Бездна Никитин Юрий
– Какую ванную? Тогда мылись в кадке. А туалетом служил горшок под кроватью. Днем проще было помочиться с крыльца. Ради такого дела стоит посмотреть в википедии, что тогда было и каким.
Гавгамел вышел вперед, могучий и кряжистый, как бессмертный олимпийский бог, что уже создавал мир, красиво и мощно раскинул руки.
– Готовы?
Я сказал в нетерпении:
– Начали!
Глава 14
И хотя всё это можно было создать за минуту, даже за секунды, будь мы пособраннее и дисциплинированнее, но провозились полдня, убирая асфальт и брусчатку и заставляя возникать на их месте убогие строения, чахлые деревца тогдашних садов, стаю худых и горбатых собак, такими были борзые, а потом насажали вдоль едва заметной дороги мелкие уродливые домишки крестьян.
Головной дом имения, массивный и весь из неотёсанного дерева, обзавёлся крышей, некоторое время в ускоренном темпе менялись наличники и ставни, а когда всё застыло в неподвижности, мы некоторое время почти не дышали, словно страшились, что все рассеется.
Наконец Гавгамел, сияющий и торжественный, широким жестом указал на главный дом усадьбы.
– Всё вроде бы… Шеф?
Я произнес сдавленным голосом:
– Проверим.
Южанин пояснил с дивана:
– Все восстановлено по документам, щас вот просматриваю. Пушкин очнётся в своем кабинете и на той кровати, где… склеил ласты. Или испустил дух.
– Отдал Богу душу, – уточнил Гавгамел. – Он был религиозен, несмотря на бунтарство. В загробную жизнь верил, но при таком обилии баб-с, шампанского и мирской суеты особо в мракобесие не вникал.
Южанин сказал предостерегающе:
– Ш-ш-ш… только не при Казуальнике. Он всё ещё верит в Бога.
– Не ещё, – поправил Казуальник педантично, – а снова. На новом уровне самопознания себя и своего места во вселенной.
– На том самом, – согласился Гавгамел, – что ниже, хоть и выше. Нам это знакомо, проходили. А вот Пушкину ещё предстоит.
Я всё ещё мысленно сравнивал созданное с документами той эпохи, где сохранилась обстановка пушкинского имения. С виду всё верно, умом понимаем, что воссоздано с точностью до атома, но неужели в такой убогости жили даже дворяне?
Тартарин всматривался с великим подозрением. На лице отчётливое желание найти хоть что-то, к чему можно придраться и показать своё превосходство, наконец сказал с апломбом:
– А где конюшня?.. Ну место, где порол крепостных?.. Кстати, как насчёт этичности в данном варианте?.. Пусть не реальные, но все же как-то коробит моё пролетарское воспитание в стиле кантианства.
Гавгамел ответил обиженно:
– Мы же сейчас просто восстановители прошлого, технические работники! Нас моральные проблемы не копулируют.
Я вздохнул, как раз моральные проблемы и будут доставать всё больше, их решать труднее, а Казуальник, видя мои насупленные брови, сказал поспешно:
– Шеф, алмазно ясно, каждый воскрешённый должен получить обстановку своей эпохи! Так?.
– Так, – ответил я с неохотой. – Это аксиоматично.
– Это первый шаг, – заявил Казуальник, – мы его сейчас сделали! Не скажу, что очень трудный шаг, но всё равно никто ещё не топтал сюда тропу!
– В неизведанное, – подсказал Южанин.
– В неизведанное, – согласился Казуальник. – А дальше решим, что… ага, дальше и глыбже.
– Что решим? – спросил Ламмер, вид у него был такой, что одновременно насилует наложниц в своем виртуальном мире, – С чем решим?
Казуальник пояснил терпеливо:
– То ли оставить наше всё в том привычном мире, я о Пушкине, если некоторые тут недопонимают, то ли приобщать к нашему.
Я обдумывал, всегда у нас так, сперва делаем, а потом думаем, что же натворили, а Гавгамел сказал весело:
– Ты что, как это приобщать к нашему? Пушкин повесится или под паровоз скакнёт, как Анна Каренина, если не дать пороть крепостных и трахать деревенских девок по его законному и неотъемлемому праву господина и барина! Вообще-то я по своей мудрости умнейшего из пескарей не взялся бы решать.
Я спросил с подозрением:
– Что не взялся бы?
Он ответил с заметным сомнением в голосе:
– Тащить воскрешённых в наш разноцветный мир или оставлять в их однотонном… Но мне хорошо, я не начальник.
– Наше счастье, – пробормотал Южанин, – а то бы ты наначальствовал. Шеф, твоё решение?
Я ощутил себя на перекрестье взглядов, смотрят так, словно я у расстрельного столба. Хреновое чувство, воскрешение предков не совсем уж и виновато, что-то в последнее время грызёт и гложет не пойми что, словно я сраный интеллигент какой, хотя вообще-то он и есть, но признаваться стыдно, я же в своё время в качалку ходил, вспомнить стыдно…
– А что остаётся? – проговорил я с усилием. – Только надежда, наш компас земной!.. И удача наградой за смелость. Авось удачнется. Разве у нас не в крови, что как только можно, так делаем сразу, а потом думаем, то ли сделали? Человек – это звучит гордо и даже местами красиво! Если смотреть сбоку не вприщур и не всматриваться, а то глазам вредно.
Гавгамел спросил со вздохом:
– Ещё кто-то хочет узнать, почему мы здесь на грешной земле, а не с сингулярами?
Ламмер сказал сладким голосом:
– Шеф уже объяснил предельно ясно, хотя и туманно. Это чтоб не обидеть здесь некоторых.
Казуальник сказал бодро:
– И вообще, не стоит присматриваться! Пусть лошадь присматривается, у неё голова большая и уши торчком. Мы же люди, а не?.. Так чего думать? Давайте делать! Имение вон какое отгрохали! Вот так и Пушкина воскресим, он же поменьше имения. А там посмотрим. Если не так, переиграем.
Южанин уточнил с кривой ухмылкой:
– Пушкина в распыл, сделаем другого, посовременнее?.. А как же насчёт этой, как её… ага, аристотелевской этики?.. А то и вовсе гегелевской? Нехорошо делать нехорошо, хоть и весело. Хотя вообще-то иначе бывает совсем редкостно, да и то в легендах. Но мы же должны стремиться, иначе что, Бога нет?
– Давай без всяких вообще-то, – прервал Тартарин. – Мало ли что нам хочется, надо делать что надобно, старче!
Остальные помалкивают, ждут. Я переминался с ноги на ногу, всё ещё в тягостных раздумьях, как Некрасов о судьбе русского языка, сами делаем только то, что хочется, куда только столько и влезает, но хотелки всё ещё не кончились.
Гавгамел окинул взглядом группу, как-то все овечатся в тесную кучку, но с виду совсем не могучую, словно черпают друг в друге уверенность, сделал несколько шагов взад-вперед, с силой топая в каменные плиты площади, словно статуя командора на пути к Дон Жуану..
– А почему нехорошо, – прогрохотал он, – если сам Пушкин знать не будет? Может быть, нас самих периодически пускают в распыл! И знать не знаем, что возрождают уже нас не такими, какие были. А то и вовсе не нас!..
Южанин огляделся, облачился в величавость и по-императорски повёл дланью. На высоте его роста сформировался роскошный стол с позолоченными ножками в виде львов и драконов, плавно опустился на землю.
– Имение к приёму Пушкина готово, – сказал он громко, – остался последний штрих!.. Воскресить самого Пушкина. Перекусим червячка, а то что-то под ложечкой сосёт… и сделаем этот великий исторический шаг!
Я смолчал, задержал дыхание, а потом выпустил его вместе с гневом как можно незаметнее.
Все оживились, понятное и приятное действо, кресла уже оформляются из воздуха, мягко подплыли под задницы. Расселись, переговариваются, столешница торопливо заполняется королевскими блюдами, только перед Южанином опустилась широкая тарелка с малосольными огурчиками.
Он тут же запустил лапу в самую середину, заулыбался, довольный по самое не могу, смачно захрустел, человек должен быть счастлив, за это боролись и умирали сотни тысяч борцов за свободу и права человечества.
Казуальник, напротив, нахмурился.
– Гавгамел, ты рухнулся? Как это в распыл?.. Нас нельзя!..
– Почему? – спросил Гавгамел с интересом.
– Потому что нельзя, – отрубил Казуальник. – А где тогда этика?.. И вообще на эту тему лучше прекратить разговорчики!.. А то дороетесь до всяких там солипсизмей, вольнодумцы хреновы. Мы есть и будем. Мы – краеугольный камень мира, даже если он на черепахе или трёх слонах. И чтоб никакого якобинства!
Гавгамел сказал со вздохом:
– Хорошо-хорошо. Ты прав, нельзя умничать. Умным жить невесело, ещё Грибоедову кто-то сказал, хоть он и дворянин.
У меня мелькнуло: а в самом деле, почему воскрешаем именно Пушкина?.. Глупо как-то. Говорим, что Пушкин – наше всё, но это по привычке, так говорили наши родители. Мы лишь повторяем, но на другие времена – другие песни, а мы всё тянем прежнюю, гордимся своим консерватизмом. Привычно гордимся, так проще. С другой стороны, не пытаюсь ли я как-то отсрочить, оттянуть воскрешение?
Южанин, продолжая с хрустом пожирать малосольные огурчики, словно орешки, вдруг спросил с набитым ртом:
– А как насчет того, что новость о воскрешении пойдет дальше? Захотят и другие заняться таким смешным для кого-то делом. У нас же нет запрета на уровне законов! Сейчас свобода ждет нас радостно у входа. И у выхода тоже.
Гавгамел нахмурился.
– Намекаешь, что могут заняться воскрешательством и всякие там? С соплями до полу?
Южанин промплямкал:
– Разве намекаю? Я прямо в твой медный лоб!.. Молотом Тора, что всё равно так красиво отскакивает, залюбоваться можно… Мне как-то неприкольно, когда несколько Пушкиных. Хотя если для тех, кто разбрасывает в коридоре банановые шкурки……
Ламмер красиво отставил в протянутой руке фужер с вином и сказал с тревогой интеллигентного человека:
– Законодательство не успевает, а простым советским людям заняться нечем. Там что вполне может в нашем мире появиться и пара сот Пушкиных, тысяча Мерилин Монро, миллион Креопетр…
– Свят-свят, – сказал Гавгамел зло.
– Клеопатрей, – поправил Южанин и пояснил с барской снисходительностью, – Была такая египетская царевна…
– Царица, – поправил Гавгамел. – По слухам, даже Нефертити перенефертитит, у той сисек почти не было. Нынешний пипл скажет, что не надо нам таких нефертитей. Но успеет навозрождать и нефертить, и всяких там гейш типа Таис Афинской, до того, как федорианство устаканят в правовое русло.
Гавгамел прогремел тяжёлым голосом:
– Дров наломать успеем, в этом гомо сапиенсы мастера. Ничего в наших предках интересного нет, но воскресить всё же надо, хотя уже не так и хочется, по мордам вижу. Фёдоров прав, это наш долг, хоть и тягостный. Предкам обязаны своими жизнями. Они не дожили, но дали ростки в наших не очень-то благородных лицах, что рандомно дотянулись до этого времени бессмертия и всеобщего благоденствия.
Ламмер посерьёзнел, даже возникший в ладони новый фужер с вином задержал в отставленной наотмашь руке.
– Вообще-то, квириты, даже стрёмно, что время всё-таки пришло и даже как бы нагрянуло… Помните, в те времена с таким подъёмом говорили, что наступит час, когда снова увидим родителей! И вот это время, поверить трудно, уже вот оно, драсте вам! Надо открывать двери настежь, а нам стрёмно, хотя должны ликовать и в воздух чепчики.
Южанин победно ухмыльнулся.
– Мои уже копаются в огороде!.. Но я, правда, криогенил сразу же, а не хоронил. А как только дождался надежной разморозки, то сразу… Но я и деда хочу воскресить, и бабушку… Помню их, они меня любили. А как я их обожал, таких больших, тёплых и любящих!
– Похоронены или кремированы?
– На кладбище, – подтвердил Южанин. – Так что воскресить проще пареной репы, а вот с двоюродным дедом посложнее. Кремирован, а прах рассеян над полем Курской дуги, где воевал в молодости и был дважды ранен… Я у него в детстве на коленях сидел, обязательно воскрешу.
Гавгамел сказал подбадривающе:
– Всё получится. Будут как новенькие! А если бы ещё и ретроказуальность…
Южанин слегка помрачнел, видно по лицу, толстому и широкому, но выразительному, как у породистого шарпея.
– Ретроказуальность, – сказал он тихо, словно опасаясь подслушивания, – как я понимаю, ещё не существует, хотя в будущем уже есть. Но такая мощь будет всегда в руках сингуляров, ребята.
– Думаешь, – буркнул Гавгамел, – нам не дадут и притронуться?
– Даже не покажут, – сказал Южанин. – Quod licet Iovi, non licet bovi.
Часть 2
Глава 1
Пили и ели некоторое время молча, наконец Ламмер сказал с достоинством:
– Свинство и нарушение человеческих прав со стороны этих заносчивых сингуляров. Нечего что-то захапывать только для себя, зло осуждаемо даже при капитализме… Неравенство в обществе – нехорошо. И порок. Я вот не расист, уверен, что и сингуляры тоже люди… хоть и немножко тронутые.
Гавгамел с философским видом стоика грыз что-то наподобие пермского пряника, неспешно сдвинул глыбами плеч.
– А разве, – рыкнул он громыхающе, – у нас с ними общество? У нас своё, у них своё. Мир не меняется, друг мой голубых кровей. Всегда были богатые и бедные. Богатым было доступно то, до чего не дотягивались бедные и умные. Теперь вот мы и сингуляры. Нам тоже всё доступно… на нашем левеле! Который считаем, три ха-ха, высшим!.. А сами мы вроде боссов, которые повелевают… ну, силами природы.
Ламмер сказал с великим отвращением:
– Нет уж, не для того мы… Всё человечество жило мечтой о счастье, а счастье – это жить в радость, в удовольствие, наслаждение. Как сказал великий Минченко, счастье в современном гедонизме, а это великое достижение… Сингулярам оно недоступно.
– Счастье? – уточнил Казуальник коварным тоном.
– Гедонизм, – сказал Ламмер патетически. – Гедонизм – это богатство чуйств!..
Я оглядел их, уже отдыхающих, кто с фужерам вина, кто с пивом, перед Южанином после малосольных огурчиков десяток блюд, всё никак не наестся после ужаса кетоновых диет.
– Люди, – сказал я с тоской, – когда же вы нажрётесь?.. Время творить, мы же о нём так мечтали!
В добрых коровьих глазах Южанина проступил мягкий укор…
– Ну что ты так? – спросил он плаксивым голосом. – Впереди вечность, все можно успеть и ещё раз успеть!.. А ты гонишь, гонишь лошадев… Ямщик, не гони!
С дальнего стола Явтух подхватил весело:
– … нам некуда больше спешить!
А Новак, тоже добрый, но почему-то всё ещё мудрый, сказал мне благожелательно то, что хотел бы сказать каждый, но почему-то помалкивает:
– Тютюн, мы встретились сегодня, обсудили наше общее дело и даже создали весь антураж для Пушкина. Куда уж больше для одного дня? Мы вообще так много не работали с тех ужасных дней всеобщего капитализма и либеральности с жутким человечьим оскалом!
Южанин почти сумел повернуться к нему всем телом, сказал сытым голосом:
– Дело глаголишь, старче. Можно бы и отдохнуть недельку, но мы свободою горим, сердца для чести живы, потому остаток дня отдохнём, а завтра с утра…
Тютюн, он дело говорит. Посмотри на их счастливые, но подусталые морды!
Я покосился на сытые хари этих остальных, в самом деле выглядят помятыми. Полдня пришлось сосредотачиваться на одном деле, что немыслимо для людей Предсингулярной эпохи, когда в мир ворвалась эпоха с её гаджетами и смартфонами, а человечество перешло на блиповое сознание.
– Ладно, – сказал я разочарованно, – будем считать, что смертельно устали, хотя что-то мы вообще как-то очень даже не очень… Но если у всех настроение уже нерабочее, то завтра с утра, хорошо?
Гавгамел пробурчал:
– Что-то ты, командир, вялый какой-то. А где кулаком по столу? А в две шеренги всех построить?.. Раньше был ого-го, а теперь охо-хо.
Я вздохнул, развел руками. Все мы, как теперь всё чаще кажется, были огогее, боролись за жизнь, да вообще за всё, а сейчас как бы утонули во всеобщем и безмятежном счастье и довольстве. Всё исполняется по нашему щучьему слову, и жизнь настолько прекрасна, что уже хочется швыряться грязными камнями вслед за Федором Михайловичем во все прекрасные и удивительные дворцы из хрусталя и патоки.
Гавгамел сказал властно:
– Всё-всё, расходимся!.. До завтра!.. Что, не желаем?.. Ну тогда, раз естество требует, продолжим эту часть работы челюстями за столом. Это мы любим и умеем, в таком интересном деле вообще мастера и гроссмейстеры.
У многих лица посветлели, словно решили невесть какую проблему, а Тартарин отрапортовал:
– Всё сделаем, шеф! Отоспимся от трудов праведных, явимся свежие, как корнишоны. Это такие муромские огурчики, если кто не знает. Но по вкусу другие, понимать надо тонкости гедонизма.
– Совсем другие, – согласился Явтух, – но корнишоны хрустят смачнее. Хотя вкуснее муромские.
Я сказал горько:
– Народ, да что с вами?.. Великий день наступил, могли бы всё за час, а мы тянем целую неделю!
– Впереди вечность, – напомнил Тартарин, – но соберёмся завтра, шеф, и всё сделаем!.. Пушкин жил, Пушкин относительно жив, Пушкин будет жить в нашей цифровой эпохе!
Гавгамел проревел мощным голосом:
– Всем одеться по той эпохе! Ещё раз посмотрите, как тогда разговаривали… Будем общаться с самим Александром Сергеевичем! Проникнитесь величием момента!
Большинство промолчало, я подозреваю, что уже и не слушают, устали, только Южанин кивнул, на лице глубокомысленное и несколько отрешенное от мирской суеты выражение, явно частью сознания уже в одном из своих виртуальных миров.
Я увидел сквозь толстую стену из цельного кипрского мрамора, как в соседнюю комнату вошла молодая красивая женщина с чувственными формами, Явтух вылез из кресла и пошёл к ней, тоже пройдя стену насквозь, а потом совокуплял незнакомку прямо на полу, там роскошный ковер. Голова её запрокинулась, и верхняя часть наполовину погрузилась в стену, я видел только улыбающийся рот, чувственные губы и красиво вылепленный подбородок.
Возможно, баг в самой стене, недоработанные структуры, или же нарочито так, чтобы Явтух не видел её глаза, некоторые мужчины теряются, когда видят устремленный на них взгляд.
Наконец женщина исчезла, словно впиталась в роскошный ковер, Явтух вернулся к столу.
Я с силой хлопнул его по плечу, он вздрогнул, посмотрел дикими глазами.
– Не забудь, – сказал я раздельно, как разговаривают с глухими идиотами, – завтра с утра!.. Ты молчун, но твоя голова всех наших стоила, забыл?..
Он некоторое время продолжал смотреть на меня непонимающе, потом его расслабленная улыбка идиота погасла, а лицо стало достаточно осмысленным.
– Прости, – сказал он с виноватостью в голосе, – перетрудился… Но что-то в самом деле мы слишком… Или только кажется?
– Уже никому не кажется, – сообщил я мрачно. – Но сейчас шанс выпрыгнуть из трясины счастливого ничегонеделанья. Или хотя бы выползти. Не упустим?
– Зубами вцеплюсь, – пообещал он, но я не уловил уверенности в его всё ещё расслабленном голосе. – Счастье у нас какое-то не такое, а этакое, а это не совсем то, что мечталось и грезилось.
Я воспользовался моментом, когда никто в мою сторону не смотрит, скользнул в Переход. В определённых случаях лучше вот так по-английски.
В традиционном уходе что-то от демонстрации, чего избегаем, а то не так поймут, мысли же обычно не раскрываем, консерватизм – опорный столб нравственности.
С другой стороны, какой же я председатель общества, если вот так увиливаю, должон быть с коллективом и в бою, и в пиршестве, что-то маловато сделано для пиршества. Раньше казалось, будем не спать, не есть, а воскрешать предков при первой же возможности, пока не свалимся от усталости…
От стола шагнул через стену сразу на середину городской площади, что между Дворцом Воскрешений и моим скромным домиком, в котором я разместил поле для гольфа, которым никогда не пользовался, конюшню и роскошный фруктовый сад на площади в два гектара, всё рудимент тех времен, когда шло выцарапывание каждого добавочного метра, квартирный вопрос, что важнее всех мировых событий.
Давно не припомню себя в таком странно тревожном состоянии. Вроде бы всё идёт, мир всё же не стоит на месте, вон и всеобщее воскрешение подоспело, но что-то гнетет и угнетает. Да, угнетает, хотя это и звучит как-то непривычно и пугающе в нашем великолепном и угождающием человеку мире, но всё-таки хреново и тоскливо.
Или потому, что давно не видел друзей, точнее, соратников по обществу? Незримая медицина следит, чтобы ничем не болели, а параметры наших тел подстраивались под наши желания, но все же изменения видны невооружённым глазом, хотя у нас и глаза вооружены добавочными возможностями видеть в ранее недоступных диапазонах, чем мы, понятно, не пользуемся.
В чём изменились?.. Переели сладкого? Тоже не скажешь, пока только Гавгамел ушёл лупать скалу, да ещё Тартарин возвращается с дальних окраин Москвы, весь прокопчённый пожаром войны, похудевший, но с радостным известием, что наконец-то выдержали натиск Бездушных и даже отбили у них целый район, теперь перевести дух, перегруппироваться – и можно в контратаку.
Когда я из своего мирного благоустроенного района в Южном Бутово плавно перехожу в места, где бухают взрывы, небо в зареве пожаров, а на горизонте боевые машины врага, то смутно чувствую, что в этом что-то есть нужное нашей психике, но сам пока до такого ещё не дошел и даже пробовать не хочу, чувствуется то ли отступление, то ли сдача старых добротных принципов.
Через площадь навстречу молодая женщина, столкнёмся, вся в солнечных лучах, походка лёгкая, но неспешная, сразу видно, никуда не спешит, на лице довольная улыбка, всё хорошо, всё хорошо.
Она спросила вдруг:
– Ты чего такой злой? Пчела укусила?
Я от неожиданности остановился, окинул её взглядом. Смотрит с доброжелательным интересом, лицо милое, но простое, без дизайнерских изысков, как и обычное платьице, такие носили наши бабушки или прабабушки в молодости.
– По мне видно? – спросил я. – Наверное, в самом деле стою на асфальте я в лыжи обутый…
Она засмеялась.
– Встряхнись, мир прекрасен!
– Только сейчас заметила? – спросил я. – Ты из новеньких? Хотя откуда им взяться?
– Только сейчас в этот район прибыла, – сообщила она. – Люблю менять места, а здесь красиво!..
Лицо у неё чистое и открытое, смотрит с доверчивостью ребёнка, для которого все взрослые прекрасные и добрые люди, от них и конфеты, и добрые толстые ладони, что подхватывают с земли и прижимают к большой и тёплой груди.
– Красиво, – согласился я. – Кто-то из нашей местной власти продавил решение, чтобы дураки и гении не лезли с самопальным творчеством. Ты смотришься здорово. Но… ты реальная?
Она засмеялась.
– А тебе не всё равно? С цифровыми интереснее.
Я пробормотал в неловкости:
– Да вот почему-то… и как-то… вдруг заинтересовало.
Она прищурилась, спросила с интересом:
– Почему?
Я сдвинул плечами.
– Не знаю. Просто вдруг стало любопытно.
– Пройдёт, – пообещала она.
Я сказал медленно:
– Да, конечно. Но жаль… Почему-то не хочется, чтобы проходило.
Она улыбнулась несколько польщённо, глаза засияли, а голос стал доверительным:
– Брешешь?
– Сам удивляюсь, – ответил я. – Кто ты?
Она чуть сдвинула плечиками.
– Да вот присматриваюсь. Новые места, новые возможности… А ты чем занят?
– Головной болью, – ответил я честно. – Пришло время воскрешать предков, как было нам завещано ещё два века тому, и вот теперь вдруг оказалось, что трудности совсем в другом месте.
– Каком?
Я пояснил со вздохом:
– Отвыкли.
– От воскрешений?
– От всего, – ответил я. – Мы теперь только развлекуны. Ничто не колышет. А высокие идеи где-то очень далеко за спиной.
– А впереди, – поинтересовалась она, – идеи ещё выше?
Я покачал головой.
– Впереди бесконечная жизнь… если сами не изволим прервать, и… ничего. Когда-то бесконечность пугала, потом радовала, а сейчас… Уже знаю два случая, когда сами прервали жизнь. Дико, нелогично, но как-то вот…
Она улыбнулась.
– Такие перепады настроения бывают. У всех. Но у вас справятся, уверена!
– А я вот не уверен, – сообщил я упавшим голосом. – Да ладно, это работа… А тебе как новенькой могу чем-то помочь?
Она подумала, смешно наморщила носик.
– А что, помоги. Что здесь за община, какие правила? Чем живёте, чем дышите? Какие цели?
Я посмотрел с интересом.
– А что, есть места, где у людей другие цели, кроме как жить-поживать да добро наживать, которое и так девать некуда?.. Безмятежное существование? Сам туда пойду.
Она лукаво улыбнулась.
– А воскрешение?
– Как только закончим, – уточнил я. – Вообще-то само воскрешение проводят сингуляры. Даже не представляем, как это делается, нам только выбрать, кого воскрешать, а потом принять и… разместить. Им же среди нас жить! Сингулярам даже мы не нужны.
– Справитесь, – ответила она лёгким, как взмах крыльев бабочки, голосом. – Вся трудность, как понимаю, в самом воскрешении?..
– Тоже так думал, – признался я. – Наверное, так и есть, но мы той колоссальной работы не видим, а в своей… чуточку споткнулись.
– Справитесь, – повторила она тем же беззаботным голосом и улыбнулась мягко и сочувствующе. – Мне нравится, когда мужчины занимаются делом. Это так… непривычно! И трогает. Будто древние киноленты смотрю. В те времена женщины были женщинами, а мужчины – мужчинами.
– Тебя как зовут? – спросил я.
Она подумала, ответила с некоторым сомнением:
– Здесь побуду… Вандой.
– Ванда? – переспросил я. – Тебе идёт. Есть в тебе нечто… Завтра как?
– Увидимся, – пообещала она.
Она не растаяла в воздухе, села в подкативший по мысленной команде блинкер, тот чуть скользнул по проезжей части улицы, взлетел и быстро скрылся за облаками.
Читать бесплатно другие книги:
