Бездна Никитин Юрий
– Зажрались, – ответил я.
Двигаемся медленно и величаво, но усадьба всё равно приближается, по лицам соратников не видно, чтобы горели желанием войти, как раз наоборот, мы же из тех, кто в прошлом избегал работ, как собака мух, но всё же работали, ибо надо.
За спинами послышался мощный хлопок, в сотне шагов позади выпрыгнул из пространства, как из люка самолёта, Яфет, рослый и подтянутый, он и был всегда таким, следил не только за здоровьем, как все мы, но и за фигурой.
Пока мы таращили на него глаза, он за одно чуть смазанное движение оказался рядом с группой, быстро окинул всех хозяйским взглядом.
– Вы чё все такие? – голос его прозвучал насмешливо. – Я слишком рано?
Южанин заулыбался, я сказал недовольно:
– Опоздун ты ещё тот. Но есть совсем несознательные товарищи… Мы начали без них, и так ждали чересчурно.
Он спросил быстро:
– А чем оправдываются?
Ответил за меня Гавгамел:
– Узбекин и Феликситур слишком заняты, придут попозже… если успеют освободиться.
Яфет сказал понимающе:
– Дипломаты. Не успеют, к цыганке не ходи. А Власенко, Гудбай, Шпигун, Коротич? Что-то не вижу.
– Вообще не отзываются, – сообщил я мрачно. – Что-то неладно в Датском королевстве. А были самыми активными.
– Зато в Багдаде всё спокойно, – сказал он с намеком. – Ты же понимаешь почему?
Остальные, словно обрадовавшись Яфету, а на самом деле, как прекрасно вижу, оттягивают время, это ж что-то делать и за что-то отвечать, окружили нас, взяв в плотном кольцо, словно именно для того и собрались, а сейчас нечто важное обсудим и утрясём, хотя в последнее время всё то же чесание языками и переливание из пустого в порожнее.
– Не понимаю, – отрезал я. – Раньше работали, стискивали зубы, ломились и пробивали хрен знает что, не только стены!.. И решали проблемы, какими бы нерешаемыми кому-то ни казались.
Он сказал мрачно:
– Прошли времена бури и натиска. Мы настолько уже, что в рабочее состояние уже ну никак.
– Да какая работа, – возразил я. – Никого же не заставляем лупать сю скалу? А возрождать предков – это счастье!
– Теперь даже мыслить, – сказал он, – работа. Не чувствуешь?
Я смолчал, даже в дружеских разговорах все перескакивают с темы на тему, живем легко, как птицы небесные, потому поинтересовался без всякой надежды:
– Кто-то ещё подойдет?
Он взглянул с невесёлой иронией в мудрых и понимающих глазах много повидавшего и пережившего человека в этом молодом теле.
– Не стоит. Не случайно большинство вообще перекрыло связь. Нас пугает даже разговор о чем-то ещё, кроме как просто жить и получать удовольствие. Просто жить и получать.
Я сказал решительно:
– Тогда всё! Чего остановились?
Новак пошёл со мной рядом, шепнул тихонько:
– Я и есть Феликситур. Накосячил в прошлой ипостаси, попробую в этой.
Я ответил так же шепотом:
– Ладно-ладно, никому не скажу.
Гавгамел опередил всех, вытянул руку, демонстрируя мощные бицепсы-трицепсы, но едва коснулся двери головного дома, в котором должен лежать на кровати раненый Пушкин, я хлопнул себя по лбу:
– Стой-стой!.. Выглянет наше солнце русской поэзии из окна, а там туман войны?.. И не рассеивается?.. Давайте выстроим прочую инфрю… инфру… в общем, дома соседей на должном расстоянии, лесок и вон в той стороне луг с гусями и другими пернатыми.
– Верно, – проронил Казуальник. – Хоть все жили и на просторе, но за окнами не должна быть пустота.
По моему сигналу все встали в одну линию, посерьёзнели, притихли. Я восстановил в памяти описания местности, как жаль, что тогда даже фотоаппаратов не было, проговорил тихо:
– Подключайтесь… Начали!
Очень медленно километрах в пяти начали выдвигаться из земли стены серого неопрятного здания, унылого и заброшенного, Пушкину досталось по наследству, никто в нем не живёт, но уже примелькалось как часть пейзажа, исчезновение нужно будет как-то объяснять, так что пусть, когда-то было достаточно добротным строением зажиточного барина, а сейчас одни стены с проёмами вместо окон.
Никто не шевелится, накосячить легко, стоит хрюкнуть под руку, все нервные, что вроде бы хорошо, мы же люди, а не тупые животные, но у чувствительности есть и тёмная сторона, а воображение у дураков даже богаче, чем у гениев.
Я посмотрел во все стороны, не поворачивая головы, Пушкин увидит привычный пейзаж настолько, насколько хватит его несовершенного зрения.
Остальные довольно сопят, отхрюкиваются, наконец Южанин сказал плямкающим голосом:
– Пейзаж вроде бы вполне. Куды ни глянь. Шеф?
Я сказал почти твёрдым голосом:
– Входим. Ничего не трогать, ничему не пугаться!
В молчании прошли группкой через двор, остановились, давая мне первому подняться по скрипучему крыльцу из натурального дерева, ступеньки тёмные, с въевшейся в щели грязью.
Дверь сама не распахнулась, пришлось взяться за ручку и потянуть на себя. Отворилась с неприятным скрипом, тяжёлая и сырая, доски серые, шероховатые, тоже вобравшие на поверхность пыль и грязь.
Я перешагнул порог, сделал ещё пару шагов, давая возможность войти и остальным фёдоровцам.
– Это сени, – сказал шёпотом за спиной Южанин. – Не сенник, где хранят сено, а сени… что-то вроде холла.
– Так бы и сказал, – буркнул Гавгамел. – Прихожая, если без фокусов. Шеф, всё нормально?
– Всё по описаниям, – подтвердил я, хотя под ложечкой екнуло. – Имение было стандартным, так что всё путём.
Казуальник выдвинулся чуть вперёд, ткнул пальцем в сторону большого медного сосуда, что-то среднее между кастрюлей и кувшином с широком горлом.
– А это чё?
– Ночной горшок, – пояснил за меня с готовностью Гавгамел. – Хотя, конечно. в него срали не только ночью. Не выходить же всякий раз во двор? Хотя с крыльца тоже удобно.
Казуальник посмотрел по сторонам, но никаких труб от горшка к септику во дворе не видать, хотя да, кусты везде ещё те, будто снова времена царя Гороха.
– А потом?
Гавгамел объяснил обстоятельно, важный от знания деталей жизни дворянства эпохи царизма:
– Слуги выносили во двор и выливали под кусты роз, чтобы благоухали мощнее. Потому дамы изобрели духи, чтобы аромат перебивать уже запахом. Интересной была у Пушкина жизнь, Федя!
– Аромат и запахи не одно и то же?
– Одно и то же, – подтвердил Гавгамел, – но разное. Как тебе обстановочка?
Казуальник огляделся, поморщил нос.
– Не верю, что в таком вот… могли жить поэты!.. Как же стихи писал, если срал в ночной горшок?..
– Не обязательно писать стихи на горшке, – пояснил Гавгамел грохочущим голосом. – Стихи писал с венком на черепе и арфой в руках на веранде!.. И даже видел муз с лирами в руках. Это тоже арфы, только поменьше, потому и лиры.
Южанин всё осматривался, поворачиваясь на месте, как цирковой слон, величаво и неспешно, наконец проговорил с сомнением:
– Как-то не весьма. А нельзя ли…
Все повернулись ко мне, я ответил твердо:
– Низзя!.. Он жил в этом счастье. А в эпохе почти победившего коммунизма с ума сойдет или рухнется. У нас умалишённых и так хватает, вон на Гавгамела посмотрите.
Гавгамел отмахнулся.
– Все мы малость, а кто и не малость. Разве нормальные бы с деревьев слезли? А в пещерах было вообще щасте.
Южанин осматривался, пробормотал озадаченно.
– Вот в таком жили? Брешешь, наверное? А где прикол?
Тартарин огляделся, сказал с чувством:
– Всё в точности!
– А конюшня с крепостными? – спросил Казуальник въедливо.
Я кивнул в сторону глухой стены.
– Слева на участке. У Пушкина была где-то пара сотен крепостных, среди них половина женщин, вполне достаточно для половых нужд болдинской осени. Не всех, конечно, взяли бы в эскортницы, хотя кто знает вкусы тамошней аристократии, но молодых девок полста наберется! Вряд ли Пушкин страдал перверсиями, хотя он же поэт… гм… творческая личность…
Казуальник вздохнул.
– Чует моя душа в пятках, с этим воскрешением ещё накопулируемся. А как прекрасно в лозунгах! Всеобщее воскрешение – ура!.. Гуманизм на марше!.. Строем по двое в колонне марш к светлому будущему всего человечества!
Я указал на дверь, ведущую во внутренние помещения.
– Там главная комната. Полагаю, Пушкин лежит там. Или в следующей, что спальня. Готовы?
Южанин вдруг хохотнул, сказал весело:
– Погоди. Слыхал, в компании Яндекс-Аэро подали заявку на воскрешение Ален Делона!
Я дёрнулся, словно в спину ткнули шилом.
– Чего? Не имеют права!..
– Потому и подали заявку, – пояснил он, – это мы без неё, мы же сами фёдоровцы. Нам по чину положено.
Гавгамел спросил лениво:
– Хто это?
– Вроде бы певун, – ответил Южанин безразлично. – Был в тренде. Женщины балдели. Певун и красавец. Конечно, по тогдашним нормам.
– Зачем? – спросил Гавгамел.
Поморщился, а Южанин сказал саркастически:
– А зачем Пушкина?.. Наверное, всё потому, что так считалось правильным. Воскресить всех предков – благородное дело!.. Вот мы эти, как их, благородные. Даже очень. Делаем то, что было завещано.
– Как бы завещано, – уточнил Казуальник. – Нигде юридически не зафиксировано.
Гавгамел было шагнул к заветной двери, за которой в постели распростерто солнце русской поэзии, но остановился, повернулся к нам.
– Фиксируются только подзаконные толкования, а сами заповеди остаются нерушимыми и без подписей заинтересованных сторон, типа «не укради», «не убий», «не прелюбодействуй». Так что не надо копать, все равно сделаем. Хотя предки, давая такую заповедь, не представляли, как это. Технически со вчерашнего дня уже несложно, но вот эти грёбанные этические заусеницы…
Гавгамел сказал нетерпеливо:
– Да что там решать? Всё просто, отнять и поделить!.. Сделаем, а потом посмотрим, что получилось. Может быть, и не Пушкин окажется на постели, а лорд Чемберлен с сиськами Греты Гарбо!..
– У Греты Гарбо были мелкие, – уточнил Южанин и заулыбался мечтательно. – А вот у Памелы Андерсон…
Я звучно похлопал ладонью по его спине, получилось противно, словно морж шлепает ластом.
– Но-но, умолкли!.. Что вы все сразу на сиськи?.. Скоро до кистеперых рыб докатимся, такие умные. Вон Ламмер себе уже аквариум присматривает…
Ламмер сказал обидчиво:
– Это для домашнего крокодила!.. Сам в аквариум ихтиандрить не полезу. Не дождёшься.
Южанин зевнул, сказал лениво:
– А вдруг дождусь? Мы же теперь бессмертные.
Глава 5
Лицо Ламмера посветлело, больше всех нас страшился умереть, не дожив какие-то недели до внедрения бесконечной продолжительности жизни. Тогда это шло как болезненная вакцинация населения, многие отказывались, опасаясь «непредвиденных последствий», которыми так любят пугать с многозначительным видом те, кто как бы умеет заглядывать в будущее, но Ламмер побежал в пункт приёма в первый же день и даже постоял в образовавшейся очереди, а потом неделю маялся с температурой.
Сейчас все мы, избавленные как от болезней, так и старости, свободны от давления времени, когда нужно было планировать оставшуюся жизнь, чтобы успеть жениться, родить детей, увидеть внуков и хорошо бы правнуков, а дальше обеспеченная старость под присмотром заботливой медсестры и ежедневные прогулки в компьютеризированной коляске.
Сейчас не спешим, дети давно выросли, как и внуки, впереди вечность, в которой можно успеть всё задуманное и даже то, что задумано будет позже и позже.
Потому можно не спешить и с задуманным.
Я дёрнулся, сам тоже чувствую страх вот так взять и открыть дверь в комнату, где воскрешённый Пушкин, пусть ещё во сне, но всё равно в нашей однообразно счастливой жизни впереди излом, а мы не готовы, мы уже ни к чему не готовы.
Казуальник, не сдвигаясь с места, сказал брюзгливо:
– Похоже, новости технологий сообщают не только нам. Из центра Изящных Искусств вот сейчас сообщают, что на днях приступают к пробному воскрешению Блохина. И хотя «на днях» у них понятие тоже натяжимое… или растягнутое?.. но со временем кто им помешает совершить эту дурь, что у нас не дурь, а у них дурь?
Гавгамел прорычал угрожающе:
– А хто это?
– Школота, – сказал Казуальник покровительственно. – Ясно же, что родился позже!.. Это был самый великий футболист мира, призер «Золотого Мяча», чемпион Европы и всяких состязаний! Кумир в их понимании.
Гавгамел хмыкнул, но смолчал, а Южанин сказал уважительно:
– Тогда да, заслужил. А то я уж подумал на академика Блохина, что создал все лучшие сорта стали, и мир стал иным… Такие люди, как футболист Блохин, нужны в нашем обществе!.. Непреходящие ценности не должны переходить, а обязаны стоять, как вон твои скалы для лупания. Но нам нужно поспешить. Нашему Пушкину надо появиться раньше. Мы должны быть круче!
Казуальник поморщился.
– Рассуждаешь, как сингуляр, это они всегда спешат. Ничего страшного, если Пушкин выйдет из камеры позже, хотя, насколько я знаю этих изящноискусственников, они осторожничают и перепроверяют всё ещё дольше нас.
Ламмер хмыкнул, бросил в мою сторону иронический взгляд. Разве мы проверяем, было в его печальных глазах. Просто оттягиваем момент, когда в самом деле нужно будет что-то делать. Вдруг да не получится, разучиться быть полезным обществу можно очень быстро.
Делая над собой титаническое усилие, я заставил ноги сдвинуться с места, а то как приросли подошвами, задержал дыхание и, как статуя командора, прошёл через сени к двери из натурального дерева.
Никто не сдвинулся с места, смотрят молча, я поднял тяжёлую руку и заставил негнущиеся пальцы взяться за такую же, как и дверь, деревянную ручку.
– Шеф, – сказал издали Гавгамел, – у тебя руки трясутся. Курей крал?
Я заранее пригнулся, народ в старину был мелковат, медленно приоткрыл дверь. Пахнуло тёплым застоявшимся воздухом, резко потянуло неочищенными лекарствами.
Комнатка крохотная, такие отапливать было проще, минимум примитивной мебели, под противоположной стеной – грубо сколоченная деревянная кровать.
Неприятно пахнет затхлостью и гнилью, на кровати на спине укрытый до пояса одеялом мелковатый мужчина с худым лицом. Чёрные бакенбарды, высокий лоб, пухлые капризные губы, глаза закрыты, хотя видно, как слегка приподнимается одеяло в районе груди.
Я слышал, как за спиной медленно и осторожно входят в комнату остальные. Казуальник всё же стукнулся лбом о притолоку, остальные успели пригнуться.
– Надеюсь, – прошептал я тревожно, – всё получится.
– Если что, – ответил Ламмер тихо, – виноваты сингуляры!
Казуальник сказал тихим голосом:
– Их техника работает – комар носа не подточит. Лишь бы нам самим не обделаться.
Гавгамел улыбнулся во всю ширь, такой бывает только Волга во время половодья.
– А чё? – сказал он нормальным гулким голосом – Уже всё сделано… Александр Сергеич, вы там как?.. Всё ещё баинки?.. Пора просыпаться! Отечество ждет и жаждет!
Сердце мое стучит всё чаще, вот он, исторический момент, когда воплощается самая величайшая и самая благороднейшая мечта человечества. Возрождаем к жизни предков, воздавая им за то, что живём и завоёвываем вселенную. Хотя принято говорить не «завоёвываем», она пуста, а «осваиваем».
Человек с бакенбардами распахнул глаза, глазные яблоки сдвинулись в одну сторону, потом в другую, но сам не шевелится, выжидает, прислушивается, затем с бережностью, заранее скривив лицо в ожидании резкой боли, пощупал бедро, где пуля перебила шейку и дальше проникла в живот.
Глаза его расширились, спросил быстрым хрипловатым голосом:
– Где рана?.. Что со мной?
– Был перитонит, – сообщил я, – пустячок. Это такое пустяковое воспаление, но мы справились.
В чёрных, как спелые маслины, глазах человека на кровати проступило непонимание.
– Но Аренд, – сказал он тем же быстрым голосом, – говорил…
– Сказал правду, – подтвердил я, – рана смертельная… но не во всех случаях. Сейчас всё в порядке, вы же чувствуете?
Он пробормотал настороженно:
– Да, но… как?
Я отмахнулся.
– Стоит ли вам, дворянину и творческой личности, интересоваться такими мирскими делами?.. Просто сейчас лекари умеют больше, лучше и глыбже. Даже не обязательно лейб-медики.
Он сказал потрясенным голосом:
– Но все равно не разумею…
– Всё потом, – заверил я благожелательно. – Сейчас отдохните, наберитесь сил…
Он приподнялся на локте, встревоженный и недоумевающий, спросил хрипловатым голосом:
– Что… Где я?
Я ответил с подкупающей, надеюсь, любезностью:
– В постели, Александр Сергеевич, в постели. Постель на кровати.
Он быстро оглядел нас исподлобья. Явно не нравимся, все высокие в сравнении с ним, а мужчины инстинктивно не любят тех, кто выше ростом, да и вообще крупнее, а он и в своё время не был великаном, в обществе от жены держался на расстоянии, чтобы малый рост не был так заметен…
– А что… я же умирал!.. Я причастился!
Гавгамел раскрыл рот, чтобы ответить, не соблюдает, гад, субординацию, я быстро ответил:
– Причастие не обязывает умереть, Александр Сергеевич. Причастие – всего лишь очищение от грехов. Вы очистились, всё в порядке. Возможно это и помогло, что мы в последний момент успели спасти вас.
Он пробормотал:
– Но я же помню, что уже умирал…
Я перебил льстивым голосом:
– Александр Сергеевич, всё так и случилось, но мы в последний момент успели. Мы хоть и медики, но высоко чтим ваши стихи и даже прозу. Если бы не та злосчастная дуэль, каким бы вы стали великим прозаиком!.. Мы все просчитали на… в общем, на счётах. Очень хороших! И больших в четыре руки. Или в шесть, неважно. И теперь очень постарались для вас…
Он сел на постели, свесив ноги на пол, пощупал живот на том месте, куда попала пуля и где тогда шёл обширный абсцесс, приведший к смерти.
– А рана, – прошептал он в великом изумлении, – где рана?.. Почему даже шрама нет?
– А зачем он вам? – спросил я. – Перед женщинами бахвалиться?.. Вы величайший из поэтов!.. Перед вами даже Шекспир ну совсем карлик…
Он спросил быстро:
– Кто такой Шекспир?
Казуальник сказал быстро и небрежно:
– Да так, простолюдин, пьески писал.
Лицо Пушкина чуть утратило настороженность.
– А-а, из простолюдинов… Ну простолюдины тоже иногда бывают умные, хотя, конечно, до высокой поэзии никому из них не всползти. Требуется благородное происхождение и особое строение души… Но… нет, ничего не понимаю!.. Я что, был без памяти очень долго?.. Потому и рана зажила?..
– Плюс косметические процедуры, – сказал я. – Для сокрытия шрама. Вы же величайший поэт, национальное сокровище!.. Ваш памятник вознёсся главою непокорной выше Александрийского столпа, а к нему и калмык, и тунгус… и программисты!
Казуальник хмыкнул за моей спиной, я хватил лишнего, программисты разве что к памятнику Алана Тьюринга, да и то по своей рациональности вряд ли поднимут жопы из уютных кресел, им достаточно и того, что помнят и чтят.
Пушкин посмотрел на ноги, рядом с кроватью изящно скроенные по тогдашней моде то ли сапоги, то ли туфли, мы предпочитаем увиливаемо называть это башмаками, а то и вовсе обувью, перевёл взгляд на меня, на моих соратников, все одеты по тогдашней моде, держимся почтительно.
– И что же… теперь?
Я сказал с жаром:
– Александр Сергеевич, вас любят и почитают ещё больше, чем в том далёком году, когда пуля Дантеса шандарахнула вас в абдомен.
Он дёрнулся, глаза чуть расширились, словно от резкой боли, но это лишь воспоминание, тут же пришел в себя и спросил хриплым от волнения голосом:
– Не могу поверить… Не сон ли это?.. Как это в далёком году? А сейчас какой? Как долго я был в небытии?
– Да, Александр Сергеич, – сказал я угодливо. – Небытие – это тоже сон, хотя и более… плотный. Недаром же это состояние называют вечным сном. Сейчас всё путём, можно разбудить, всё-таки сон есть сон, хоть и как бы вечный, но разбудить всё же можно…
– Как долго? – спросил он тем же торопливым голосом.
Я сказал с благожелательной улыбкой:
– Помните, господин Одоевский написал роман-утопию?.. Там он описал вообще 4338-й год!.. Хотя да, простите, не написал, но пытался, что говорит, как трудно писать утопии… Мы, конечно, куда ближе к вашему времени. Хотя, конечно, вы хорошо поспали, долго. Мощно поспали! Что и понятно, потрудились знатно, можно и поспать.
Он охнул:
– Что же… я как спящая царевна из сказки?..
– Да, – согласился я, – только никакая лягушка вас не целовала. И вот вы здесь и сейчас, уже в полной силе, как цирковой атлет. Недельку побудете на карантине под надзором лейб-медиков императорского престола.
Он спросил так же быстро:
– А что с моей женой?.. Моими детьми?
Я ответил мягко:
– Прошло много лет, Александр Сергеевич.
– Но что с ними?
Ламмер кашлянул за моей спиной и осторожно шагнул, встал со мной рядом.
– Наталья, – произнес он почтительно, – вышла замуж за генерала Ланского, прожила долгую и, надо сказать честно, счастливую по их меркам жизнь. Дети выросли, постарели, у них самих появились дети, у тех ещё и ещё… Никто из них не унаследовал вашего таланта, Александр Сергеевич. А вас в самом деле знают и финн, и калмык, и даже тунгус, хотя не знаю, что это, человек или лошадь.
Он дёрнулся, смуглое лицо заметно побледнело, а голос задрожал:
– Так сколько же… ничего не понимаю…
– Вы лягте, – посоветовал Гавгамел, – чтоб кровь к мозгу, значит, а то у вас как у поэта она в другом месте… В области сердечной мышцы, имею в виду. Прошло много лет, это правда, но вы проснулись после долгого сна среди друзей и почитателей вашего таланта. Потому всё хорошо, всё хорошо.
– Но, – спросил он тревожно, – им была оказана помощь?
Ламмер с почтительнейшим поклоном, даже ножкой шаркнул, протянул ему пожелтевший листок бумаги.
– Вот распоряжение государя, Александр Сергеич. Написано собственноручно и, как говорят в народе, даже его собственной рукой в знак согласия.
Пушкин порывисто схватил листок, быстро просмотрел, что значит грамотный человек, потом ещё раз. Мы молча ждали, знаем, там на первом месте распоряжение оплатить многочисленные и беспорядочные долги Пушкина, дальше – очистить от долгов имение отца, Наталье и дочери – пенсион по самое замужество, сыновей в пажи и по 1500 рублей на воспитание каждого по вступлении на службу.
Главное же, что Пушкина точно заинтересует больше всего как творческую личность, там же распоряжение императора издать за казённый счёт всё им сочинённое, а гонорары передать вдове и детям.
И, конечно, в довесок выдать семье десять тысяч рублей, огромные по тем временам деньги.
Пушкин читал, лицо светлело, из груди вырвался облегчённый вздох.
– Спасибо государю-императору… Наталья в самом деле была… счастлива?
Гавгамел перевел взгляд на меня, вопрос сложный, я ответил осторожно, но с рассчитанной долей патетики, всё-таки говорю с творческой личностью:
Читать бесплатно другие книги:
