Оцепеневшие Варго Александр

Гнев. Следующая стадия после отрицания.

Все происходит в точности, как предупреждал Кирилл, все, как описывала доктор Кюблер-Росс.

Гнев.

Теперь я знаком с этим чувством. Теперь точно знаю, как выглядит настоящий, сжирающий тебя изнутри, смертельный гнев.

Любопытное наблюдение: чем больше думаешь о смерти, тем страшнее ее представлять. Особенно становится страшно, когда рассуждения приводят к выводу – все, я уже труп.

По набережной прогуливаются парочки. Дети весело визжат, кушают мороженое. Идиллия, мать ее, счастье и покой.

Мертвый парень-рикша на самодельном велосипеде-повозке катает мертвых прохожих за истлевшие монеты. Практически мой коллега. Представляю, каково ему. Крутишь педали. «Вежливый и выносливый». Весь вечер крутишь, потеешь. И никакой благодарности. Так и слышу приторные слова хохочущих клиентов. Какого-нибудь жирнозадого позера: «Стой! Приехали! Отлично прокатились. Вот, сдачи не надо. А ты говорила, не потянет, говорила, я толстоват для повозки». Толстяк швыряет в тебя монеты. Поймать на лету не получается, и они с тоненьким звоном приземляются на мостовую. Торопишься поднять, но одна, самая ценная, закатывается под тележку с сахарной ватой. «Извините, можно я достану монетку?» Естественно, никто не слышит. Очередь мертвецов стоит за ватой, и никто не подпустит. «Смотри, мама, я монетку нашла!»

Как же все достало.

Меня окружают мертвые уроды и уродки. Дурно пахнущие твари, маскирующие свою вонь дорогими духами.

Уроды не в смысле, как выглядят, выглядят, надо сказать, чаще приятно, чем наоборот, а в том смысле, какие они все на самом деле. Бодренькие с виду трупы, разложившиеся изнутри. Безответственные, эгоистичные, ленивые, морально недоразвитые мрази. Уроды, одним словом.

Мертвые уроды.

Гадкие мертвецы. И прохожие, и торговцы, и я сам. Лицемеры.

Рикша. Любезный, шевелит ногами, а в душе проклинает пассажира. Подбирает копейки и надеется, что кто-нибудь невнимательный забудет сумку или кошелек в его велокарете.

Тьфу.

А вчера…

Весь вечер наблюдал, как по улицам разъезжают такси. Из окна гостиницы виден и парадный вход, и стоянка. Наблюдал, как клиенты сами распихивают багаж по машине. Как усаживаются спереди, когда есть свободные места сзади. Наблюдал, как усталый водитель с выражением брезгливости на лице помогает выбраться из машины пожилой даме, морщится – какое одолжение сделал. Такое непростительно и для привокзальных неофициальных такси. А эти, возле отеля, премиум-класса.

Нет, ребятки. Это позор. Так вы не заработаете.

«Приветливый и услужливый».

Не согласен? Води грузовик с песком.

Каждый должен знать свое место, свое предназначение. И каждый должен по максимуму исполнять отведенную ему обществом роль. Даже после смерти, даже когда все не имеет смысла.

Из-за таких вот имеем то, что имеем. Уверен, не будь на Земле «этих», двухтысячный наступил бы, как очередной год. Без происшествий и катаклизмов. Выпили шампанское, пошумели хлопушками, и все. Мир погиб из-за «этих».

«Если желаете, в салоне можно курить». «Всего доброго, сэр, мэм».

Мир погиб. Смерть.

Я ничего не успел.

Главное мое достижение – могу просидеть целый день в машине и не отсидеть задницу. Все чего-то ждал-ждал, вежливый. Послушный, пристегнутый ремнем. Дождался лучших времен.

Что я оставил после себя? Ни карьеры, ни жены, ни наследников. Хотя… Хорошо, наверное, что нет детей. Не мучаются.

Злюсь. На всех! На своих незачатых детей особенно. Я им завидую. Ну правда же. Удобно, если не рождаться. Не родился – не придется маяться, искать смысл жизни. Не придется умирать. Считай, я даже гуманно как-то поступил.

Встаю, подхожу к столу, двигаю рукой в воздухе, и телевизор падает на пол, разлетается на две части. Чуть-чуть полегче становится. Что-то в этом есть, в советах психологов. Нельзя копить все в себе. Нужно выпускать ярость. Бить посуду, кричать. Кажется, помогает. По крайней мере мне. Хочу еще что-нибудь разгромить.

Я поправляю галстук, смотрю на картину. Разноцветные геометрические фигуры. Дорогая, наверное. Я смотрю на нее, концентрируюсь, и масляная краска оживает, узор расползается по углам, сбивается в комок, перемешивается и ползет на обратную сторону рамки, оставляет на стене гладкий, чистый, нетронутый холст.

Правительство. С такой государственной системой по всему миру, и конец света. Даже не удивляюсь. Странным был бы иной итог.

Жаль, не знаю точно, что именно произошло в двухтысячном. Только догадки и полуправда от Кирилла. Что там на самом деле случилось? Парад планет, общее скудоумие, магнитные бури? Может, кто-то из стран нанес ядерный удар и развязалась война?

Продолжаю смотреть на холст. Краска просачивается через ткань, разрывает поры грунтовки, пузырится, вращается, переливается. По центру холста размазывается черная точка. Точь-в-точь как на тренировочном листе.

Это все воспитание. Приучили с детства добираться в рассуждениях до самой сути. Часто сути не найти, оттого еще хуже. Нужно выбрать, кто виноват, назначить крайнего. Приятно, например, винить родственников. Вся ответственность с себя автоматически снимается. Мол, попал в окружение, под дурное влияние. Приятно винить и в то же время совестно. Легче, наверное, детдомовским.

Сажусь за стол. Закуриваю.

Курить стал много больше. И раньше часто смолил, но сейчас… А чего уже терять?

Смерть.

Смахиваю пепельницу со стола, та летит в окно. Навязали, уроды! Навязали курение, пьянство, нормы поведения. Все из-за «этих».

Мертвецы.

Все из-за меня.

Хочу заплакать. Говорят, от слез тоже становится легче. А еще говорят, что человек плачет, когда ему жалко себя. Бедный и несчастный. Обижают. Слезки кап-кап. Защитный механизм. Хочу заплакать. Нужно. Хочу. Но не получается.

Только злость. Агрессия. И ни капли жалости, и ни капли слез. Я мертв. Это правда, это сейчас, это про меня.

– За что? Разве можно со мной так поступать? – кричу во весь голос, глядя в отражение разбитого экрана телевизора, валяющегося на полу.

Я честно жил и в бога верил.

Стук в двери прерывает мои копания в себе. В номер заходит Соня.

– Что орешь? Собирайся. И давай на этот раз постарайся успеть, – говорит, на ходу протягивает мне куртку.

– Что на этот раз?

– Собрался спрыгнуть. Опять. – Она недовольно кривится и разглядывает разбитый телевизор.

Киря ни на минуту не прекращает свои попытки умереть. Каждый день пробует. И каждый день приходится убирать за ним. Достало.

– Давай сама. Я планирую напиться.

– Поезжай. Планирует он. А я собралась посмотреть футбол. Сегодня наши играют. Так что потом напьешься.

– Не хочу. Пусть летит.

– Пусть-то оно пусть. Но разгребать опять мне.

– Плевать.

– И мне плевать. Но очередь твоя, так что ноги в руки и пошел.

Я мог бы еще поспорить. Возможно, даже удалось бы отвертеться. Но настроения нет. Набрасываю куртку, закрываю за собой дверь.

Еду смотреть, как летит этот придурок с крыши и в лепешку об асфальт.

Сегодня я готов смотреть, как все летят, кричат, валятся со всех крыш, всех небоскребов на свете. Смотреть, хлопать в ладоши, улыбаться, а затем прыгнуть следом.

Слышу, как в номере шумит телевизор. Соня восстановила его и уселась смотреть матч. Диктор кричит «опасный момент», я отфутболиваю стул в правый угол коридора, подальше от лифта.

– Штанга, – говорю еле слышно и спускаюсь в вестибюль по лестнице.

Швейцар меня видит и не реагирует. Полусонный, фуражка набок.

– Что вылупился? – кричу на него. – Такси ко входу! Живо!

Человек убегает, и через мгновение я сижу в машине.

– Где у вас в городе самое высокое здание?

Водитель не отвечает. Он занят. Тыкает в навигаторе что-то, оформляет посадку клиента.

– Что молчишь? – не выдерживаю. – Вези давай. Скорее.

«Вежливый и услужливый». «Приветливый и внимательный».

Шины визжат. Пробуксовка. Водитель недовольно косится в зеркало. Догадываюсь, что он сейчас думает, но мне плевать. Машина мчит на юго-запад. К самому высокому зданию.

Лучше бы мне успеть.

Киря умрет у всех на виду. Под ошарашенные крики толпы. Под вой сирен «Скорой помощи». Умрет. И мне придется прибирать, «подчищать» за ним. А я не Соня, для меня это непростая задача.

Должен успеть.

Хотя, признаться честно, хочу видеть, как прыщавый падает. Как его тело, хрустя костями, занимает неестественное положение. Как гаснет огонек в его глазах. Как красная липкая лужица вытекает из его разбитого затылка и покрывает тротуар.

* * *

Перемещение точки по листу. Кажется – нудятина? А вот и нет. С каждым днем занятий ты открываешь в себе новые, невероятные, потаенные возможности.

Заставить чернила двигаться непросто. Здесь нужна максимальная концентрация. Упражнение сродни медитации. Сидишь, борешься со своими мыслями, с самим собой. Чернила оживают, когда мозг впадает в своеобразный транс. Сложно описать словами это состояние. Это словно быть одновременно в нескольких разных местах. Или словно почувствовать на вкус звук или цвет. Чем дольше тренируешься, тем послушнее становится точка и тем дальше можешь проникнуть в свое сознание. Своеобразная машина времени. Мы учимся проникать в свои воспоминания.

Утром Киря показывал нам, как с помощью точки воссоздать вчерашний день. Вспомнить разговоры, запахи, вкусы, все до мелочей.

Сейчас у нас задача – вернуться в день нашего знакомства.

Очередное задание прыщавого. Мы должны ответить, каким было первое слово при нашем знакомстве.

Понятное дело, обычным способом вспомнить не получится. Угадывать или спрашивать друг у друга запрещено, да и бессмысленно. Кирилл точно узнает, каким способом получена информация. Обмануть его не удастся.

Киря раздает нам листки, обыкновенно веселый, хохочет. Его смех все еще раздражает.

Раздает листки и объявляет задание.

«Используй точку. Вспомни. Ответь, каким было первое слово при нашем знакомстве».

Объявляет цель, пафосно раскланивается и удаляется.

Сегодня я настроен на работу. Подготовился. Удобно разложился на травке, подальше от Сони, чтобы ничего не отвлекало. Готов погрузиться в медитацию. Запах сосен, лес шумит, я сижу под деревом, легкий ветерок теребит мне макушку. Рядом стоит чашка с водой на случай жажды и лежит пачка сигарет.

Делаю все, как показывал Киря. Смотрю на точку. Слежу за дыханием. Представляю события, которые собираюсь вспомнить.

Чернила послушно оживают. Точка вертится, ползет по листу, растекается. Чернила рисуют картины, обрывки образов. Словно смотришь на страницу комикса на незнакомом языке с незнакомыми супергероями. Кляксы формируют силуэты людей. Силуэты оживают и затаскивают меня в свой нарисованный мир.

Бас давит на уши.

Прокуренное помещение. Свет переливается всеми цветами, мерцает в такт кислотной мелодии какого-то неизвестного диджея. У барной стойки и у сцены не протолкнуться. Я сижу за одним из столиков, осматриваюсь. Пьяные мужчины глазеют на полуголых девиц. Стройные девушки, все как одна с длинными ногами и ярким макияжем на лице. По очереди выходят на сцену и исполняют откровенные па. Официантки не сильно отличаются от танцовщиц, с удовольствием принимают чаевые под резинку трусиков. Танцовщицы конвейером сменяют друг друга. Кто-то танцует у шеста, кто-то на столе. Та, что только что стояла на сцене, сейчас ерзает на пузатом мужике, который сидит в кресле с завязанными руками за спиной.

Вот одна из стриптизерш спускается со сцены и идет в мою сторону. Ее место тут же занимает новая. Выскакивает к публике из-за кулис. Садится на край сцены, разводит колени в стороны, откидывает голову назад и ритмично двигает бедрами взад-вперед. Чья-то волосатая рука тянется засунуть в трусики деньги и как бы невзначай полапать.

– Давай, – кричит один. – Покажи нам сиськи!

Девушка поднимается, кружится и стаскивает с себя лифчик.

– Ууу! – ревет довольная озабоченная пьянь.

В этом вертепе громче других слышен писклявый голос, писклявый, близко к девчачьему, но голос паренька.

Стриптизерша идет мимо барной стойки, грациозно огибает столики через плотно заставленный стульями проход, подходит ко мне и что-то шепчет на ухо.

Я не могу разобрать, громко орет музыка.

Девушка наклоняется и шепчет в другое ухо. От нее приятно пахнет, но слов я все равно не могу разобрать, лишь теплое дыхание у моей шеи и щекочущее нашептывание у моего уха.

Она показывает рукой и старается перекричать музыку:

– Там. Они там.

Поворачиваюсь, куда она показывает.

Окруженный толпой смеющихся девушек, в углу сидит мальчик. Совсем еще пацан. Стриптизерши окружают его, трутся друг о друга, а он пьет и разбрасывает по сторонам купюры.

Музыка гремит.

На столике у пацана с десяток недопитых коктейлей. Он машет, словно веером, деньгами и шлепает по задницам танцовщиц.

– Пошли! – орет он на весь бар, зовет одну с собой. – Здесь скучно что-то. Пошли-пошли, повеселимся.

Он тащит за руку девушку, пробирается к выходу так быстро, что та чуть не падает в своих туфлях на высокой платформе. Протягивает девушке стопку сложенных купюр.

– Уходим. Бери, что тебе нужно. Ключи, там, сумочку. Жду ровно две минуты.

Я лишь моргнул – и больше не сижу за столом. Стою при входе. Я четко осознаю, что работаю охранником. Чувствую, как тесно бицепсам в белой рубашке. Кажется, если наклонюсь – пиджак порвется на спине.

Пацан облокачивается о стену и смотрит на часы.

– Время пошло, – говорит он девушке. – Не успеешь, приглашу твою подругу. Вон ту, – показывает в сторону шеста, у которого раскорячилась в гимнастическом мостике танцовщица.

Мне стыдно. Хочу отвернуться, но глаза охранника упрямо смотрят на сцену. Не получается отвернуть мускулистую шею.

Из одежды на девушке лишь трусики, макияж и мелкие блестки по всему телу. Она прогибается, разворачивается ногами к зрителям и продвигает ладони к пяткам. Еще мгновенье, и ее лицо с растрепанной прической оказывается между ног.

Вот она. Ловкачка.

Лицо охранника улыбается, и я с этим ничего не могу поделать. Продолжаю смотреть.

Стриптизерша складывается пополам. Упирается локтями в пол. Проколотый пупок с блестящей сережкой увенчивает стройную пирамиду. Девушка достает язык и в такт мелодии водит им из стороны в сторону.

Я морщусь, а она сгибает колени и опускается на пол. Поднимает ногу, затем вторую, перекатывается на спину и вскидывает обе ноги вверх.

– Я готова.

Говорит девушка. Она вернулась к прыщавому. В руках у нее сумочка, на плечах кофта.

На мгновение мне кажется, что вижу происходящее глазами Кирилла. Я чувствую то же, что он. Может, самообман, сложно сказать, но сейчас я больше чем уверен, что наблюдаю за всем глазами прыщавого.

Какая грусть, какая боль. Хочется расплакаться. Внешне веселый, я сейчас взорвусь от печали и отчаяния.

Что-то силой выталкивает меня. И я вновь смотрю на бар из тела здоровенного охранника.

Ему наконец-то удается отвернуться от сцены.

– Я готова! – повторяет девушка.

Она вернулась раньше, чем мелкий успел досмотреть спортивное выступление с блестками.

– Пойдем! – Он берет девушку за руку и смотрит на меня. Смотрит, словно знает, что я никакой не охранник.

Отчего-то мне неловко. Состояние, будто застукали ночью у холодильника. А я и не ел, просто попить встал.

– Чего пялишься? – рычу басом на пацана.

– Никогда больше так не делай. Мое сознание закрыто для тебя.

– Что?

Киря улыбается своей хитрой брекетовой улыбкой.

Я чувствую, как охранник содрогается. Его мышцы напрягаются. Он вот-вот пнет мелкого.

Они выходят на улицу.

Стоило моргнуть, и вот я уже на улице. На мне кожаная юбка. Я чувствую, как от меня на километр несет духами. В руке у меня тонкая сигарета с длинным фильтром, вымазанным розовой помадой. Босоножки натерли пальцы, щиплет, больно стоять. Я курю на крыльце. Жду. То ли смены, то ли клиента, не уверен.

Киря оборачивается, смотрит прямо мне в глаза. Он точно знает, что это я. Как такое возможно?

Он предлагает стриптизерше словить машину и скататься в Париж. Предлагает ей за каждый день эскорта платить наличными, обещает, что она ни о чем не пожалеет.

Он говорит с ней, а смотрит на меня. Следит за моей реакцией и все еще кривит свою хитрую ухмылку.

Я чувствую, как мои пальцы с длинными ногтями со злости крошат сигарету, вот-вот изо рта вырвутся проклятия в адрес конкурентки или вцеплюсь ей в волосы. Я не могу контролировать тело. И если оно сорвется и вцепится в лицо Сони, я ничем не смогу помочь.

Кирилл отводит свою спутницу подальше от меня. Наверное, понял, что может произойти.

Протягивает ей пачку денег.

Я вижу целую стопку купюр, отчего зубы начинают тереться друг о друга. Лучше бы мелкому поскорее уводить Соню отсюда. Вот-вот начнется драка.

Он просит поймать такси.

Девушка подходит к припаркованному у входа такси.

– Свободен?

Раздается громкий хлопок. Будто в длинном, полном эха коридоре лопнул воздушный шар.

– Свободен, – говорю вслух.

Она спросила, свободен ли я. Вот! Первое слово. «Свободен!»

Я вижу, как точка на листке принимает форму нескольких лиц. Как на групповом фото. Словно портретист делает тонкий набросок штрихами. В этом наброске я отчетливо различаю Кирилла, его раздражающую улыбку, Соню, мой «Форд» и себя за рулем.

Выходит, правильно – свободен.

Я закрываю глаза. Тру лицо ладонями. Смотрю по сторонам – лес, дом. Пахнет сосной. Точка занимает свое прежнее место в центре страницы. Тело расслабляется. Делаю глубокий вдох.

Прыщавый уже вернулся. Сколько же времени прошло?

Возвращаю листок Кириллу.

Он улыбается. Говорит, что я молодец, что я справился. Говорит, я так долго провозился, потому что засмотрелся на стриптиз. Соня справилась гораздо быстрее.

– Я был в тебе!

– Извини, я не из тех, – хохочет пацан. – Только в своих фантазиях если.

– Ты понял, о чем я. Я видел твою печаль, пустоту. Все почувствовал.

– Ты ничего не пил?

– Ты был там. Не ври. Ты смотрел, ты видел меня.

Кирилл разводит руками, мол, не понимает меня. Притворяется, скотина. А может, и впрямь мне показалось, навыдумывал.

– Обедать! – зовет Соня.

Ладно. Идем с Кирей к дому. Отличная идея, как раз проголодался.

Мы подходим к умывальнику, я предлагаю мелкому воспользоваться первым. Он умывается, фыркает и, не глядя на меня, говорит, чтоб я больше так не делал, иначе пожалею.

– Что не делал?

– Ты меня понял.

Я, естественно, догадываюсь, но хочется услышать от него.

– Не совсем, – говорю.

– Скажу честно. Ты меня удивил. Я не ожидал, что ты сможешь на меня переключиться. Никто не может.

– Так все-таки ты был там?

Кирилл поворачивается ко мне. Смотрит на меня, и в его взгляде я чувствую ту боль и страдания, что были в баре.

– Я тебя предупредил. Хотя бы одна попытка… пожалеешь. – Он говорит так, что я не сомневаюсь, что на этот раз он говорит правду.

В ответ я киваю. Он стоит спиной, не может видеть, но я знаю, что он получил мой ответ.

* * *

– Итак, ваше второе испытание.

Мы сидим на нашем излюбленном месте. В тени, под деревом. Киря озвучивает задание, привычно ехидничает и скалится брекетами.

На этот раз не собираюсь помогать Соне. Только после аванса. Я улыбаюсь, представляю, как она будет выкручиваться.

– Тебе смешно?

Киря злится.

– Что смешного я сказал?

Он не прочел мои мысли. Я так понимаю, это хорошая новость. А еще я понимаю, что все прослушал в очередной раз.

Пожимаю плечами. Молчу. Что там прыщавый подготовил? В любом случае оставит бумагу с инструкцией. Плевать. Разберусь.

– Надеюсь, все понятно объяснил.

Соня кивает, я курю.

– Раз так, хорошо. К моему возвращению должны справиться. Вернусь ровно через час. И советую не расслабляться, задание не из легких. Разделите время поровну.

Я выпускаю клуб дыма вслед удаляющемуся пацану. Давай, ежик в тумане, вали.

Кирилл скрывается в лесу.

Настроение у меня прекрасное. Погода отличная. Сейчас бы книжку интересную да заварничек чая для полного счастья. Навсегда поселиться бы в этой глуши, только чтоб прыщавый съехал.

– Можно я начну?

Соня двигает головой, разминает шею, вращает плечами и переминается с ноги на ногу.

А я и не против, показываю рукой – валяй, не вправе вам, сударыня, препятствовать.

Она встает ко мне спиной. Расставляет руки в стороны.

Красивая. Черт побери, какая же она все-таки.

– Ничего не чувствую. Ты уже начал?

Что? Я должен что-то начать?

– Я не чувствую. – Кажется, она начинает нервничать. – Ответь. Ты начал или нет?

Она ждет.

Я должен что-то начать.

Мычу – угу, мол, приступил.

Встаю.

И что с ней делать? Может, я должен поднять? Ну, типа, репетируем полет? Руки вон как раскинула, лететь собирается. Или нет?

Беру под мышки, приподнимаю.

– Ты идиот? Что ты творишь?

Хм. Не угадал.

Я улыбаюсь и признаюсь, что все прослушал.

Соня перечисляет все ругательства в мой адрес, которые, по ее мнению, подходят к ситуации, и объясняет суть задания.

Оказывается, цель – научиться чувствовать пространство.

Соня должна встать ко мне спиной и сконцентрироваться, а я должен расположиться в метре сзади. Она должна ощутить изменение энергии. Я начинаю двигать руками, ногами, наклоняться, приседать и тому подобное, а ее задача – понять и повторить за мной.