Бездна Никитин Юрий

Глава 12

Я взял бокал за тонкую ножку, встал, все тут же затихли и повернули ко мне головы. Обычно сразу начинаем жрать и пить, мы из поколения, когда правила этикета с торжеством повергнуты в пыль и подвергнуты осмеянию, мы – вольные альбатросы и флибустьеры, нам никто не указ, живи и радуйся, давай жить всему на свете, и всё будет на мази.

– Друзья, – сказал я с торжественностью в голосе и общей приподнятостью, – наша мечта сбылась. На прошлом собрании мы утвердили первым на воскрешение великого поэта-бунтаря Пушкина Александра Сергеевича!.. За это время не передумали? Возражений нет?

– Нет, – сказал Гавгамел в нетерпении. – Поехали!

– Нет возражений, – буркнул Явтух и, не глядя, любовно погладил кончиками пальцев левой руки берсокрит. – Ты ж моя прелесть…

Гавгамел, Тартарин и Южанин уже подняли бокалы и требовательно смотрят в ожидании тоста.

– Раз нет возражений, – сказал я, – то двигаемся дальше…

– Возражений нет, – сказал и Новак, но вдруг отшатнулся, словно ударился лбом о прозрачное окно витрины. – А чего вдруг Пушкина? Есть и подостойнее из того дремучего времени всеобщего угнетательства!.. Циолковский, Менделеев, Мечников…

Южанин сказал с иронией:

– Вообще-то те из другой эпохи, но дело не в птичках. Кто такие Циолковский и Менделеев для простого народа?.. А вот Пушкин, как сказал кто-то из очень простых, но обладающих властью, наше усё!..

Я помолчал с бокалом в руке, давая возможность высказаться, а то совсем что-то как в болоте, но остальные молчат с неподвижными лицами, только Тартарин поинтересовался с некоторым недоверием:

– Так и сказал? Наше всё?

– Именно так, – подтвердил я за Южанина и ощутил, что в моём голосе, которым стараюсь всегда держать бесстрастным, прорезалась злая ирония. – Потому о Пушкине знают все, а о Менделееве помнят только, что водку изобрёл. Да и то единицы. И ещё чемоданы делал! Так что под Пушкина получим и финансирование, и поддержку, и вообще всё, раз уж он наше всё.

Явтух спросил подозрительно:

– Это у тебя такой юмор? Какое финансирование?.. У нас и так хоть афедроном кушай прямо с пола. Но Пушкина так Пушкина. Лиха беда начало.

Я осушил бокал, вино приятно щекочет горло, а пьянеем только по желанию, опустился на сиденье, Южанин сказал очень серьёзно:

– Пушкин – наша икона! А с ними принято снова с придыханием, это как бы наше Возрождение местного разлива. Для простых и державных, минуя нас, гнилую прослойку. Так что первым воскресим Пушкина. Надо квириты! Во избежание и поползновения.

– Решено, – поддакнул Гавгамел, хотя энтузиазма в его голосе я не заметил, – Перерешивать не будем. Мы тверды, как моя мифриловая броня!

– Моя берсовая круче, – сказал Тартарин ревниво, но тут же добавил, – но согласен, перерешивать глупо. Нафига?.. Пушкин так Пушкин. Хотя все мы тут Пушкины.

Явтух сказал мечтательно:

– А я с детства мечтал его воскресить, раз его так гнобило и угнетало деспотичное царское самодержавие. Пусть, дескать, увидит светлый мир, о котором мечтал… Потом, правда, узнал, что не так уж и гнобило, и сам он не был тихим зайчиком, а задиристой свиньей, но симпатий к нему не убавило, я сам свинья ещё та. И вот теперь технически можем восстановить… именно его восстановить, а не копию!

Южанин осушил уже пять фужеров, есть повод, вино слаще, на шестом хмыкнул и пробормотал с сомнением:

– Насчет копии я бы умолчал. Для меня не всё ясно. С другой стороны, когда с той стороны стены всегда ясное небо… зачем усложнять?

Гавгамел проронил гулко, будто вещал из глубокого погреба:

– Восстановить вместе с его имением и крепостными? Которых от скуки порол на конюшне?.. И дворовыми девками, для половых нужд, у которых не спрашивал согласия?

Я запнулся, К-61 кашлянул громко, привлекая внимания, заговорил быстро и желчно:

– Настаиваю на цифровом варианте. В виртуале запросто создадим любой мир, и там может жить, как жил. И разницы между реальным и цифровым не заметит. А выдернуть в наш мир, где совсем не барин?.. И не может для забавы выпороть ни вас, ни меня?.. Ну вас ладно, не возражаю, раз вы такие марксистские материалисты, но я за цифровой вариант. Он сразу снимает все шероховатости.

– Кроме этических, – сказал Южанин. – Можем ли позволить человеку жить по тем законам, когда он стоял выше крестьян просто по праву рождения?

Хотя мне та эпоха ндравится.

Гавгамел уточнил:

– Можем ли позволить цифровому человеку пороть цифровых крепостных? Хотя ты прав, мне та эпоха тоже очень даже ничего так. Если, конечно, сам барин, а не крепостной.

Южанин повернулся ко мне. морда красная и довольная, колышется, как студень, в глазах веселье.

– Шеф?

– Воскрешаем в реале, – отрубил я. – как и требовал Фёдоров. Мы не уклонисты и не оппортунисты. Проводим линию партии в жизнь строго и некобелино!

– Непокобелино, – поправил Южанин. – А вообще насчет цифровых… это демагогия. Цифровые тоже люди. Как и остальные сингулярные… И должны соблюдаться права всех и каждого! Шеф, ты услышал голоса простого народа? Запиши теперь и в протоколе, первым воскресим Пушкина в его естественном виде!.. Что уже железно, таково нашего решение участников общества Фёдорова. И никаких гвоздёв.

Тартарин захохотал, широко раскрывая красный мясистый рот с белоснежными зубами в два ряда.

– Ну ты задвинул, – сообщил он довольно. – Мощно задвинул!.. Даешь Пушкина, буревестника р-р-революции!

По залу медленно ползёт тёмно-багровая тень, это по небосводу медленно сползает на отдых огромное и всё ещё оранжевое с переходом в нездоровую багровость солнце. Петиция либералов о том, чтобы сменить ему цвет, так и не прошла, наше консервативное большинство победило. Правда, за счёт безразличия к вопросу, мало кто вообще поднимает взгляд к небу, да хоть квадратное, всем пофигу.

Раздражение во мне нарастает, хотя все вроде бы норм, но почему собравшиеся так раздражающе неспешны, величавы и без огня в душе?

Да, конечно, впереди вечность, спешить некуда, всё задуманное успеем при любой скорости, так что куда торопиться, можно и полежать, но всё же как-то не так представлял я начало всемирно воскрешения предков.

Теперь даже вспомнить страшно то недавнее время, когда были смертными, когда каждый прожитый день приближал к могиле. Да что там каждый день, каждый час, каждая секунда!

Нельзя было ни отменить, ни замедлить, разве что чуточку затормозить всевозможными диетами, фитнесами и отвратительно праведным образом жизни, а сейчас ешь и пей все что угодно и сколько угодно, мы бессмертны!

Разве что какой астероид врежется в планету, но такие угрозы сингуляры, как говорят, ликвидировали ещё в самом начале до Перехода, а сейчас разве что Солнце взорвется, но и ему такой вольности не позволят.

Явтух и Новак сдвинули стулья и совещаются с самым заговорщицким видом, сблизив головы и поглядывая на других искоса и опасливо, словно замыслили заговор с целью свержения власти.

Я прислушался, уловил, как Явтух говорит быстро и с неудовольствием:

– Но начиналось, если ещё помнишь, на прекрасной ноте? Сперва удалось запретить бить и убивать в баймах людей, хотя мы поначалу были против! Потом нам запретили уничтожать крупных животных… ну да, сперва млекопитающих, затем всяких крокодилов, а сейчас нашлись умники, хотят запретить фармить пауков, сколопендр и всяких там сороконожек…

У меня сами собой стиснулись кулаки. Мы для чего собрались?.. Ради великой идеи, можно сказать, жили, пусть и звучит высокопарно, а о чём эти двое в такой исторический момент?

– Убивать нехорошо, – ответил Новак солидно. – В Библии сказано, что грешить нельзя даже в мыслях!.. Представил, как пялишь Людмилу Васильевну на людной улице, – уже грех. Нехорошо.

Тартарин услышал, спросил с живейшим интересом:

– Чё, правда?

Я выдохнул ярость и сказал сдавленным голосом:

– Не отвлекивайтесь, не отвлекивайтесь!.. Мы для чего здесь?.. То-то. Это уже настоящая работа, которую так раньше жаждали, а сейчас, как посмотрю, что-то не. С вами как, окейно?

Тартарин отодвинулся от Явтуха и подтвердил со строгостью во взоре, даже плечи раздвинул, аки орёл перед взлётом:

– Ещё как! Ибо надотьно, мои дорогие сотоварищи и сосотрудники вчерашне-завтрашнего дня. Мы же наконец-то!.. Можно сказать, для этого дня всеми фибрями!..

Новак пробормотал:

– Да теперь уже и не скажешь, для чего ползли. Это раньше ради какой-то цели, а сейчас просто так, потому что можно ничего не менять и ничего не делать. И пока ничего так, довольны, если смотреть на ваши морды, а не на вселенную.

Я ощутил чье-то появление за спиной, не успел оглянуться, как рядом подпрыгнул К-61 и дико оглянулся.

– Чего подкрадываешься?

Всего в двух шагах вышел из пространства Казуальник, в обществе его не видели уже с год, рослый и загорелый, сложен как античный бог, сказал приветливо красивым голосом шоколадного оттенка:

– Драсьте!

К-61 сплюнул трижды.

– Не выношу, когда респавнятся за спиной, аки тати в нощи!.. Тоже мне, Кентерберийское привидение!.. Морда в дверном проёме застрянет, а строит из себя «Лебединое озеро».

Казуальник сказал укоризненно:

– Какие вы… неинтеллигентные!

– Не умничай! – сказал К-61 всё ещё сердито. – Тоже мне, декабрист нашёлся! Обойдёмся без инсургентов из Конотопа. Я тебе кучу документаризма отправил насчет этого негра, ты её всю перелопатил?

– До последнего атома, – ответил Казуальник. – А что жрёте?.. Ого, представляю, сколько выпито.

Южанин, что всегда берёт в свои руки насчет выпить-закусить и вообще полукуллствовать, пояснил с удовольствием:

– Не так часто собираемся, чтобы без выпить и добавить. А докумэнты да, субъект сразу должен проснуться в привычной обстановке. В которой и заснул… вечным, как тогда говорили, сном. Засранное имение, ночной горшок под кроватью, кривая мебель той эпохи, грязная одёжка из натуральной ткани…

– Всё уже сделано, – заверил Казуальник бодро. – Осталось только нажать кнопку. Сперва можно посмотреть в цифре!.. Прогнать туды-сюды в ускоренном режиме, словно тараканов по кухне.

Я смолчал, давая возможность членам оргкомитета проявить хоть какую-то инициативу, но отозвался лишь Южанин, да и то слишком уж вяло:

– Ты же смотрел? Главное, чтобы воссоздали поточнее.

Спросил для проформы, все понимаем, Пушкин не отличит созданную нами квартиру от прошлой своей, даже царапины гвоздём на ножке кухонного стола будут восстановлены в точности.

– ЭВМ клянётся, – пояснил он, – что до последнего атома. Наблюдательная ретроказуальность рулит, и хорошо, что нас до неё не допускают, а то бы я там наретроказуалил.

Я кивнул, система выполнила наш заказ, а сколько ушло на это энергии, не наше дело. Сейчас всё для человека и ради человека, был такой лозунг в прошлом веке. Всё задуманное совершается, хоть и попозже, чем хотелось, попозже.

Сейчас это да, в законе, а обеспечили нечеловеки, те самые, что попёрли дальше и в том «дальше», как у нас заявлено, растеряли человечность, духовную суть и нравственные корни. Зато мы вот всё сохранили, хоть и не умножили, потому что дальше некуда, мы и есть венцы творения.

Все помолчали, переглядываются искоса, наконец непривычно Ламмер сказал со вздохом:

– Ну тогда пора. Хотя из меня ещё тот воскрешун! Чует моё трусливое сердце, хлебнём с этой задачей не только супа с котом Шредингера, но и бульон из варёных яиц. Но Фёдоров сказал, это наш долг.

Я поднялся из-за стола, все устроились в креслах, словно вросли, я сказал с усилием:

– Подъём, подъём!.. Да, отвыкли что-то вообще делать, но вспомним, что когда-то работали!.. И не всегда в минус.

Поднимались нехотя, словно я прерываю заслуженный отдых после тяжёлого дня в шахте.

Казуальник пошёл рядом, я услышал его тихий голос:

– А может, этот как бы долг переложить на следующее поколение? Мёртвым всё равно, сколько ими ещё побыть, у них часики не тикают.

Гавгамел взглянул с пониманием, но голос произнёс тяжело и недобро:

– Что мелешь, смерд?.. Я бы переложил тоже, но мы и есть то самое поколение. Шеф?

Я сказал невесело:

– Не только следующее, но и последнее.

Оба посмотрели с укором, будто я брякнул нечто непристойное, но я только развел руками. Жизнь продлена до бесконечности, надобность в рождаемости отпала. Конечно, будут чудаки, что и в наше время продолжат рожать детей, но это единицы, на поколение не потянут.

Глава 13

Дворец прошли насквозь, поленившись сделать крюк к парадному выходу, домик для Пушкина установим с той стороны, хотя это вообще-то имение, такие строения считались признаком принадлежности к высшей касте, зажиточному дворянству.

Гавгамел сказал тем же громыхающим голосом:

– Вообще-то мы и все следующие, если будут, уже одно нескончаемое поколение, верно? Но с Пушкиным хлебнём, хлебнём. Чует мое большое пылающее сердце, как чуется и трусливой душонке Ламмера. Если честно, из-за этой сладкой развлекательной жизни отвыкли делать полезное, как и вообще. Я нашей сладкой жизни настолько пережрал, что уже говна хочется.

Казуальник спускался по ступеням с другой от меня стороны, сказал ехидно:

– Пушкин – это говно?

Гавгамел посмотрел на него из-под насупленных бровей.

– Думаешь, всё просто?.. Потому что техническую сторону за нас всегда делают сингуляры? Как и сейчас, хотите воскресить предков? Вот, пожалуйста, вас окружает невидимый инструментарий из миллиардов нанитов. Только прикажите, аппаратура всё исполнит!.. А вот потом…

– Что потом? – спросил Казуальник.

– Суп с котом, – ответил Гавгамел сердито. – Как дальше? Вывести Пушкина в наш мир?

Казуальник сказал с удовольствием:

– А чё нет? Он же обрадуется. Нет царского гнёта, свобода встретит радостно у входа, и братья меч свой отдадут, нате… Мы и есть эти братья! Я не только меч отдам, но и лук с доспехами. Себе новые скрафтю с усиленными бафами на дальность и скорость. Шеф, верно я глаголю?

Я промолчал, ёрничанье ёрничаньем, но Гавгамел говорит вообще-то дело, что после воскрешения, как-то не думали.

– Иногда мне кажется, – сказал Гавгамел зло, – ты в самом деле придурок, а не просто под него косишь. А как объяснишь, что государя императора не просто свергли, а ещё и расстреляли со всей семьей?.. И что теперь у Пушнина нет имения с крепостными, где мог каждого пороть просто для удовольствия, а девок трахать по праву барина?

Казуальник картинно вытаращил глаза.

– А чё, не обрадуется? Он же за революцию, за свободы!..

Гавгамел громыхнул:

– Ни один из декабристов не освободил даже своих крепостных! Для этого не надо было никаких разрешений или революций!.. Но им, как и Пушкину, такая нелепица и в голову не приходила. Наш умный дом, конечно, клёво, за это Пушкин похлопает по плечу, усердные слуги всем надобны, но крепостных отняли – это уже преступный режим!.. Даже декабристы тут же возжелают вернуть крепостное право, государя императора и крестный ход по воскресеньям!

За нашими спинами неторопливо переговариваются, как-то слишком степенно, словно мы в самом деле римские патриции, что и на прогулках вели себя так, словно расхаживают на сцене.

Я спускаюсь на площадь неспешно, но никто нас троих не обогнал, то ли чтут субординацию, то ли лень уже внедрилась в каждого крепко и надёжно, дескать, впереди вечность, спешить некуда, все равно успеем все.

Один только Тартарин всё же наконец поравнялся с нами, сказал живо:

– Да что вы все рассиропились?.. Давайте сделаем, а потом решим, что дальше.

– Как всегда? – спросил Гавгамел мрачно.

– А когда у нас было иначе?

– Да вроде иногда бывало…

– То всё немцы, – заявил Казуальник. – Ещё с принцессы Софии Фредерики Августы, что Ангальт-Цербстская, началось это трусливое высчитывание всего наперед. А у нас всё на романтическом авось да небось! На том стоит и будет стоять святорусская земля!. Ибо раз всё ещё существует, то ею наверняка управляет в ручном режиме сам Господь Бог, ибо иначе не получится, хоть тресни!

Гавгамел сказал кисло:

– Ладно-ладно, потом – суп с котом. Главное – ввязаться в драку, когда у нас было иначе?.. Шеф?

Отмолчаться не удаётся, я ответил рассудительно, как мне показалось, но получилось все равно вяло и неубедительно:

– Но вроде бы сперва планирование, расчёты… Хотя у нас это идёт на интуитивном левле… Но всё же…

Тартарин прервал:

– А что тут рассчитывать? Взять и поделить!.. Это же все просто. Наших предков, что дали нам жизнь и вот эти усе блага, воскресить в оплату счёта. Мы что, свиньи неблагодарные?.. Что думает наш Тютюн, не скажу, шеф последнее время тёмен, как грозовая туча при Трафальгаре, но я за то, чтобы это праведное дело не затягивать. Ездием же быстро?

Казуальник сказал с повышенной живостью:

– Ну вот и хорошо!. Давайте завтра и начнем.

Гавгамел хрюкнул, сказал с тяжёлым сарказмом:

– Может, с понедельника?.. А для чего мы сюда сейчас вышли?.. Шеф?

Я сказал с неудовольствием:

– Ещё бы предложили с Нового Года. Галактического. Нет, у нас нет повода откладывать. Алиса, всё слышишь?.. Суммируй и копи мощности. Начнем, как будешь готова.

Через мгновение в пространстве прозвучал мягкий женский голос:

– Будет сделано.

Я промолчал. Сделано будет не Алисой, она всего лишь донесет наше желание до тех, кто обеспечивает этот мир всем необходимым. А может, и в самом деле всё делает Алиса, её возможности постоянно росли с того дня, как научилась включать нужную музыку и сообщать сводку погоды.

Хотя, конечно, это мы рулим, как свободные квириты, она только выполняет наши желания, если те, конечно, не подразумевают войн и прочего демократического каннибализма.

Подошли остальные, все не совсем такие, как обычно, на лицах наконец-то ожидание, а в глазах огоньки, что могут разгореться в пламя. Не настолько уже пресытились возможностями нового мира, воскрешение до этого дня было невозможно, а вот сейчас впервые совершим то, о чем мечтало всё человечество.

Ну пусть не все, но понимают все, что вообще-то в долгу перед теми, что дал нам жизнь, что теперь не просто жизнь, как была у них раньше, а вечная, нескончаемая.

В пространстве прозвучал мягкий женский голос:

– Всё готово.

Казуальник потер ладони, выпрямился, весь из себя, лицо оживилось, а в глазах торжествующие огоньки, как у кота, что спёр большую жирную рыбу.

– Не чувствуете, – сказал он звенящим, как кимвал, голосом, – торжественность момента?.. А я чую. Со времён Фёдорова человечество мечтало о воскресении предков!.. И вот это время наступило. И мы, наша группа, берёмся осуществить это великое Действо!

Гавгамел поморщился.

– Аркадий Аркадиевич, не говори так красиво.

Ламмер сказал обиженно:

– Попрошу без намеков.

Южанин с дивана пробормотал:

– Ну да, нам же пафосность всегда как нож у горла. Но и обыденность сейчас как-то не весьма достойно. Мы даже не при галстуках! А надо бы вообще во фраках говорить о воскрешении Пушкина! А то и в зипунах.

Гавгамел сказал саркастически:

– Встретим во фраках.

– Я надену зипун, – сообщил Казуальник, – как только узнаю, что это.

– Тогда при встрече Пушкина, – сказал Гавгамел злорадно, – должон шапку ломать? Понял?

– Как это, – спросил Казуальник в недоумении, – ломать?

– Не знаю, – ответил Гавгамел. – Но не будешь ломать, сразу выпорет на конюшне.

Южанин сказал с плывущего вместе со всеми дивана голосом утомлённого солнцем сибарита:

– Да ладно вам. Вообще не знаем, кто из нас мы, а кто не мы, а вы о предметах туалета.

Гавгамел прорычал:

– Разговорчики в строю!.. В две шеренги б вас построить…

Я сказал в нетерпении:

– Ты прав, хватит болтовни. Начинаем строить для него инфраструктуру. Его барское имение, псарню, где будет брать борзыми щенками… или это не он брал?.. конюшню для орловских рысаков, ванную, туалет…

Казуальник прервал: