булочку-у-у!

Он засуетился.

– Так. Сиди здесь. Не уходи никуда. Я быстро!

Я куда-то села, а он сбегал к ларьку и принес мне пакетик сока и булку. А себе кока-колу. Себе колу, а мне, значит, сок? Он думает, что я ребенок? Но этот Шурок прав, так было лучше всего: хорошо и вкусно. И плакать уже совершенно не хотелось.

Вообще, с головы как будто сняли что-то тяжелое. Если бы сейчас мне кто-то – Шурок, например – напомнил, что еще час назад я была страшно и навеки влюблена в Олега Субботина, я бы даже удивилась – как это возможно? Вот сладкие булочки я люблю. А Олега Субботина и знать не знаю. И лица его не помню. И тощей фигуры. Такой, немного сутулой… И выгоревших на солнце волос… Ой, опять начинается!

– Так ты спортом занимаешься? – спросила я Шурка.

Он чуть своей колой не подавился: надо же – девчонка и правда говорящая!

– Ну да, я же рассказывал.

– Нравится?

– Ну… – он задумался. – Скажем так: мне нужно держать себя в хорошей физической форме.

– Но это всем надо!

– Просто, понимаешь, мы с ребятами задумали создать такое общество, вроде как тайное.

– Это что – декабристы?

Он засмеялся.

– Да нет, не о том. Мы заметили, что в последнее время откуда-то повылезали всякие гады.

– Это как?

– Ну, я не знаю. Может, они всегда были, а мы просто повзрослели и стали замечать такие вещи. Например, вот смотри, девчонка знакомая. У нее отчим. И этот чувак ее ненавидит: чуть что – руки распускает.

– Что-о?

– Ну, бьет ее. И ей даже сбежать некуда. И она терпит, терпит, а потом просто садится в лифт, поднимается на крышу и стоит, думает: прыгнуть или не прыгнуть? А ей четырнадцать лет всего. И главное, этот мужик такой весь из себя правильный, спокойный. Вот куда девчонке деваться?

– И как вы хотите ей помочь?

– Да легко! Прижать мужика и объяснить ему, что не надо вести себя как свинья!