Не плачь Вишнякова Наталья
Мама всё время спрашивает, что я хочу. Поесть или надеть. Как будто это так важно! Мне всё равно чаще всего. «Что тебе подарить на день рождения?» А мне ничего не надо. У меня всё есть. И я ни о чем не мечтаю, совсем. О чем можно мечтать в такой ситуации?
Иногда ужасно хочется выйти на улицу, но для этого надо ждать, когда папа придет с работы. Я уже слишком много вешу, мама не справляется. В выходной тоже есть шанс выйти погулять. Я бы, конечно, хотел всё сделать сам, но не могу без помощи съехать по пандусу. Плюс боюсь упасть – даже в мыслях это выглядит не очень. Может быть, меня еще начнут жалеть – а я не люблю этого. Хотя, честно говоря, меня никто еще никогда не жалел. Во всяком случае, я не слышал.
Иногда смотрю телевизор. Мне нравятся передачи, в которых ведущие убеждают жить полной жизнью – красиво одеваться, путешествовать, чем-то увлекаться. Жалко, что это не имеет ко мне и к моей семье никакого отношения.
21
Письма шли и шли, с каждым днем всё больше, и мы с Алексеем работали, как две печатные машинки. Надо ответить каждому и сделать так, чтобы человек понял, что он не один. Его слушают и понимают.
Еще я долго думал над тем, что мне сказал Алексей. Моя Мечта Ивановна – это на неделю или на всю жизнь? Пока что мне кажется, что ее хватит до самого совершеннолетия. Или даже больше.
Я давно, полгода или год назад, понял, что мало мечтать о том, чтобы стать классным поваром. Вкусная еда – это всегда радость. Для голодного человека всё переворачивается вверх дном. Ему может показаться, что его никто не любит, что все его забыли, что он плохо выглядит или что он неудачник по жизни. Но вот его угостили пирожком, налили горячего чая, и мир играет уже другими красками, у него полно друзей, ему идет эта новая рубашка и всё у него получается как надо. А если это полноценный обед, то вообще можно горы свернуть.
Хотя и здесь всё не так просто. Ведь не вся еда на свете вкусная. Есть и такая, от которой начинается депрессия. Это бабушка на себе проверила. Недавно ее позвали в гости, где угощали не очень свежим пирогом из нашей кулинарии и старыми заветренными конфетами. Когда бабушка вернулась, ей не хотелось петь и читать мне вслух «Маленького лорда Фаунтлероя», как бывает обычно. Она без сил легла на диван и лежала до самого вечера с пультом от телевизора в руке. Оказалось, что и общение не задалось: хозяева всё время говорили гадости о своих знакомых и рассказывали бабушке, что и почем они купили. Тоска, одним словом, с какой стороны ни посмотри.
Бабушкины гости обычно уходят домой сытые и веселые. Вот и получается, что у хороших людей хорошее угощение. Чтобы по-настоящему вкусно готовить, нужно для начала стать хорошим человеком, а параллельно овладеть искусством приготовления пищи. Тогда поест человек – и настроение у него сделается лучистое. Потянется один луч, другой – и вот уже мир становится красивее и светлее.
Словом, я должен так накормить человека, чтобы ему захотелось пойти и посадить дерево. Или купить какой-нибудь старушке торт. Или написать краской на асфальте «Я тебя люблю». Сочинить стихотворение. Позаниматься спортом. Взять собаку из приюта. Да мало ли дел на свете, которые изменят жизнь к лучшему!
Я надеялся, что праздник, который мы затеяли на газоне между корпусами больницы, поможет ребятам понять, чем желание или тем более проблема отличаются от настоящей, грандиозной, ни на что не похожей мечты.
В день нашего праздника мне оставалось только удивляться, как быстро забываются все глупые больничные правила. Они лопались одно за другим, как мыльные пузыри.
Например, если ты попал в больницу и хочешь выйти погулять, тебе нужно понимать, что можно и чего нельзя. Можно медленно катить по аллейке. Нельзя заезжать на газон. Можно разговаривать, но тихо. Петь нельзя. Можно останавливаться, если ты находишься на дорожке, но только по делу, иначе ты будешь мешать проезду других людей. Нельзя выкатить свою коляску на газон и постоять некоторое время, дыша воздухом, – от этого газон портится. Можно гулять одному. Нельзя собираться в группы – просто негде. По той же причине нельзя играть в мяч или в тарелку. Зато можно сколько хочешь смотреть на больничные газоны в окно.
Пока я лежал в больнице, мне это до того не понравилось, что я вообще не хотел гулять. Но у нас на празднике всё было можно, на газоне расположились множество людей, коляски ездили туда-сюда, родители оживленно переговаривались. Я даже зажмурился, столько вокруг оказалось знакомых лиц: пришел почти весь мой класс, кроме Субботина и его Алисы, классная руководительница Елена Аркадьевна и даже директор нашей школы. Приехал на денек из псковской экспедиции дядя Игорь. Знакомые медсестры и санитарки в этот день казались совершенно другими, счастливыми людьми. То и дело на секунду из толпы появлялись папа или Валерий – они здорово руководили всем происходящим. Особенно мне понравилось, что все стояли там, где хотели, и никто никого не строил. Одна санитарка попыталась было расставить всех по линейке и освободить лучшее место для главврача, но папа быстро ей объяснил, что праздник затеян не для главврача, а совсем наоборот – для пациентов детского возраста. Она вроде бы не обиделась. Просто отошла в сторону.
Я поначалу чувствовал себя немного разбитым. Второй день пытаюсь дозвониться до Алексея, а он трубку не берет. Утром звонил ему – тишина. Потом пришло сообщение от Инны: «Извини, Костя, Алексей сейчас не может говорить». Я не понимал, что это значит. И от этого волновался еще больше.
Праздник начался внезапно, без объявления. На лужайку вышел папин знакомый цирк: дрессированные пудели прыгали через обручи, гусь командовал лисой, медведь танцевал «Барыню», умный попугай разговаривал с публикой. Клоуны выполняли особую роль – они подходили к зрителям, здоровались с ними за руки, обнимали, фотографировались, тормошили слишком замороженных. Трудно было не улыбнуться в ответ таким добрым, благодушным существам. Зрители, поначалу немного неуверенные, постепенно расслаблялись и чувствовали, что в их скучной больничной жизни происходит что-то невероятно важное, редкое, удивительное. И я чувствовал то же самое. Хотя я не очень внимательно смотрел представление. Мне всё время хотелось оглядываться назад, чтобы посмотреть на человека, который с утра помогал мне с коляской.
Мои одноклассники тоже не стояли на месте, они раздавали зрителям воздушные шарики.
Ко мне приблизилась связка разноцветных шаров, такая огромная, что, казалось, они двигаются сами по себе.
От связки отделился оранжевый шарик и поплыл ко мне.
– Привет! – закричал он Юлькиным голосом. – Держи!
Из гущи шаров вынырнуло знакомое веснушчатое лицо, такое красивое, такое веселое… Увидев его, я страшно обрадовался, что мы сейчас все вместе, на одной лужайке между больничными корпусами.
– Юля, познакомься, – представил я человека, который во время всего праздника стоял за моей спиной. – Это Владик, мой брат.
22
Юлька посмотрела на Владика, Владик посмотрел на Юльку, и между ними забилось высоковольтное электричество. Аж затрещало! А я даже не огорчился, даже погордился за Владика, ведь он мой брат, и было бы обидно, если бы он не понял, какая Юлька классная. Может, теперь она перестанет по любому поводу коситься на Субботина. В общем, пусть это буду не я, а Владик.
Прямо на глазах я становился таким мудрым, что и не описать.
А праздник между тем продолжался. Клоуны и клоунессы стали разносить угощение: пироги, пирожные и фрукты. Это Валерий с кем-то договорился, я знаю.
Нам с Владиком тоже дали по тарелочке. На моей лежал аппетитный капкейк с розовой шапочкой. Я ему обрадовался, как родному, ведь за последний месяц он буквально стал моим талисманом. Даже не смог съесть его от волнения, так и сидел с бумажной тарелкой в руке, уставившись на его ровную розовую шапку.
Я ощущал себя взрослым и необыкновенно счастливым. И все вокруг, как мне казалось, были счастливы. Но вдруг среди оживленных и как будто проснувшихся лиц я заметил одно нерадостное. Это был мой знакомый из больничного коридора, тот самый парнишка, с которым я когда-то пытался познакомиться.
– Я скоро вернусь! – крикнул я Владу и Юльке, хотя они, похоже, успели забыть о моем существовании.
– Привет! – сказал я грустному парнишке, подъезжая поближе. – Помнишь меня? Я Костя.
Выражение его лица стало меняться прямо на глазах, как будто включили горелку и постепенно увеличивали огонь: началось с малого сияния, но чем больше он узнавал меня, тем больше оживал.
– П-п-привет! – ответил он, и я вновь удивился птичьему клекоту, который он издавал. – Я М-м-миша… Я т-т-тебя помню…
– Тебе нравится? – спросил я.
– Д-д-да, – сказал он, – с-с-собачки очень умные…
Потом, медленно загружая слова, он поведал мне, что лежит в этой больнице уже второй месяц, что ему ужасно скучно, что он прочитал все книги в больничной библиотечке, что ему совсем не с кем поговорить и что он хочет стать надежным бортмехаником или великим авиаконструктором.
Парень был просто золото. Мне как-то сразу стало весело, и я подумал, что надо бы Алексея с ним познакомить, когда он вернется. С Мишей было так же легко, и оттого всё время хотелось с ним разговаривать.
– Ты не против, – начал я, пугаясь собственной смелости, – если я буду иногда навещать тебя здесь? Мне кажется, это можно будет устроить. Мы сможем вместе гулять…
Он задумался:
– А нам р-р-р-разрешат?
«Бедный парень, – подумал я. – Наверное, ему всё время всё запрещают». Мне захотелось его обнять, но не просто как друга или брата, а как-то охватить его коконом своих рук, спрятать там, помочь ему не бояться. И я твердо решил, что уговорю своих взрослых привозить меня к Мише как можно чаще. А пока я сделал простую вещь – протянул ему тарелку с розовым капкейком. По краешку бумажной тарелки тянулась надпись: «Кулинарная школа Джейми Оливера».
– Возьми, брат, – сказал я ему. – Вот увидишь, он принесет тебе счастье.
23
Как только мы приехали домой, я бросился к компьютеру и начал звонить Алексею. Мне не терпелось рассказать ему всё, как было, пока еще картинки праздника сменялись у меня перед глазами и не превратились в одно застывшее воспоминание.
Долго никто не подходил. Наконец экран ожил. Но вместо Алексея на экране появилась Инна, расстроенная и хмурая.
– Костя? – спросила она, хотя и так было понятно, что это я.
– Да. А где Алексей? Мне нужно столько ему рассказать!
– Алексей не может подойти.
Что это значит? С момента нашего знакомства никогда не случалось такого, чтобы он не мог подойти. Я в одну секунду позабыл все заготовленные заранее слова. Сейчас самым важным было найти Алексея, посмотреть ему в глаза, услышать его голос.
– Где он?! – я, кажется, закричал.
– Костя, Алексея сегодня прооперировали.
В сердце стало гулко, как внутри колокола.
– Он… Он жив? – спросил я, от страха изо всех сил вцепившись в подлокотники своего кресла. Мне казалось, что я весь скукожился до размеров грецкого ореха.
– Жив, конечно, жив! – воскликнула Инна и хрипло закашлялась.
Грецкий орех раскололся, и я снова стал собой. Я задышал.
– А когда сможет ходить?
– Пока ничего неизвестно, Костя.
Ее позвали, и она поспешила со мной попрощаться:
– Ему что-то передать?
– Нет, я попозже перезвоню, – сказал я, давясь от горлового спазма. – Хотя… Передайте ему, что они все улыбались.
Передо мной угасал экран, а в серванте стояла матрешка, которой я так долго доверял свои главные мечты. Всю мою жизнь она была моим личным хештегом #не_плачь, и я чувствовал, как она смотрит мне в спину своими нарисованными глазами, будто просит: «Поговори со мной!» Но я не мог говорить, потому что спазм в горле наконец сделал свое черное дело, и я заплакал. Было удивительно и ново, и очень, очень больно. Лицо всё сморщилось, как будто захотело вывернуться наизнанку, в голове поселился чужой и не подходящий ей по размеру туман. Я думал прекратить это и попытался стереть свои дурацкие слезы, но в итоге только размазал их по лицу безобразными звериными движениями. Я выл и сморкался одновременно, и мне не становилось легче, и хотелось еще больше выть, сморкаться и сдирать кожу с лица, выворачиваться наизнанку, некрасиво трястись и раскачиваться, чтобы перестать быть тем человеком, с которым могло произойти всё, что произошло со мной. Мне хотелось, чтобы кто-то сильный, молчаливый и нечеловеческий взял и погладил меня изнутри – мои мысли, мою сердечную боль, бешеную тревогу, то, что я помнил и не мог забыть, то, чем я жил и что не мог преодолеть.
Мне было мокро и плохо.
Но это было единственное, в чем я нуждался в конце этого дня, удивительного, огромного, счастливого, доброго и милосердного ко всем – лучшего дня моей жизни.
Краем глаза я ухватил экран своего компа. Четыре новых письма с хештегом #не_плачь! Я громко высморкался, глубоко вдохнул и вернулся к экрану. Нужно прочитать и ответить. Люди ждут.
Марина Григорьевна
#бабушка
Господи, Господи, пожалуйста, помоги моему внуку! Сейчас, когда я говорю с Тобой, у меня нет сомнений, что Ты сделал его таким, лишил возможности ходить, потому что имеешь на него особые планы. Так бывает не всегда, и Ты знаешь, какими сомнениями я бываю охвачена, как часто у меня опускаются руки и я задаю Тебе вопросы: «Почему именно мой внук? За что? За какие грехи?»
Это Костя думает, что я всё понимаю, что я старая и мудрая, как индеец. Ничего я не понимаю. Почему так получилось, что мой внук оказался в инвалидной коляске и – давайте без иллюзий – никогда не встанет на ноги? Почему моя дочь бросила детей и ушла из дома, даже не сказав, где она теперь и с кем? Ей всегда было тяжело, это правда, я ее жалела, а чего же не пожалеть, если она так мучается. Но мальчишек мне жалко сильнее. Они-то ни в чем не виноваты. «Я больше не могу, у меня тоже должна быть своя жизнь», – так она сказала. Почему мой зять, который так жестоко разделил детей, потерял всякий интерес к Костику? А он ведь умница, мой Костик, святой ребенок, светлый, добрый, великодушный… О таком сыне только мечтать! У него было бы прекрасное будущее, если бы не эта коляска, будь она проклята! Почему мой зять этого не видит? «Двоих не потяну морально, пусть хоть у одного будет нормальная жизнь», – так он сказал. Я тогда решила: у второго тоже будет нормальная жизнь, мой дорогой зять! У него прекрасная будет жизнь! И он будет счастливым человеком! Вот так. Голова у него светлая, а остальное как-нибудь преодолеем. Но главное – он умеет радоваться. А кто умеет радоваться, тот делится. Почему они не научились радоваться, моя дочь и ее муж? Почему они выбрали «свою жизнь», хотя ясно же, что их новая жизнь – далеко не своя, чужая? Это как вообще: пойду найду себе новых детей! А эти что, не свои? Бракованные они, что ли? Ладно муж, но дети? Поймет потом, а будет поздно. И еще я тогда решила: мы с Костиком будем радоваться каждому дню, каждому человеку, любому обстоятельству. Вот это я называю своей жизнью – когда целы все нити, связывающие тебя с другими, и когда эти нити не висят просто так, медленно истлевая от времени и бездействия. Мы счастливы, я и Костя. И двери наши открыты. Единственное, что меня волнует: мы никогда не говорили об этом, но Костя совершенно точно мучается от тысячи безобразных «почему». От тех же самых. И я ничем не могу ему помочь. Я сама, наверное, никогда не смогу понять, почему всё так получилось…
И я прошу Тебя, Господи, помоги моему внуку не зажалеть себя до полного бессилия. Я же вижу, что ему нравится жить – есть, готовить, разговаривать, учиться, наблюдать. Он часто чувствует себя счастливым. Пусть это останется с ним, Господи, пожалуйста, пусть он не будет считать себя несчастненьким, ни на что не годным, пусть он найдет себя и научится жить без подпорок, пусть так будет, помоги ему, пожалуйста…
Юля
#хорошие_и_плохие
1
А если я вообще сейчас умру и буду лежать вся в цветах, красивая, как Джульетта? Он хотя бы тогда начнет раскаиваться? Посмотрит на меня, увидит, что на самом деле я была лучшая, и подумает: «Какой же я был дурак!» И Алиску свою бросит. Она, конечно, тоже явится на мои похороны. А он ее прямо тут же и бросит. Поймет, что второй такой девушки, как я, уже не встретит, и навсегда останется один. Люди будут шептаться за его спиной: «Вы знаете, в юности он потерял свою любовь… Видите эту седую прядь? С тех пор он одинок». И будут его жалеть.
Стоп. Вообще-то это меня нужно жалеть. И это у меня может появиться седая прядь от переживаний.
Головой-то я понимаю, что он гад из гадов. Но ничего не могу поделать. Вижу его и становлюсь не собой. И сразу начинаю смотреть на себя его глазами: какая я уродливая, неловкая, скучная. Всё понятно и окончательно: разве ТАКОЕ можно полюбить?
Хорошо, что на следующей неделе уже каникулы. Можно будет спрятаться. Поеду в деревню, наверное. Мама говорит, в этом году из-за переезда вряд ли будут деньги на море. Ну и ладно. Мне сейчас везде одинаково противно. Главное, чтобы об этом никто не догадался. А то начнется: «Давай поговорим. Не молчи. Расскажи мне о своих проблемах», – мамуля в последнее время играет со мной в психолога. Постоянно читает книжки о том, как сделать меня счастливой, как дать мне свободно развиваться и не вторгаться на мою территорию. Читает и смотрит на меня такими глазами, как будто я перед ней голая и в аквариуме. Наблюдает.
Раньше с ней здорово было поболтать о чем-нибудь. Особенно перед самым сном. Мама приходила ко мне, садилась на край кровати или ложилась рядом и о чем-нибудь рассказывала. Какую-нибудь смешную историю из своей жизни. Или из моего детства – я это просто обожала, я же ничего уже не помню.
А потом мама решила, что теперь я подросток и со мной надо обращаться по-новому. Типа давать мне личное пространство и всё такое. И папе запрещает вторгаться. Теперь я вся в этом личном пространстве – никто и спокойной ночи не пожелает ребенку!
У меня в голове всё смешалось. Мне кажется, что все события делятся на «до Олега» и «после». Как будто любовь может изменить жизнь! Мне даже хочется иногда поделиться с мамой… Но как представлю себе, что она вечером приходит в мою комнату и я ей рассказываю, как он посмотрел на меня сегодня или как он у меня геометрию списывал… Невозможно. Это просто невозможно. Может, она и права насчет личного пространства.
С кем-нибудь здесь можно поговорить о любви? О моей любви? Здесь, в этом мире? Только не с психологом! И не с родителями! У меня такое ощущение, что никто в мире никогда не влюблялся. Вот эта женщина на остановке – она разве могла бы кого-то полюбить? Эти люди в машинах? Этот продавец? Учителя? Чушь какая-то. Они и слова-то такого не знают!
Родители, наверное, любят друг друга. Но как-то иначе. Я этого не вижу. Не то чтобы я ждала, что они всё время будут говорить друг другу: «Я люблю тебя». Или целоваться, как волнистые попугайчики. Но что-то такое же должно чувствоваться? Исходить от них, что ли? В кино же исходит! И всё сразу понятно, даже без романтической музыки.
Мне, например, кажется, что все смотрят на меня и догадываются, что я влюблена. И знают, в кого. И это ужасно.
Главное – не показывать вида. Буду притворяться. Может, люди на улицах тоже все притворяются.
2
Всё! Сдали учебники! Приду домой и сожгу дневник. Мама разрешила. Она даже предложила поехать в лес и там устроить, как она выразилась, «очистительный костер». Сжечь всю макулатуру, которая может в каникулы напомнить об учебном годе: тетрадки там, атласы, контурные карты…
– Можно еще на огне сосиски пожарить! – мечтательно предложила она.
Что-то мама уж слишком разошлась.
Надо ее остановить.
– Мама! – сказала я. – Ты сама-то когда-нибудь жгла свои тетрадки?
Мама вздохнула и хихикнула:
– Нет. Хотя мне этого очень хотелось! Но бабушка мне бы никогда не позволила. Она за десять лет не выбросила ни одной моей тетради. Собирала стопочками и складывала на антресоли. Ты же помнишь!
Конечно, я помню. Мы эти тетрадные завалы чуть на новую квартиру не повезли! Потому что, когда мама нашла их на антресолях, она сначала называла их братской могилой и хотела сразу выкинуть не глядя, а потом решила полистать… И целый день она выхватывала из той или другой стопки то одну, то другую тетрадку, листала, прижимала к груди, кому-то звонила и что-то из них зачитывала. Как только кто-то из нас тянул руки к этим ее сокровищам, чтобы честно отнести на мусорку, она вскрикивала, как чайка: «Вы не понимаете! Это же десять лет моей жизни!» – и прикрывала их своим телом, как будто мы были вражескими снарядами, а тетрадки – ее новорожденными детьми.
В общем, когда она на ночь вместо книги о том, как сделать меня счастливой, принялась опять перечитывать свои каракули, мы с отцом уже решили, что ее тетрадки с нами навсегда. Но на следующее утро мама встала раньше всех и совершенно спокойно и, главное, собственными руками отнесла тетрадки на помойку. Почти все. Только одну оставила на память. Она ее довольно быстро куда-то припрятала, но я всё равно успела подсмотреть, что это была тетрадка по истории за восьмой класс. И что историей она была исписана только наполовину, а с другого конца шла переписка с соседом по парте.
Я сразу поняла: там что-то интересненькое. Вряд ли маму так интересовали всякие сражения и революции, что она из любви к истории решила сохранить школьную тетрадку. Поэтому я, как папа скажет, «положила на нее глаз» и решила добраться до маминой тайны во что бы то ни стало. Но сначала времени не было. А потом мама спохватилась и перепрятала тетрадку. Пока что я ее не нашла. Пока что.
Я знаю, что чужую переписку читать нельзя. Но, во-первых, это мама, а не чужой. То есть – часть истории семьи. Во-вторых, я же не кардинал Франции. Интриги плести не буду. Бескорыстно прочитаю и никому не скажу. В-третьих, всё это было так давно, что как будто и не о моей маме речь, а о какой-то незнакомой девочке из книжки.
Просто у меня такой характер: если я что решу, сопротивление бесполезно. Решила прочитать – прочитаю. Решила за три месяца каникул забыть Олега – забуду. Наверное.
Но в самом конце пятого урока ко мне на парту прилетела записка. Оглянулась – все сидят с каменными лицами, смотрят на доску. Ну и ладно. Разворачиваю. Читаю.
А-а-а! Это от него! «Приходи после уроков под лестницу у спортзала».
3
До меня даже не дошло, что я обещала пойти домой с Евой.
До меня уже вообще ничего не доходило до конца классного часа. Вроде бы раздавали списки летнего чтения, вручали грамоты отличникам (не мне), что-то обсуждали… Я сидела бесчувственная, как облако тумана.
Звонок прозвенел – девчонки бросились обниматься с нашей классной, прощаться до осени. А я – в туалет.
Я не очень люблю крутиться перед зеркалом, но тут просто такой случай… Внешность у меня дурацкая. Но если сделать волосы немного назад – вроде ничего. Или лучше набок? И еще у меня где-то завалялся блеск для губ. И волосы все-таки назад. Ну и всё. Пошла. Я же этого так хотела.
У нас теперь в школе ввели схему движения. По правой лестнице мы спускаемся, по левой – поднимаемся. Чтобы попасть в спортзал, нужно сначала спуститься по правой лестнице, потом через вестибюль с гардеробом перейти на левую сторону и еще спуститься – спортзал у нас в подвале.
Пойти по правилам – значит наверняка встретить кого-то из наших и спалиться. И тогда возникает законный вопрос: зачем Юля Кравцова, которая ненавидит физру, маниакально лезет в зал сразу после звонка на каникулы? План может сорваться в самом начале. Поэтому я не стала заморачиваться с правилами и проскакала по левой лестнице через две ступеньки. Общее время забега – пятьдесят три секунды. Жалко, меня сейчас не видит наш физрук Михаил Арташесович.
На первом этаже я почувствовала себя как в приемной у зубного. Сбежать? Просто возьму сейчас и уйду домой – и всё, ничего не произойдет. А потом за три месяца как-нибудь забудется… Я правда этого хотела? И главное, чего – этого?
Я всё еще тяжело дышала после пробежки по запрещенной лестнице. Так не годится. Олег может решить, что я к нему бежала.
– Кравцова! Ты чего там торчишь?
Паша Иванов. Совершенно спокойно спускается по неправильной лестнице! Так можно было?
– Ничего, – отвечаю как можно равнодушнее. – Еву жду.
И тут вспоминаю про эту Еву и про то, что она, скорее всего, ждет меня у выхода! Последняя здравая мысль мелькнула и спряталась. И я пошла вниз.
Он был уже там. Олег. Тоже, наверное, ходит по той лестнице, которая наверх. Одна я, как самая умная…
Стоим, молчим.
Потом он говорит:
– Юля!
И опять молчит.
Я уже позеленела вся, а он говорит:
– Сейчас всё объясню.
Молчит, молчит… Надо что-то сказать! Но что именно? Руки мокрые! Гадость! Надо было в туалете не только краситься! И волосы набок все-таки!
И тут как гром небесный:
– Просто ты мне очень нравишься!
И смотрит. Странно как-то. Немного нагло. СЛИШКОМ смотрит.
– А я тебе нравлюсь?
Теперь точно надо что-то сказать. Я сжала свои мокрые ладошки в кулаки и просипела:
– Т-т-та-а-а…
В переводе на человеческий – «да».
Он обрадовался:
– Точно?
– Та-а-а…
– Классно!
И как-то потянулся в мою сторону. Меня это привело в ужас. Я вдруг почувствовала слой блеска на своих губах. И отъехала от надвигающегося Олега, сколько могла. Он тоже дал задний ход. И спрашивает как ни в чем не бывало:
– Ты летом куда?
– Я?
– Да. Поедешь куда-нибудь?
– Пока не знаю. Наверное, в деревню пошлют.
– Здорово. А я пока в городе. Могли бы вместе погулять…
– Да? А где?
– Знаешь крышу станции метро «ЦСКА»? Мы сейчас там тусуемся. Там круто.
Интересно, кто эти «мы»?
– Я спрошу у мамы. Может, мы не сразу уедем!
– Спроси! Хотя, знаешь…
Он так красиво нахмурился! И показался мне таким несчастным, таким одиноким! Теперь мне захотелось к нему приблизиться.
– У тебя что-то случилось?
– Я вдруг подумал: наверное, ничего не получится!
– Почему?
– Понимаешь… – он смотрел теперь вниз и в сторону. – Дело в том, что я не верю в любовь…
– Почему?
– Так получилось… Мне кажется, ее не существует… Во всяком случае, я не встречал, – он по-прежнему говорил загадками. – Не могу поверить, что я кому-то понравлюсь.
– Да ты чего? Ты? Ты всем нравишься!
Он только головой покачал.
– Ладно, – сказала я. – Как мне тебе доказать?
Олег вдруг стал совершенно другим.
– Доказать? – переспросил он. – Вообще-то есть один способ…
4
Да! Да! Да! Сегодня пришло первое письмо от Олега!
Хорошо, что я все-таки заставила маму снабдить меня безлимитным интернетом на всё лето.
– Ты не понимаешь, – убеждала она меня, – какое это счастье оказаться на пару месяцев без телефона, без интернета, безо всякой связи с городской жизнью!
– Ну ма-а-ам… – тупо отвечала я.
– Давай ты лучше будешь купаться, гулять, загорать, в лес ходить, а не пялиться в экран!
Я клятвенно обещала купаться и ходить в лес. Но с телефоном.
– А если я вдруг в лесу потеряюсь? А будет у меня телефон, меня тут же найдут!
Я умоляла, подлизывалась, давила на жалость. Я переходила из режима маменькиной детки в режим ответственного взрослого человека. Я соглашалась на всё. Я уже могла бы запросто написать статью «105 причин обеспечить ребенка интернетом».
Мамина стойкость постепенно давала трещину. С каждым моим аргументом трещина становилась всё глубже.
Но окончательно ее убедил мой самый странный довод:
– Обещаю не ныть по поводу моря!
Тут мама посмотрела на меня так, что я поняла: победа! Сделка состоялась.
– Точно не будешь?
– Да! Да! Точно!
И вот сегодня пришло первое письмо.
Я услышала негромкий звяк телефона в тот момент, когда, по идее, вообще ничего не должна была слышать, – прямо во время обеда.
Объясню.
Моя бабушка готовит вкусно. Говорит, что ей самой много не нужно. С сентября по май она даже чай в магазине не покупает, пьет какие-то травки или простой кипяток. И варит себе жидкие кашки. Плюс неизменные бутерброды из серого хлеба с тушеной свеклой. Зато летом, когда приезжают внуки, она превращается в супер-шефа! От одного запаха ее блюд слюнки текут!
Другие внуки, мои двоюродные братья и сестра, приезжают очень редко, потому что живут в Америке. Это как праздник. А я у нее – внучка на каждый день. Поэтому в основном бабушка на мне и отрывается.
Обожаю войти в новый день вот так – чтобы солнце мелкими зайчиками скакало по подушке, и сразу, сквозь дрему – божественный запах бабушкиных оладушек. И можно прямо в ночнушке, толком не проснувшись, прибежать в кухню и схватить горячий оладушек. И – в холодную сметанку его, в свежайшую, желтоватую деревенскую сметанку! Или зачерпнуть ложкой землянику и положить ее прямо на толстый кусок черного хлеба!
Ни в одном ресторане мира не найти того, что бывает на бабушкиной кухне!
Первый месяц в деревне я ем, как троглодит, и никак не могу насытиться. Поглощаю бабулины яства целыми тарелками. А они всё не заканчиваются, как будто бабушка всю зиму готовила и сейчас просто достает пирог за пирогом из широкого рукава, как в сказке.
Когда я была маленькая, даже засыпала за столом от сытости. Сейчас удается вовремя сбежать – но через пару часов голодные ноги сами приносят меня на кухню.
Мама, когда приезжает сюда, начинает страшно завидовать:
– Как тебе, Юля, удается столько съесть и не толстеть?
Мы с бабушкой загадочно переглядываемся.
Это правда. От бабушкиной еды я совсем не толстею. У нас в классе есть девчонки, которые следят за фигурой. Бедняги! Да я бы с ума сошла, если бы пришлось здесь, у бабушки, сесть на диету!
5
Юля! – писал Олег. – Я много думал о нашем разговоре. Странная у нас получается история. Давай остановимся, пока не поздно. Мне не хочется втягивать тебя в свои проблемы.
И всё. Еще минуту назад я была счастливым человеком. Это письмо убило меня, как взгляд горгоны Медузы. Когда на занятиях в Пушкинском музее нам рассказывали, как она взглядом обращала людей в камень, меня это не трогало. Но сейчас я на собственной шкуре почувствовала: горгона среди нас.
Я сидела камень камнем и ни о чем не думала.
Я была уверена, что, как только начнется наша с Олегом переписка, он узнает, что я на самом деле лучше всех. Просто потому, что никто никогда не сможет полюбить его сильнее, чем я. Я могла бы доказать ему, что любовь – это не сказка, не миф, не выдумка. А он отказался.
Тогда, под лестницей, я решила, что всё будет легко.
– Олег, ты странный. Любовь существует! Я докажу тебе!
– Докажешь? Да, есть один способ…
– Вот видишь!
– Но он не очень обычный. Ты можешь не соглашаться.
– Говори!
– Я читал, что в Средние века рыцарь, когда влюблялся, сначала доказывал свою любовь. Потому что без доказательств девушка могла сомневаться в его любви.
– Ну?
– Ну и вот. Давай будем переписываться и придумывать друг другу разные проверки. Ведь любовь – это и есть сплошные испытания. В одном фильме слышал.
– Давай! Только тогда ты первый придумывай!
– Ты готова к этому? Серьезно?
– Конечно!
И вот всё закончилось. Сразу. На первом же письме.
Хотя…
Я быстренько вернула на экран страницу переписки и ответила ему: «Не поняла про проблемы. Мы же договорились! Пиши первое испытание!»
Читать бесплатно другие книги:
