Не плачь Вишнякова Наталья
– Заработал, – честно признался я.
– Вот только не надо! – взбесился монпэр. – Где ты можешь заработать? За какие услуги тебе платят?
Я гордо ответил:
– За съемку!
Пока я ни слова не наврал, но отец явно мне не верил. Зато поверил бы, если бы я ему наплел, что тайно приторговываю наркотиками или еще что похуже. Почему родители всегда так?
– За какую съемку? – не унимался монпэр. – Покажи!
И тут я сдулся. Я понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под какими пытками не покажу отцу видео, которым так гордился.
– Не могу! – заорал я. – Отдал клиентам! Что ты пристал?! Я не вру!
– Я не пристал! – в ответ заорал монпэр. – Я хочу получить правдивый ответ на свой вопрос!
– Деньги мои! Я их заработал! Видеосъемкой!
– Всё! – отец вышел из себя. – Телефон сюда! Быстро! Сегодня дома сидишь! Уроки – проверю! И деньги эти у меня полежат, пока мы не выясним правду!
Я отдал ему телефон. Пожалуйста. Буду «Медного всадника» учить.
Сначала я нервно ходил с книжкой по комнате. Потом сел. Когда доучил до «спешит, дав ночи полчаса», решил прилечь. Глаза сами собой закрылись, и пришло какое-то дремотное состояние – не сон, не реальность. Туман с воспоминаниями. Мне показывали отдельные кадры последних дней: как мы с Петей едем в троллейбусе, как я захлопываю перед его носом дверь подъезда, как я мечусь с камерой по парку… Было даже лицо биологички, которая смотрит на меня так, будто я хороший. И Петино лицо тоже. Стоп. Как он сказал? «Я тебя знаю».
Я включил комп. В этом весь монпэр: телефон он изъял, а комп оставил. И где логика?
Я снова нашел страничку с хештегом #не_плачь.
Странная она, конечно. Не топовая. Но сюда писали люди, которые… которых я раньше не замечал. Которым никогда не смотрел в глаза. И которые мне всегда были глубоко до лампочки. Правильнее – высоко до лампочки.
Вот один писал, как он долго входил в автобус. И в итоге еле вскарабкался, а водитель так разозлился, что не дождался, пока он пройдет по салону и сядет, – газанул так, что парень пролетел через весь салон. Ему было больно и обидно. Урод-водитель наверняка мечтал, чтобы всех похожих на этого чувака топили, как котят, прямо под окнами роддома.
Другой парень писал, что он просто шел к метро, а парни, которые стояли у входа, перегородили ему дорогу и стали его передразнивать. При этом они ржали, как кони. Вот кем нужно быть, чтобы смеяться при виде человека, которому так тяжело идти и так тяжело жить? Они хоть знают, что ему еще и больно?
Там были такие истории, что я за голову схватился. Один парень написал, что его маме всю жизнь говорили: она сама виновата в том, что он такой. И он решил во что бы то ни стало доказать ей, что это не так. И выжить, и стать врачом или ученым, и всем сказать – всей своей жизнью сказать: нате, смотрите, моя мама родила не никчемного урода, с которым промучилась всю жизнь, а нормального человека, который помогает другим людям оставаться здоровыми.
И еще было одно письмо, я даже задергался, так это было похоже на моего соседа Петю. Он там писал про свою жизнь до болезни, про то, что он чувствует сейчас. А я раньше думал, что такие люди не могут ничего чувствовать, что они… я не знаю… бракованные, что ли.
От всего этого в голове появились мысли, которых раньше там не водилось. Ведь я был таким же быдлом, совсем недавно, и если бы Петя не переехал в наш дом, наверное, таким бы и остался! И мне стало страшно – насколько близко просвистела эта убийственная, нет, убивающая перспектива остаться уродом со слепыми мозгами.
18
– Ты понимаешь, о чем ты говоришь? Я скоро превращусь в отвратительное существо. Я буду задыхаться, отплевываться, давиться собственной слюной!..
– Слушай, я читал.
Он запнулся.
– Читал? Зачем ты об этом читал?
– Чтобы знать. Ты же ничего не говоришь.
– Ну и отлично. Скоро ты всё это увидишь. Прямо в режиме реального времени.
Он как будто наслаждался тем, что говорит ужасные вещи. Как будто ему было от этого весело.
Но я же видел, что он чуть не плачет.
– Я скоро, – шепотом сказал он, – перестану разговаривать. Не смогу.
Я нацепил маску простофили и начал бодрую речь:
– Ну и что? Подумаешь! Не страшно!..
Но он меня оборвал:
– Не надо этого. Пожалуйста.
И я действительно понял: не надо.
И сказал:
– Давай тогда сейчас поговорим. Пока можем.
И мы стали с ним разговаривать.
19
Сначала я думал, что Петя – он как Стивен Хокинг. Но выяснилось, что у них совсем разные диагнозы. Этих диагнозов оказалось так много! Я задумался: если есть такие болезни, значит, есть и люди, которые ими болеют? Много людей? Почему же я раньше их совсем не видел? Странно.
Я набрал в строке поиска: «Рефлекторная симпатическая дистрофия». Немного почитал и пошел на кухню водички попить. Это кошмар, просто кошмар какой-то. Получается, человек живет себе, живет, потом – бац! – и начинает умирать. Причем не сразу весь, а по частям. И он всё понимает.
Я вернулся к компу и стал лихорадочно вбивать: «Лекарство от рефлекторной симпатической дистрофии», «Средство от рефлекторной симпатической дистрофии», «Как вылечить рефлекторную симпатическую…»
Не знаю, о чем я думал. Наверное, мне показалось, что все – Петя, его мама, врачи – они просто не умели правильно искать. А я сейчас качественно погуглю и отыщу – из-под земли достану! – это проклятое лекарство!
Естественно, ничего я не нашел. Никакого лекарства. В это сложно поверить, но его нет.
20
Во-первых, оказалось, что Петя – умный. Я бы мог сказать: неглупый, но он действительно умный. Во-вторых, он мне рассказал немного про свою прошлую жизнь. Что раньше он жил не здесь, и у него была семья, и всё было хорошо. Он ходил на карате и на шахматы, у него был мощный телескоп, и можно было смотреть на звезды во всех подробностях. В школе всё было отлично, учился без напряга, два раза в неделю еще к нему приходил учитель английского. Все в семье знали, что он вырастет и станет инженером или математиком. Не пропадет, в общем.
А потом он заболел. И родители почти сразу стали его… не стесняться, нет, но как-то вычеркивать. Он так и сказал: «вычеркивать», и я сразу понял, о чем он. Им предложили поехать в Москву, на консультацию – но они знали, что надежды нет никакой, и всё тянули, тянули. У него ведь еще брат и сестра младшие, ими тоже надо заниматься.
И он понял, что ничего не будет. Не сразу понял, постепенно.
Тогда появилась тетя. Однажды вечером она пришла к ним домой, заперлась с родителями на кухне. Они там бубнили полночи, а на следующий день ему сказали, что он едет с теткой в Москву и теперь будет там жить. Ну вот… Они приехали и живут.
– Тут лучше, гораздо. Если сравнивать с тем, когда я был здоровым, тогда хуже, да. Но больному мне лучше здесь.
И я тоже это понял безо всяких объяснений.
– А тетя Лена – она очень хорошая, – добавил Петя. – Носится со мной, по врачам возит. Не дает мне себя жалеть. Растяжкой со мной занимается. Витамины, лекарства… Она говорит: «Раз в истории было два человека, сумевших с таким диагнозом прожить нормальную человеческую жизнь, значит, и третий сможет, надо только захотеть». Я сначала, когда только сюда переехали, не очень хотел. А теперь хочу.
– Знаешь… Я тут услышал случайно, как она с тобой разговаривает…
Он поднапрягся.
– Что ты слышал?
– Ну… Она грубо с тобой обращается. Как будто ты не человек…
– Что именно она сказала?
– Ну… Я точно не помню… Типа, ты невоспитанный…
Он немного подумал. И произнес очень отчетливо:
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
И нашлось еще кое-что в том нашем разговоре, что меня слегка подрубило. Он сказал: «Это хорошо, что мама меня не видит. Ей было бы плохо».
А я подумал о своей маме. Ведь ей-то не стало бы так уж плохо при виде меня? Или стало бы?
21
И снова шакшука
Утром я встал не на обычные сорок две, а на двадцать пять минут раньше. Решил все-таки довести шакшуку до совершенства, и пусть тот парень в клетчатой рубашке обзавидуется. Правда, готовил-то я по его рецепту, хоть и сильно измененному: в нашем российском холодильнике другой набор овощей, чем в его английском. Ну и шпинат я не очень люблю.
Да, получился шедевр. Жаль, что монпэр не вышел к завтраку. И потом не вышел, когда нужно было выезжать. Мне стало неудобно перед Петей, что я не могу его сегодня подвезти. Вот я и выскочил пораньше. Очень тихо прошел мимо их двери и сломя голову помчался по лестнице, чтобы не ждать лифта и не столкнуться случайно с Петей. Потому что тогда – здравствуй, троллейбус, здравствуй, людская доброта, а я этого второй раз не перенесу. От одной мысли об этом я превращался в свирепого викинга, опившегося настойки из мухоморов (неподтвержденный исторический факт). Мне хотелось орать во всю глотку и что-нибудь жестоко ломать голыми руками.
Я так ускорился, что пешком добрался быстрее, чем обычно на троллейбусе. И подумал: чего я сразу в школу пойду. Купил банку колы и творожный сырок. Сел на скамейку во дворе и стал думать. Не специально, само так получилось.
С отцом мы не ссорились ни разу в жизни. Поэтому я совершенно не понимал, что теперь делать: идти просить прощения, что ли? Но я же не маленький. И потом, это он со мной ссорился, не я. Я вообще ничего плохого не совершал, наоборот, сделал первый шаг к самостоятельности, к своему будущему заработку. А он мне не поверил. И телефон еще отобрал. Поэтому лучше выждать, может, он сам прощения попросит.
В голове быстро нарисовалось мрачное кино: монпэр так и не прощает меня, я убегаю из дома, взяв с собой только камеру и штатив. И комп, пожалуй. Скитаюсь. Потом мне удается прибиться к маленькой, но подающей надежды кинокомпании. Я подметаю пол, подаю кофе, заказываю по телефону такси для режиссера. Никто меня не замечает. Но однажды, когда собираются снимать важнейшую сцену со специально приглашенной из Голливуда звездой, неожиданно заболевает оператор. Что делать? Все мечутся по павильону в панике, режиссер рвет на себе волосы. И тут выхожу я: «А давайте я сниму!» – «А разве ты сможешь?» – «Да! Я уже снимал когда-то…» Делать нечего – и я становлюсь за камеру. Сцена отснята. Когда режиссер начинает отсматривать материал, оказывается, что я снял на редкость хорошо. Он в изумлении жмет мне руку: «Отныне я буду снимать свое гениальное кино только с тобой!» Голливудская звезда отбывает обратно в Голливуд со словами: «Я расскажу всему Голливуду об этом необыкновенном операторе! Гуд-бай, Влад Веревкин, мы еще увидимся!» Первый оператор выздоравливает и увольняется – пусть дальше снимает Влад, у него получится лучше. Следующий свой фильм режиссер снимает уже со мной официально. Потом приходит приглашение из Лос-Анджелеса: звезда сдержала свое слово, и теперь весь Голливуд борется за право поработать со мной… Через десять лет я, прославленный оператор, приезжаю на родину проведать отца. Звоню в нашу дверь, и мне тут же, как будто всё время ждал меня у двери на тумбочке, открывает седой, сгорбленный монпэр. Он заключает меня в свои объятия: прости, сын, как же я был неправ и как я жалею о нашей ссоре! Вот, забери свой телефон! И этот конверт – видишь, я сберег твой первый гонорар! И мы идем на кухню, и я готовлю шакшуку, ведь отцу с тех пор никто завтраков не готовил. И тогда он мне говорит:
– Опа! Влад, ты, что ли?
Оборачиваюсь: Вэл.
– Ты что здесь делаешь?
– Я здесь живу. А ты что здесь делаешь?
– Просто сижу, – мрачно сказал я и метнул пустую банку в мусорку.
– Ты в школу идешь?
– Иду.
– Тогда пошли, – сказал Вэл.
– Классно, что я тебя встретил, – продолжал он. – Есть разговор.
– Да?
– Да. Я вижу, ты всё время с этим новеньким инвалидом возишься…
– Я? Да я…
– Я понял. Тебе его поручили.
– Да, – сказал я. – Всучили буквально. Чтобы я с ним возился.
Это было совсем не так, но Вэлу об этом знать не обязательно.
– Ты уже придумал, как от него отвязаться?
– Зачем? Нет, пока нет.
И добавил зачем-то:
– Я работаю над этим.
Вэл оживился:
– Хочешь, вместе поработаем?
О чем это он? Но я сделал вид, что понимаю его, как никто на свете:
– Я справлюсь. Хотя идея клевая.
– Ну а я о чем? Сможешь сегодня поснимать? Только не вечером, а днем.
– Наверное. Я с отцом в контрах, надо посмотреть, как он.
– Тогда я тебе часа в четыре наберу, окай?
– Окай, – автоматически ответил я, думая только о том, успею ли я после школы поставить камеру на зарядку. О том, что мой телефон лежит где-то, куда его положил монпэр, я не вспомнил.
Точнее, вспомнил, но через секунду.
– Да, кстати, – сказал Вэл. – Мы выложили видео. Я тебе утром ссылку на телефон кинул.
Это была катастрофа.
22
– Объясни мне, что это? Вот такое кино ты смотришь?
Опоздал. Хотя и не выдержал, сбежал домой после четвертого урока: вдруг монпэр уехал на работу, а мой телефон лежит у него на видном месте? Но нет. Пришло сообщение, он открыл ссылку и посмотрел наше видео. Ничего не понял, но разозлился здорово. Я его таким злым вообще никогда не видел.
Понятно, надо делать вид, что я ни при чем.
– Да я не знаю, что там за ролик. Мне друг прислал…
– Почему именно тебе?
– Не знаю я!
– И зачем? Вот скажи, зачем? Чтобы ты порадовался? Или так теперь принято развлекаться у подростков?
– Да не знаю я ничего!
– Не знаешь? Что-то я сомневаюсь, что ты действительно ничего не знаешь!
Я молчал, смотрел в никуда.
– Ты вообще понимаешь, к чему приводят такие вот ролики?
Я молчал.
– А я тебе отвечу. Вот это всё – уголовно наказуемые действия. Покушение на жизнь человека. Суд, колония, сломанная судьба. И судьбы ломаются отнюдь не у тех, кто всё это придумывает. И не у тех, кто вербует исполнителей. А у таких вот ребяток, твоих ровесников.
– Может, это актеры? – вырвалось у меня.
– Вряд ли.
– Да почему? Ты же не знаешь!..
– Профессиональные актеры сыграли бы всё это красиво. И драку бы поставили по законам сцены. Понимаешь? А здесь всё как-то корявенько, как в жизни. И снято криво-косо…
– Нормально снято! – взбесился я. – Человек старался, а ты!..
– При чем тут «старался»? – обалдел монпэр. – Тут человека избивают, а ты рассуждаешь, как это снято! Что у тебя с головой?
– У меня нормально с головой! А ты никому не веришь! Это у тебя с головой не всё в порядке!
– Да просто я разбираюсь в жизни! И тебе не позволю смотреть такие ролики и во всё это ввязываться!
– Почему ты всё время врешь?! – завопил я, уже не контролируя себя.
– Когда это я врал? – возмутился монпэр.
– Да всё время! Ты думаешь, я не знаю, что ты к маме ездишь? И потом напиваешься, и ходишь здесь… пылесосишь…
– Что-о-о-о? – заорал на меня отец. – Что ты несешь? К какой маме я езжу? Я даже не знаю, жива она или нет!
И тут из меня полились слезы. Как будто он снова меня обманул. Я ведь правда думал, что он встречается с мамой. Ну и пусть втайне от меня, зато она где-то есть. А теперь выясняется, что ее, может, и вовсе нет нигде. И нет никакой возможности отыскать, раз уж даже отцу это не удалось.
Я попытался размазать слезы по щекам, но их было слишком много, и я никак не мог их остановить. Поэтому я схватил со стола свой телефон и просто выскочил к себе в комнату. С адским грохотом захлопнул за собой дверь. И снова разревелся – вспомнил, как несколько дней назад гремели у меня за спиной петарды и к чему это привело…
Отец не пошел за мной и не стал продолжать разговор.
Я даже подумал: может, пролежать на диване до вечера и не ходить ни на какую съемку? Ребята поставили к этому видео хештег #справедливость. Но я так и не понял, почему. Точнее, я понял, что это идея будущего фильма и что в конце концов все всё поймут. А пока надо делать свое дело – снимать ролики и получше прятать гонорары.
Вот да. Потом, в конце, отец поймет, как он ошибался: ему, художнику, не удалось отличить действия по сценарию от лайфа. Я так сниму, что ему понравится. И тогда скажу, что это сделал я, его сын, которого он считал ничтожеством.
Комп был включен, когда на почту мне капнуло письмо. Адрес отправителя начинался на kaver. Знакомый какой-то адрес. Но мне совершенно некогда было его читать – позвонил Вэл. Я увидел только, что к письму прикреплена какая-то фотография, и побежал на съемку. Всё равно это спам, наверно.
– Куда сегодня? – я старался всеми силами показать, какой я бодрый и готовый к работе.
– Сегодня здесь будем снимать, – Вэл махнул рукой в сторону торца нашего дома. Окна в ту сторону не выходили, да и машины не парковались, потому что деревья мешали. Место было нехоженое, необитаемое. Да, здесь достаточно тихо, можно снимать.
Я деловито кивнул Вэлу:
– Нормально!
И стал устанавливать штатив.
Мы уже все перемерзли, когда вдалеке показалась одинокая фигура. Ага, вот и наш новый герой! Интересно, кто это будет, что придумали ребята? Какой-нибудь противный мутный дядька? Патлатый сисадмин в наушниках? Фантазия моя сегодня дремала. И еще перед глазами стоял странный хештег #справедливость. При чем тут она? И в чем справедливость, если трое подростков бьют прохожего? Они же не защищают девушку от хулиганов, не требуют извинений от мужика, который нахамил женщине, не мстят обидевшим старушку. Если бы я писал сценарий, я бы обязательно показал сначала, в чем провинились эти люди, которых потом подкарауливают на узенькой тропинке. Надо будет с Вэлом на эту тему поговорить.
– Идет! – Вэл сказал, как команду дал.
Они с Шурком и Маринкой тут же натянули на лица черные балаклавы.
– Возьми! – Вэл протянул мне такую же.
– Зачем?
– Надень! Быстро!
Я послушался. В конце концов, он – режиссер.
Заодно я надел наушники. Я понял, что меня сбивало с рабочего настроя первые два раза. Звуки. Они мешали мне сосредоточиться на картинке, потому что все, по ощущениям, звучали как один большой омерзительный плевок. Но если заткнуть уши, можно думать только о кадре. И главное – потом у меня будет меньше тяжелых мыслей.
Я надел наушники и настроился на свой любимый «Сплин».
Фигурка всё приближалась и приближалась, как-то преувеличенно медленно, и по мере ее приближения я всё больше позволял себе ее узнать. То есть я сразу почуял что-то знакомое – нелогичную пластику, дерганую походку, – но не разрешал себе поверить в то, что действительно узнал этого человека.
И вот он подошел совсем близко. Я оторвался от видоискателя: зачем он здесь? Это ошибка! Надо срочно его увести отсюда!
– Вэл, погоди… – начал я и сдернул наушники.
Но Вэл уже подошел к Пете вплотную.
– Пришел?
– Пришел, – спокойно ответил ему Петя. – Сразу, как ты позвонил.
Значит, нет никакой ошибки? Вот зар-р-раза! Что делать-то? Я потом только понял, что забыл включить камеру. Совсем. Вот так, непрофессионально.
– А ты знаешь, зачем мы тебя сюда позвали? – с угрозой в голосе спросил Вэл.
Я оглянулся. Маринка с отсутствующим видом что-то жевала и копалась в телефоне. Шурок вообще сидел на каком-то ящике.
Но у Вэла вид был безумный. Он явно хотел запугать Петю. Бить его, что ли, собирается, как тех, остальных?
Я совершенно точно знал, что Петя – не актер. И не каскадер, который за небольшие деньги согласился изобразить избитого. Значит, и те люди – они тоже просто люди? Зар-р-раза!
Я осторожно отсоединил вторую камеру от штатива. Придется им пожертвовать – двоих я на себе не вынесу. Хотя… Я соединил три ноги штатива в одну, замахнулся и с силой толкнул Вэла в плечо. Удар получился что надо, он отлетел метра на два и сразу сел на землю, держась за ушибленное место. Или даже сломанное, мне всё равно.
Вэл еще летел, а я уже бросил штатив и схватил Петю под мышки:
– Бежим! Петя, бежим отсюда!
У Вэла был оглушенный вид. Но я понимал, что это ненадолго. Сейчас они все, как в замедленной съемке, начнут играть каждый свою роль.
Вот сейчас он им скомандует, и…
– Тупица! – заорал Вэл. – Я же тебе хотел жизнь облегчить! Хотел очистить нашу территорию!
Это он мне? Ладно, потом разберемся.
Я тащил Петю изо всех сил. «Летела жизнь, мелькали этажи, навстречу тем, кто превратился в тень, летела так быстро и нелепо, горел табак, становился пеплом и падал вниз, куда летела жизнь». Мне кажется, я никогда так не напрягался. Это было, как… Ну, не знаю… Как на войне. Я тащил его в наш двор, где свои, где нет этих отморозков, где Брысик… Нет, Брысика там нет, что это я. Я тащил его и орал что-то, не помню что. «Крутился шар, давая миру шанс. Летело всё, набирая скорость, теряя счет и вырывая с корнем». И мы действительно очень быстро оказались во дворе, хотя до подъезда было еще идти и идти, и тут откуда-то сбоку вдруг вылетела машина, и я подумал: «Не хочу!» Машина, вильнув, ударила нас по касательной, боком, и тут я его наконец отпустил, и он тихо лег на землю – просто стек вниз. А я стоял, задыхаясь, то сгибаясь в три погибели, то распрямляясь во весь рост, и смотрел наверх, на потемневшее зимнее небо, на одну-единственную звезду, которая мерцала из-за закрывающих ее облаков, и дышал, дышал, дышал всем телом.
Я весь превратился в дыхание и оттого немного оглох. Во всяком случае, я не слышал, как из подъезда шумно выбежала обычно тихая Елена Геннадьевна, как она с Сергеем Палычем, одиноко слонявшимся по двору, и еще каким-то соседом поднимала стекшего к моим ногам Петю, как его внесли в подъезд. Зато когда я немного продышался, то понял, что произошло: я спасся, потому что мне очень хотелось жить, а основной удар машины пришелся на Петю, которого мне было не жалко, потому что это был не я. И теперь он наверняка погиб, ведь он такой хрупкий, а я жив и буду жить, и, наверное, буду жить долго. Ноги понесли меня домой, я шел, всё такой же оглохший, и наконец пришел. И прямо в прихожей, не закрыв входной двери, сам стек на пол, превратился в мутную лужу, грязную, бесцветную, отвратительную для всех.
23
Без завтрака
Лучше бы я не просыпался. За окном было еще темно, и надо было вставать, чтобы приготовить хоть какой-нибудь завтрак. Хотя нет, можно еще полежать, ведь сорок две минуты теперь сократились до двадцати пяти, спасибо парню из телевизора.
Хотелось пить.
Монпэр разговаривал по телефону. Он уже не тянул гласные, говорил нормальным человеческим голосом, но шепотом. И почему-то прямо у меня в комнате.
– Ты понимаешь, что это я виноват? Потому что я! Вот именно потому что не знал! Что значит: ничего страшного?! Да, никто не умер! Но это не главное!
Умер. Да. Я вдруг вспомнил всё, что произошло с нами вчера, и как мы бежали, и безумные фары машины, и как я выжил, и как Петя лежал на асфальте…
Теперь меня ненавидят все. От этой мысли я отшатнулся, как от удара, задергался, и монпэр тут же бросился ко мне:
– Проснулся? Наконец-то! Пить хочешь?
Я кивнул, не глядя на него. Он принес стакан воды, и я жадно выпил его до дна.
– Можно еще?
Монпэр побежал на кухню.
Я попытался встать – надо же идти завтрак готовить. И не смог. Отдирал голову от подушки, и голова взрывалась, болела, как еще не болела ни разу в жизни. Это было похоже на то, как если бы на открытую платформу поставили шкаф со стеклянной посудой и на большой скорости пустили бы по рельсам поезд – так всё во мне дребезжало на разные голоса. И кое-что уже разбилось, рассыпалось осколками.
– Лежи! Лежи! Не надо вставать!
От одного простого движения стало ужасно жарко. Почему? Я закрыл глаза. Спросить про Петю? Зачем, если и так всё ясно?
– Завтрак…
– Какой завтрак? – заволновался монпэр. – Ты хочешь поесть?
– Мне же надо готовить завтрак… Двадцать пять минут…
Но отец не оценил, а почему-то испугался и весь сморщился:
– Не надо никакого завтрака! Вечер уже!
Вечер? То есть я совсем немного проспал? Вот почему так болит голова!
– А завтра?
– И завтра не надо! Тебе надо лежать! Спать побольше!
– Я уже спал.
Отец подтвердил преувеличенно бодро:
– Да, ты молодец, заснул богатырским сном! Ведь это ж надо – целые сутки проспать!
Сколько?
– Какие сутки?
– Обыкновенные. Но это нормально. Ты же болеешь. Надо теперь лежать и спать.
Я болею?
Это даже хорошо. Болезнь – уважительная причина, чтобы не думать о Пете и о том, как я встречусь лицом к лицу с Еленой Геннадьевной, что я ей скажу и что она скажет. Хорошо!
Я еще попил и снова заснул. Была ночь. Монпэр спал на полу у моей кровати, положив руку под голову. Осторожно, чтобы случайно не повернуть голову так, что она опять задребезжит изнутри, я встал. Подошел к окну. Звезда всё так же была видна на темном и глянцевом от мороза небе, но я ее не узнал среди десятков других зимних звезд. Я вообще в созвездиях не очень. Жалко. Надо будет потом разобраться.
Я спокойно смотрел на небо, пока оно смотрело на меня. Но если я мог бы смотреть на него до самого рассвета, то оно, как мне показалось, быстро оторвало свой взгляд от меня. И правда, во мне мало интересного: стоит чел в трусах у окна и неподвижно пялится в одну высокую точку. «Не всё ли равно на глупую рифму, когда на всех парусах по десятибалльной шкале идешь к красивому рифу. Волны поют…» Да и не только с небесной точки зрения во мне нет ничего интересного. С этим тоже надо будет потом разобраться… А сейчас мне ни о чем не думается, я выспал все мысли и чувствую себя приятно пустым. Мне всё нравится и кажется новым.
Я оторвался от неба и посмотрел на наш двор, расчерченный аллейками и тропками, с большой клумбой посередине. Когда-то давно, еще во время войны, в центр двора попала бомба. От ее удара в земле образовалась воронка. И тогда на этом месте решили устроить клумбу. За ней до сих пор всем двором ухаживают. Даже монпэр как-то по весне вскапывал ее по просьбе старшей по дому.
Читать бесплатно другие книги:
