Оцепеневшие Варго Александр

До меня доносятся обрывки хриплых фраз, постанывания и приглушенные крики.

Иду в лес.

Смешанные чувства. Если бы я хоть на минуту еще задержался в доме, наверное, собственными руками придушил бы пацана, чтоб не мучился. Я знаю, уверен, что мелкий воскреснет. Он уже проделывал этот фокус у меня в багажнике. Помрет и назавтра опять будет насмехаться над нами своей противной брекетовой улыбкой.

Ничего. Воскреснет. А это значит, мне предстоит убить себя.

Придется.

Утром, с первыми лучами. Запихаю дуло в рот, нажму на курок, и будь что будет. А сейчас подальше в лес. Не слышать. Не думать. И чтоб живот еще не болел.

* * *

Наш гостиничный номер сейчас больше похож на камеру пыток. Странные приборы по углам, подтеки крови, обожженные обои, размокший паркет. Шторы плотно задернуты, в воздухе летает пыль. На полу валяются пакетики от чая, пластиковые контейнеры с недоеденной китайской едой, которую нам доставили, кажется, еще на прошлой неделе. Повсюду бокалы, грязные тарелки.

Интересно, как поведет себя уборщица, если все-таки ее впустить. Слышу настойчивый стук в дверь.

На ручке висит карточка «не беспокоить». Но женщина пытается проникнуть к нам со своими ведрами и швабрами. Ломится. Нагло так. То ли по ошибке, то ли проверить хочет, чем мы тут занимаемся круглые сутки вот уже почти месяц.

– Написано же «не беспокоить», что непонятного? – Соня грубо захлопывает дверь перед носом горничной. – Достала! – кричит в закрытую дверь и слушает, отошла ли женщина от номера или притаилась и ждет. Удостоверившись, что горничная удалилась вместе со своей тележкой, Соня возвращается к столу и машет мне, мол, все нормально, продолжайте.

Я записываю:

«Попытка № 17. Электричество.

Семнадцать часов восемь минут».

– Постой. Дай передохнуть. Сил нет.

Киря тяжело дышит. Брекеты блестят, но на этот раз не от улыбки. Кривится от боли, наклоняется, облокачивается о колени. Стоит согнувшись, слюни капают, а он хрипит, не может отдышаться.

Я мотаю головой и показываю надпись в блокноте:

«Попытка № 14. Изнеможение.

Девять часов пять минут».

– Нам нужно когда-то проверить вариант «смерть от изнеможения». Иначе никак. Сколько можно откладывать?

Киря двигает плечами. Садится в кресло.

– Давай. Обхвати зубами, – протягиваю оголенные провода. – Никаких перерывов. Поехали!

Киря берет провода в руки. Уставился на меня, смотрит с надеждой. Ждет, что сжалюсь.

«Вежливый и тактичный». «Исполнительный и бескомпромиссный». Смотрю на него, жду. Он и без исследований моего сознания, по одному взгляду понимает, что назад дороги нет.

Киря глотает пересохшим ртом и кивает – готов.

Я знаю, что прыщавый не трус. Он готов на любой эксперимент, если в нем не нужно вместо воздуха глотать воду. Нет, он не боится. Он просто устал.

Соня ест бутерброд, наблюдает казнь на импровизированном электрическом стуле.

Кирилл нас учил. Нужно исследовать предмет, говорил он, досконально. Нужно докопаться до самых мелочей. Скрупулезно рассмотреть все детали, со всех сторон.

И я подготовился. Перед процедурой я отобрал материалы, прочел все, что может пригодиться. Изучил, как с помощью электричества убивают преступников. Положительный вывод подключают к голове смертника, остальная часть стула – отрицательный вывод.

Поражение головы вызывает потерю сознания.

Киря вытягивает провода перед собой.

Я зачитываю вслух, громко и четко, словно приговор, а Кирилл тяжело дышит и держит в кулаках провода.

«Поражение электрическим током вызывает нарушения деятельности сердечно-сосудистой системы, дыхания, нервной системы. Приводит к электроожогам».

Я отрываюсь от листка, смотрю на Кирилла. Спрашивать его, как себя чувствует, нет смысла. Разговаривать, пытаться подбодрить – только отвлекать.

«По степени тяжести поражения током делят на четыре степени. Четвертая – клиническая смерть. Причиной смерти могут быть…»

Я читаю с выражением. Стараюсь. Он, скорее всего, меня не слышит, но я зачитываю.

«Вежливый и приветливый». «Услужливый и ненавязчивый».

«Хорошо ли вам умирается от выстрела, сэр?»«Достаточно глубоко проткнул шпагой живот, мэм?»

Читаю:

«Причиной смерти могут быть: паралич сердца, паралич дыхания, одновременный паралич и сердца, и дыхания, электрический шок…»

– Череп имеет высокое сопротивление. Нужно высокое напряжение, – говорит Кирилл. Он говорит медленно, делает остановку после каждого слова.

Все-таки слушает. Или нет?

– Не переживай. Напряжение что надо! – говорю я и показываю клеммы.

Он тяжело дышит и не обращает внимания на мои слова. Сквозь одышку твердит: нужно высокое напряжение, высокое напряжение.

Продолжаю:

«Воздействие электротока вызывает цереброваскулярные осложнения, такие как инфаркт мозга и внутримозговые кровоизлияния. Точная причина их возникновения неизвестна…»

Мне противно, но я должен. Должен читать. Вслух. Кирилл сам научил нас. Мы должны разбираться в процессе. Должны знать, что как устроено, чтобы понимать.

Когда произносишь вслух, учил он, страх пропадает.

«Беспощадный и прилежный».

Строгим тоном громко зачитываю брошюру.

Соня садится ближе. Кажется, ей тоже интересно. Интересно не то, как умрет Киря, ей интересно, как электричество действует на клетки организма. Сейчас достанет конспект, начнет за мной записывать, не удивлюсь.

Я продолжаю:

«Электрические ожоги возникают при прохождении тока через ткани. Кожа оказывает сильное сопротивление, поэтому в местах входа и выхода наблюдаются наибольшие повреждения».

Не успеваю договорить, Кирилл вставляет провода в рот и смыкает зубы.

Раздается жужжание. Такое протяжное «жжж», словно кто-то открыл крышку огромного трансформатора и выпустил из него писклявого жука.

Тело парня трясется. Слюни разлетаются по сторонам. А мне больно, словно не пацан, а я сейчас пропускаю через свою голову разряд. Колени непроизвольно подкашиваются, и я валюсь на пол.

Пахнет гарью, пахнет обожженными волосами.

Его и мои мышцы судорожно сокращаются. В комнате мигают лампочки, Кирилл падает рядом со мной без сознания.

– Немедленно откройте! – стучат в дверь.

Похоже, горничная вернулась и не сомневается ни минуты, что виной перепада энергии и мигания лампочек мы.

– Откройте! – Она колотит в дверь. – Сейчас вызову полицию!

Я киваю Соне, займись женщиной, а сам пытаюсь подняться.

Киваю на дверь и смотрю на Кирилла. У него из уха тянется дымок. Провода свисают около обугленных щек, слюни вперемешку с кровью растекаются розовым ручейком по ковру.

Слышу, как Соня орет на горничную. Грозит ей. Захлопывает дверь и возвращается ко мне.

– Откройте сейчас же! Да что ж это такое творится? – молотит в дверь женщина и причитает: – Все! Я вызываю полицию!

Слышно, как она удаляется по коридору в сторону лифтов. Там на углу стоит телефон. Она определенно сейчас вызовет подмогу.

– Придется уехать.

Соня делает вид, что огорчена, но я-то знаю, как ей хочется переехать. Каждый день ноет, как надоел ей этот город, эта гостиница и мы все.

– Слышишь? – продолжает Соня. – Говорю, не уймется тетка, вызовет полицию. Надо уезжать.

Я кое-как встаю. Иду в угол, отключаю питание.

Жужжание прекращается.

Обхожу опрокинутый набок стул, мимо Сони пробираюсь с блокнотом к прыщавому.

Сажусь на корточки.

Проверяю пульс и записываю:

«Семнадцать часов тридцать минут.

Кирилл мертв».

– Откройте! Полиция!

Горничная привела охрану, думает, мы поверим, что на вызов так быстро приехал экипаж.

– Откроешь? – Я смотрю на Соню, которой и дела нет до обычных людей.

Она ест бутерброд, искоса посматривает на валяющееся посреди комнаты дымящееся тело.

– Или мне открыть?

Соня видит, что я уже злюсь, и, чтоб подлить масла, смеется с набитым ртом. Крошки вылетают из напомаженных губ и приземляются к ней на колени. Она прожевывает, запивает, перешагивает тело Кири и не спеша идет к двери.

– Шашлычка бы сейчас. – Она двигает носом.

– Согласен, – говорю между делом, не отрываясь от записей. – Закажи.

Я перекладываю тело на диван. Лицо Кирилла на глазах заживляется, ожоги рассасываются, щеки из черных становятся нормального розового прыщавого цвета.

Подпихиваю ему под голову подушку, укрываю одеялом и слушаю, как Соня общается с незваными гостями.

– Да, пройдите, если желаете.

Толпа вваливается в наш номер.

– Вот, это мой муж, – она показывает на нас с Кириллом, – и наш сын. Видите, спать укладываем, а вы мешаете.

Гости на мгновение замирают, затем, не сговариваясь, одновременно начинают извиняться.

Естественно.

Соня показывает им свою фантазию, навязывает свою реальность. В ее варианте нет ни ободранных карнизов, ни обгорелых стен. Уверен, и мы с Кирей выглядим сейчас напомаженными ребятками, в махровых пижамах с пони. Улыбаемся оба дебильными улыбками, как герои старых черно-белых фильмов, и машем приветливо ладошками.

Никто из охранников не может увидеть и не увидит реальной картины. Они в упор не замечают труп, кровь. Даже вони не чувствуют. Через час и не вспомнят, что заходили к нам.

– Убери их, – говорю и вытираю кровь с локтя.

Гости смеются от моей фразы.

– Выгони сейчас же! Пока я могу держать себя в руках.

Гости просто валятся от хохота. Будто я им анекдот рассказал замечательный или будто они попали на концерт талантливого комика.

Я снимаю ботинок и швыряю в толпу кретинов.

Не знаю, что там они видят, что там им показывает Соня, но лыбятся, раскланиваются и обещают больше не тревожить нас с женой.

– Если понадобимся, только позвоните, – слышу, как говорит горничная на прощанье и выходит в коридор.

Соня не говорит ни слова, она даже не смотрит в сторону горничной.

Женщина идет к лифту и продолжает свой монолог, убежденная, что с ней мило беседуют. Ей, возможно, кажется, что в номере она встретила знаменитость и теперь эта знаменитость провожает ее до лифта.

Небольшой глоток счастья.

Пришлось долго уговаривать Соню, чтоб она именно так поступала с нечаянными свидетелями. Если б не Кирилл, посторонние просто в панике разбегались бы от нас или еще чего хуже.

В любом случае только благодаря способностям Сони нам не нужно больше переезжать из города в город. Скитания окончены.

– Шашлычка бы сейчас. – Она опять двигает носом.

– Согласен. Заказывай.

* * *

Прыщавый не подвел. Сбылось все, как предсказал. Обманул, может, лишь в масштабах. Говорил, вы сможете многое. Вы сможете управлять материальными предметами. А оказалось, мы можем все!

Все – это когда любая фантазия от одной лишь мысли о ней становится реальностью.

И вот мы прошли обучение, выбрались из лесного убежища и прогуливаемся по городу. Навстречу идут люди, обыкновенные, с затуманенным взглядом замученные прохожие. Они все, как один, словно во сне, бредут, погруженные в собственные мысли, одолеваемые бесконечными заботами.

На мне модная одежда.

Не уверен, насколько она хорошая, я просто выдернул из памяти образы дизайнерской рубашки и брюк, представил, какой должна быть дорогая обувь ручной работы, куртка и солнцезащитные очки.

Чувствую себя модным.

На руке у меня часы – золото с автоподзаводом, показывают самое точное время.

Соня выбрала легкое сиреневое платье, длинное, до земли, и скромные туфли, вероятно, она наелась коротких юбок и обуви на платформе, решила – в новую «жизнь» в новом амплуа.

Надо сказать, она повела себя достаточно сдержанно. Я думал, девушка, только дай ей волю, обвешается брильянтами с ног до головы, соберет арсенал сумочек, косметики, телефонов и прочего. Нет. Соня выглядит предельно скромно.

Получается, мы хотим все эти «предметы роскоши», только пока не можем себе их позволить.

Кирилл остался в привычных джинсах, майке и кроссовках. Он вообще редко меняется, консерватор мелкий. Его одежда стала своеобразной кожей, которую он уже не может сбросить. Порвется или выпачкается, и на месте старой появляется новая, абсолютная копия прежней текстильной чешуи. Привык к своему образу, и мы привыкли к нему, даже трудно представить прыщавого одетым во что-то другое.

Хочу пить, представляю, и в руке у меня бокал пенного. Проголодался, и вот уже ем лобстера, или стейк, или манную кашу.

И знаете что? Никакого удовольствия. Хочется похвастаться. И не перед кем.

Мы идем, я машу рукой с обалденными часами, а прохожим до меня нет дела. Соня отводит любопытные взгляды от нас, возможно, людям кажется, что навстречу идут пьяницы, или бомжи, или, что похуже, полицейские.

Хочу мороженое. Вернее, не сам пломбир, хочу подойти к продавцу попросить товар, пообщаться.

Приближаюсь к киоску.

– Можно мне пачку вон того печенья, бутылочку без газа и два шарика мороженого.

Продавщица выполняет заказ, а я старательно маячу перед ней часами. Ну заметь ты, е-мое, посмотри, удивись, восхитись. Хрен.

Словно зомби, словно машина, женщина цепляет руками товары и протягивает мне.

– Спасибо. – Вместо денег пожимаю ей руку, улыбаюсь, и она уверена, что я расплатился.

Кирилл подходит, вынимает из кармана деньги, кладет на прилавок и смотрит на меня. Совестливый нашелся. Смотрит и говорит, не дай бог я еще раз так сделаю.

Говорит, мы не должны так поступать с окружающими. Говорит, чтоб я не заставлял его жалеть, что он всему нас научил.

Возвращаю покупки в киоск и добавляю к его деньгам еще стопку сверху. Пусть женщина порадуется. У нее сегодня счастливый день.

– Давайте скорее. Я устала нас скрывать.

Сворачиваем за угол.

Часть улицы загорожена, ведутся ремонтные работы на дороге. Шумит техника, люди в оранжевых жилетах и касках засыпают ямы, кладут асфальт и красят белые полоски.

– Соня, не ной. Скажи спасибо своему другу. Захотел повыпендриваться.

– Вот пускай сам тогда и работает. – Она косится на меня. – Я с удовольствием просто прогуляюсь.

– Нет. Я так не умею. На несколько минут могу внушить иллюзию, одному, может – двоим. Но чтоб толпе – это ты у нас специалист.

– Тогда хватит всякую хрень творить, давайте уже дойдем куда-нибудь.

– Я одного никак не пойму. Зачем нам скрываться? – Я кричу, стараюсь перекричать гремящую технику. – Мы, мягко сказано, боги в этом мире. Что нам может помешать или навредить?

Отбойный молоток то гремит, то смолкает, отчего моя последняя фраза звучит комично. Меня то не слышно, то ору обрывки слов.

Но, по-видимому, меня расслышали.

Мой вопрос волнует и Соню, я в этом уверен. Она ждет, что ответит Кирилл, но делает вид, что и так все понимает, что среди нас я один дурачок.

– А? – Молот смолкает, и я как идиот ору на всю улицу.

– Че орешь?

Кирилл останавливается, смотрит мне прямо в глаза, похоже, собирается проникнуть в мое сознание и прочесть мысли. Я против, стараюсь не позволить и начинаю убалтывать.

Нужно переключить его внимание. Здесь главное – отвлечь. Каким бы опытным и сильным ни был прыщавый, считать сознание – требует большой концентрации.

– Нет, ну серьезно. Кирилл, Соня, мы же всесильные. Что могут обычные люди против нас?

– Могут. Поверь.

Соня кивает, мол, да-да, могут. И что ты киваешь? Ни хрена не понимает, но поддакивает. Вот натура…

Кирилл тем временем оставляет попытки меня прочитать, делает глубокий грустный вдох, который случается от неприятных воспоминаний, и начинает рассказ.

Говорит, отдельный человек нам не страшен. Даже десять, даже сто – нипочем. Но лезть на рожон – значит бросить вызов системе.

– Это опасно.

Говорит, ни я, ни Соня, ни даже он сам не сможем противостоять системе. Нашу троицу сметет, как пылинку под колесами асфальтоукладчика. Он говорит и показывает на гудящую в конце улицы группу ремонтников, латающих выбоины.

– Сам себе противоречишь, – смеюсь я. – Даже если схватят. Что нам могут сделать? Убить? Так мы все мертвы. Забыл?

Кирилл поднимает металлический прут, кусок арматуры и со всего размаху бьет меня между ног. У меня в глазах темнеет. Я складываюсь пополам. Слезы стекают по щекам, капают на землю.

Кое-как проморгался, перед глазами тротуар, валяется окурок и та самая железяка. Вижу ноги Кирилла и Сони. Они удаляются, идут к припаркованной машине. Садятся. Прыщавый заводит мотор и зовет меня.

– Видишь? Есть вещи и похуже смерти. И это не самое страшное, что сделает с нами система, если попадемся.

Я сажусь за руль, пристегиваюсь. Странно, но я совершенно не злюсь. Боль прошла. Даже нет желания дать мелкому затрещину.

Соня не смеется. Обычно, если мне плохо, она довольна, но не в этот раз. Похоже, она все равно не поняла, что имеет в виду прыщавый. Не поняла, но слова Кирилла ее напугали.

– И вы не надейтесь, что будут пытать или калечить. – Он говорит с такой грустью, я не знаю, что с ним приключилось, но уже сочувствую. – Все гораздо хуже…

Ладно, думаю, скрываться, значит, скрываться. Тем более это обязанность Сони.

– То есть ты хочешь сказать, что взять бесплатно бутылочку воды – преступление, а угнать чужую тачку – вполне себе? – говорю как ни в чем не бывало. Стараюсь уйти от темы.

– Я ее не угнал.

Кирилл благодарно смотрит на меня через зеркало. Рад, что не пришлось погружаться в горькие воспоминания.

– Не угнал? Одолжил?

– Все проще. Она моя.

Врет и не краснеет.

Но мне плевать. Я соскучился по рулю, по рычагу передач. Блин, коробка-автомат. Что за непруха? Не мог, что ли, на механике спереть? Все эти коробки, роботы, вариаторы и прочие автоматизированные штуки – для слабаков. Я же профессиональный водитель. И я должен довериться бездушной железяке? Она сама решит, когда и что переключать?

– Почему автомат? Сложно было механику раздобыть?

Киря не отвечает.

Едем. Соня расслабляется. Сейчас нас незачем скрывать. Я не нарушаю, уступаю дорогу. Везу через весь город, в центр.

По плану у нас – заселиться в гостиницу и выбрать место для занятий. Гостиница нужна самая лучшая, чтоб все удобства и по высшему разряду. А для тренировок нужно выбрать самое тихое, заброшенное, но желательно в черте города место. Не только для того, чтобы проще добираться, нам нужно находиться поближе к другим людям, чтобы учиться чувствовать массовое скопление энергии.

– Стой! Вот здесь?

– Что здесь?

– Идеальное место.

Я останавливаю возле разваленных заброшенных гаражей, или это старая свалка металлолома.

Смотрим в окно.

– Идеально. И забор высокий, бетонный.

– Может, что-нибудь поприличнее выберем? Из леса и в помойку?

– Идеально, – повторяет Кирилл и делает жест ехать в гостиницу.

Я не еду.

Подмывает попробовать, испытать свои возможности, тем более подходящее место нашли.

– А мы можем… – мне неловко. – Может, мы бы могли…

Мне не обязательно заканчивать фразу. Они давно прочли мои мысли.

Кирилл обыкновенно смеется. Соня кивает, хорошая идея. Мы же можем себе позволить подурачиться?

Бросаем машину, вываливаемся на наш новый полигон.

– Давайте. Начали! – говорит Кирилл и рывком вытаскивает из кармана световой меч.

Я выдергиваю свой из рукава. «Вжвж».

Мой светится красным.

Эх, такие бы умения, да в детстве.

Запрыгиваю на грузовик и принимаю угрожающую позу.

– Это темная сторона силы, юный Скайвовка! – кричит Киря и прыгает за мной.

Соня подключается.

Достает бластер и без разбору палит в нас. Мы объединяемся против общего врага, отбиваемся от пуль.

Ловко, как Нео, уворачиваюсь и перекатываюсь с машины на асфальт. Отползаю на спине к дереву, подскакиваю, издаю боевой клич, и вместо светового меча у меня в руке сверкает томагавк вождя.

Я швыряю топор в Соню и, не дожидаясь ее контратаки, поднимаю кулак вверх, взлетаю, как Супермен.

Соня кричит:

– Левикорпус! – Теперь у нее в руке волшебная палочка, я застываю в воздухе, а Кирилл висит вверх ногами на ветке и пытается сложить «печать ниндзя».

– Расенган! – орет Киря и с широко раскрытым ртом, закинув руки за спину, бежит к Соне с синим шаром в кулаке.

Соня отвлекается, я снова свободен.

Приземляюсь позади дерущихся. От Сони, сверкая, разлетаются разноцветные искры. Кирилл изображает мастера пьяного стиля. Раскидываю руки в стороны, из кулаков выдвигаются лезвия из адамантия. Я скалюсь. Рычу. И с разбега врываюсь в гущу сражения.

Ошметки во все стороны.