Бездна Никитин Юрий

Глава 13

В новостях проскользнуло, что в небе исчезло с десяток звёзд, там непонятки. Космос трещит, даже на Землю докатываются волны космических бурь в виде северного сияния в южных широтах и перепадов атмосферного давления.

Экологи молчат, то ли не в состоянии оценить ущерб, что тоже непонятно, раньше поднимали крик в любой ситуации заранее, а сейчас как воды в рот набрали. Или им доступны исследования, что на Земле ни один таракан не повредит себе копыта из-за контролируемого взрыва Бетельгейзе, но тогда должны бы протестовать против нарушения экологического равновесия вселенной.

Но что нам звёзды, я вообще-то ни одной не помню, хотя в детстве каждый из нас знал хотя бы два десятка, а Большую Медведицу находил каждый школьник, как и Полярную.

На небо перестали смотреть с появлением смартфонов, а потом и вовсе что нам небо. Мы сами небо, а наверху сейчас сингуляры трудятся, сумасшедшие, ещё не осознали, что уже можно вернуться в рай, откуда нас выперли на заре людства.

Хотя, конечно, они заявляют, что труд им в радость, но брешут, брешут, труд всегда был гнётом, ещё Господь сказал Адаму, пинком выбрасывая из рая: «В поте лица своего будешь есть свой хлеб», а мы теперь снова в раю, так зачем труд?

Я так говорю, как и другие, но знаю, всех нас скребёт недобрая мыслишка, что труд бывает и в радость, но только если немножко и по желанию.

Потому и заявляем о своей позиции так громко и уверенно, никто не желает признаваться в ущербности.

Постепенно осмелел и вырвал из прошлого Авиценну, Гиппократа, Аристотеля, Демокрита, Архимеда, им придётся дольше добираться до нашего мира, чем Ньютону или Копернику, но, уверен, доберутся, такие не останавливаются на радостях мелочного быта.

А там, как теперь понимаю, уже они в нашем мире, когда достигнут и освоятся, могут заняться тем, что начнут воскрешать своих родных, близких, лучших людей страны или общины. Воскрешение преступников отставим на потом, вопрос сложный, сперва нужно прийти к консенсусу, что с ними и как дальше.

Ванда вышла из пространства так близко, что я ощутил её тепло и светлое дыхание, кончиками солнечных пальцев коснулась моего плеча.

– Устал?.. На тебе лица нет. Сколько человек сегодня?

– Семнадцать, – сообщил я. – Да, увлёкся. Теперь понимаю, почему у меня руки трясутся.

– Ты совсем выжат, – сказала она мягко. – Не торопись.

– Надо, – ответил я. – А то начну раздумывать над каждым, остановлюсь вовсе, как сороконожка, у которой спросили, с какой ноги нужно начинать бег. И так вроде бы не по Фёдорову…

– По нему, – возразила она. – Это как раз по-человечески – воскресить сперва тех, что трудился на будущее, возвышал род людской, кому мы обязаны всем. Это справедливо!.. А остальных потом, как бы в виде социального пособия. Из милосердия.

Я сказал слабо:

– Но остальные тоже человеки…

Она сказала мягко:

– Тоже, но на пособии. Из гуманности. По заслугам да воздастся всем и каждому. И хотя все равны, но у Ньютона заслуг больше, чем у его дворецкого.

Я приободрился, сказал живее:

– Да, конечно. Но почему сразу не подсказала?..

Она улыбнулась.

– Все должны решать сами. А вот когда уже решил и даже сделал, я и говорю, что ты, Сиявуш, молодец.

– Дашь пряник? – спросил я.

– Дам, – пообещала она. – Ты заработал. И смог в одиночку.

Я пробормотал:

– Сам удивляюсь.

Ее лицо заметно посерьёзнело, напряглось, пахнуло космическим холодом.

– Что? – спросил я.

Она сказала слегка сдавленным голосом:

– Выброс в левом рукаве галактики… Бозонная буря из глубин… Нужно затрапить… Погоди, я сейчас…

Через пару секунд её лицо порозовело, глаза блеснули радостью.

– Все проще, чем думала. Ребята успели, я только дотронулась…

– Не обожглась? – спросил я с трепетом, трудно представить, что одновременно трудится где-то в межзвёздном пространстве, ставит заглушки на чёрные дыры, перестраивает космос, а здесь осторожно прикасается к воспоминаниям старых добрых и не совсем добрых времен. – Там тоже… непросто?

Она отмахнулась.

– Да пустяки, работа всегда работа. Иногда творческая, чаще рутинная, но всё равно надо. Галактику обезопасили, теперь это наш задний двор, но с метой посложнее, там всё иное, от структуры до масштабов… Так что дальше с воскрешательством?

– Рутина, – ответил я ей в тон. – Лучше скажи, как ты?

Она правильно поняла вопрос, взгляд стал серьёзным и пытливым.

– Женщины живучее. Справилась, хотя не без потерь. А потом просто шла дальше, это помогало.

– А сейчас?

– Счастлива, – ответила она и добавила чуть тише, – почти во всём. А ты?

Я ответил честно:

– Нет. Всё есть, как и хотел, но…

Она помолчала, на меня поглядывала искоса, испытующе.

– Дискомфорт?

– Да, что-то не так. Вроде бы всё есть, но чего-то нет. Пустота. Почему-то её всё больше.

Она чуть помедлила, взглянула испытующе.

– Дальше воскрешение пойдёт уже руками тех, кого ты вырвал из тех тёмных времен. Не сегодня, но так будет правильно. Они лучше тебя знают в их эпохе достойных и недостойных. Но что будешь делать теперь ты?.. Снова в прежнее полусонное?

Я взглянул ей в глаза.

– Да как-то теперь… всё не очень. Знала, как будет?

Она покачала головой.

– Знать такое заранее… бестактно. И некрасиво. Словно подсматривать. Все люди свободны и потому непредсказуемы.

Я не сводил с неё взгляда.

– Даже сингуляры не знают нас наперед?

Она медленно кивнула.

– Можем, но не значит, что должны. Ты, когда смотришь фильм, не хочешь заранее знать, чем кончится?..

Я сказал тихо:

– Значит, ты не знаешь, что я хочу сказать сейчас?

– Не знаю, – ответила она, – но очень хочу услышать что-то важное для тебя… и меня.

Я вздохнул и сказал с таким ощущением, что бросаюсь голым в прорубь:

– Если уверена, что я готов, то я… готов хоть головой в прорубь.

– Ты был дубом, – сказала она очень серьёзно, – на которого я привыкла опираться. За твоей спиной пряталась от ветра и бурь. Я была уверена, что сингуляром станешь одним из первых.

Я пробормотал:

– Люди меняются.

Она сказала тихо:

– Да, конечно. Но что тебя сломило?.. Так и не поняла. Иногда жалею, что этика не позволяет заглядывать в оставшихся.

Я помолчал, при всемогуществе сингуляров им это раз плюнуть, но мы уже привыкли, что их возможности направлены на перестройку вселенной, нас не трогают и в нашу жизнь не вмешиваются, хотя, конечно, иногда возникает мысль: а что им стоит стереть нас, остатки настоящих людей, из мироздания и забыть о нас?

– Этика, – пробормотал я, – словцо из далёкого прошлого. Значит, и вы не всемогущи?

Она покачала головой.

– Нет, конечно. Мы ограничиваем себя сами. Потому остаёмся одним видом, какие бы формы ни принимали и чем бы ни занимались.

Я спросил:

– А ты чем?.. Ох, извини, всё равно не пойму. Но, думаю, счастлива.

Она кивнула.

– Очень. Но всегда жалею, что тебя нет рядом.

– Рядом?

Он уточнила:

– Рядом я. Помнишь, ты – дуб, а я та рябинка, что перебралась к тебе и всегда была при тебе?..

Я покачал головой.

– Неужели помнишь?.. Мне кажется, у сингуляров давно не осталось ничего человеческого.

– Если под человеческим имеешь в виду тело прямоходящей обезьяны, то да, все у нас о нём уже забыли, хоть и помнят.

– Ну вот, – протянул я тоскливо.

Она улыбнулась.

– Почему, когда говорят, что ничто человеческое ему не чуждо, имеют в виду именно животные желания, а не жажду заняться физикой, химией, астрономией, математикой?

Я вздохнул.

– Ну… так уж сложилось. Как-то так пошло. Даже не помню… Никогда в жизни не страдал депрессией, ты же помнишь, а потом навалилось… Возможно, из-за третьей волны ковида, он действует и на мозг, но что-то поменялось в приоритетах. А когда искусственный интеллект взял на себя удовлетворение всех наших забот… ну тогда и я застыл в этом прекрасном мире.

Она сказала тихо:

– Ты возвращаешься, Сиявуш. Сам ещё не понял, но возвращаешься в себя прежнего. А то, в чем ты сейчас, – просто долгий сон…

Она светло улыбнулась, глаза сияют теплом и лаской, медленно растаяла в воздухе, а ободряющий взгляд я ещё с минуту ощущал, как Шредингер улыбку своего чеширского кота.

Ещё два дня воскрешал деятелей науки, ориентируясь уже по Википедии. Гигантов воскресил раньше, потом просто культурников, те тоже двигали цивилизацию, только не так заметно, координировал работу с другими энтузиастами, что хоть и не фёдоровцы, но заинтересовались идеей воскрешения предков.

Ванда наверняка видит, в какой лихорадочной спешке работаю, словно умершие торопят. Появилась в тот момент, когда у меня язык на плечо и дыхание как у загнанной лошади, которую пристреливают.

– Привет, Сиявуш… Ого, как похудел! Кожа да кости. Не думаешь, что твои воскрешённые вскоре сами начнут вытаскивать родных, близких, друзей…

– Вскоре? – пробормотал я. – Думаю, не раньше, чем через полсотни, а то и вообще до того дня пройдут сотни лет…

Она улыбнулась.

– Ах да, ты же в линейном времени…

– А ты? – спросил я.

Она покачала головой.

– Последние три миллиона лет в дискретном.

Я охнул.

– Это что?.. Порог возник одиннадцать месяцев тому!

Она ответила с той же светлой безмятежной улыбкой красивой дурочки:

– Знаешь, а так удобно, когда можешь ускорять и замедлять время. Больше успеваешь!.. Очень даже намного. А так вообще-то у меня после Перехода прошло где-то миллионов пять лет.

Я спросил в диком изумлении:

– Миллионов?.. И ты всё это время помнила?

Она посмотрела с интересом.

– Думаешь, невозможно? Вообще-то и я так думала.

Я пробормотал, совсем сбитый с толку:

– Но… как…

Она ответила беспечно:

– Мы уже властелины времени. Иногда возвращаюсь в те годы, когда были молодые и предельно глупые, это так мило… Как двое щенков!.. Чистые, наивные, искренние, готовые всё отдать друг другу… Потому и восхотелось взглянуть, как ты сейчас.

Я спросил осторожно:

– И… как?

Она ответила серьёзно:

– Нахлынуло. Как в те годы. Нет, конечно, сейчас я не та, но то очарование всегда могу ощутить снова и снова. Даже усиленно. Однако… иногда мерещится, что для этого не обязательно погружаться в прошлое?

Её взгляд стал вопрошающим, я ответил сбивчиво:

– Ты знаешь, где меня найти… но, похоже, имеешь в виду нечто иное?

Он чуть наклонила голову, не сводя с меня пристального взгляда.

– Ты знаешь, о чём я.

Холодок прокатился по моему телу, я ответил хрипло:

– Догадываюсь.

– И как?

– У меня работа, – ответил я уклончиво. – Никто, как видишь, не делает. А кто уже пытается, не совсем как бы успешно. Я должен завершить.

Она сказала мягко:

– А возможно?

– Нет, – ответил я честно. – А ты как сингулярка могла бы?

Она улыбнулась шире, глаза заблестели смехом.

– Мы давно уже не сингуляры.

Я спросил насторожённо:

– А что случилось?

Она помедлила с ответом.

– Ну как бы сформулировать… нет, не получается. Сингуляры были первой ступенькой, сейчас мы от них как люди от амёб.

Я прошептал в ужасе:

– Так где вы… теперь?

Она ответила просто:

– Везде.

Добавила ещё пару слов, не понял, но пахнуло жуткими безднами метагалактик и в то же время микромиров, где в частичках времени закапсулированы бесчисленные вселенные с иными законами, и это всё тоже плоть этих, что уже не сингуляры.

Я ответил с вымученной улыбкой:

– Но кто-то остался и в простых лаптеватых сингулярах? Как мы в людях?

Она светло и озорно улыбнулась.

– Ни одного!.. Рулит не размер мозга, а что человек желает, к чему стремится. Мы как ушли на жажде нового, так и мчимся… Ты же помнишь, для кого-то и раньше высшим счастьем было огородить свой участок высоким забором и жарить шашлыки, ничего больше от жизни не требуя…

– Помню, – сказал я, – но ты и раньше была… устремленной.

– Ты был, – уточила она. – Это я за тобой так старалась успевать, так старалась.

Я умолк, понятно же, у неё на языке вертится вопрос, почему так случилось, почему я не там, а здесь, она тоже молчит, только смотрит вопрошающе, наконец я пробормотал:

– Человеческий фактор…

И снова умолк, этим человеческим фактором прикрываем любую дурь и ошибки, сделанные по небрежности или глупости, ведь человек – это звучит гордо. На самом же деле человеческий фактор сработал как раз у тех, кто ушёл вперед и дальше.

– Да, – ответила она, – да, он самый.

И, понятно, вовсе не то хотела сказать, но произнесла именно то, что всегда говорим, когда нет желания возражать или доказывать очевидное.

Я раскрыл рот, чтобы промямлить что-то совсем уж жалкое, но она, спасая моё самолюбие, растворилась в воздухе, оставив свежий аромат озона, словно после грозы.

Ещё около двухсот человек выдернул в этот мир, даже отыскал Гильгамеша и его верного Энкиду. Глубже заглядывать не стал, разберётся со временем сам Гильгамеш, как и те, кого вернет в наш мир он сам, когда полностью в нём освоится.

Ванда появилась счастливая и радостная, от неё идет незримый свет, сообщила щебечуще, что у них прорыв, удалось то-то и то-то. Я кивал, любуясь её таким милым обликом, а она, спохватившись, перешла на то, что мне чуть понятнее, принялась зачарованно рассказывать о страшной красоте кипящих океанов металла, о недрах сверхновых, где фрики обосновались жить и работать, о странностях в строении вселенной, её структурах, что слишком уж напоминают самоорганизацию материи в нечто упорядоченное, типа того, что создаётся жизнь космических масштабов, где одна галактика может стать гигантской амёбой, а скопление галактик – сложным организмом…

Я прервал:

– А работаете над чем? Ты сейчас что делаешь там?

Она покачала головой.

– Не поверишь, в отделе спасения. Самый важный, кстати! Этот мир, да и весь наш мир всё ещё может погибнуть легко и быстро. Да-да!.. До Перехода мог погибнуть от гигантского астероида, потом от взрыва Солнца, от вспышки близкой сверхновой, но сейчас меры приняты, однако космос ещё может свернуться, распасться, брейниться, а то и вовсе эйжейнить, есть и такое предположение…

Голос её звучал очень серьёзно, дрожь прошла по моему телу, я спросил торопливо:

– Это… о таком мы не думали?

– Думали, – напомнила она. – Но не о всех, конечно. О большинстве даже не догадывались. Кононов ещё в прошлом веке выдвинул идеи неуничтожимости цивилизации, собрал все угрозы, могущие уничтожить здесь все… Потом, помню, собирал Турчин. Сейчас Кононов возглавляет Центр Устранения Угроз, работы там очень много. Больше, чем знали и чем думали. Наша цель – сделать так, чтобы никогда и ничто-ничто уже не могло повредить человечеству. Никогда! И ничем. И через триллионы триллионов лет. Эта вселенная исчезнет, распадётся, а мы будем жить и работать! И создадим, если понадобится, новую, уже заточенную под себя.

Я перевёл дыхание, постарался улыбнуться, но сам ощутил, что эта гримаса не совсем улыбка. Она назвала человечеством сингуляров и тех, кто пришёл 3после них, что вообще-то, если честно, верно. Это мы уже рудименты вроде кистеперых рыб, а то и всяких там амёб.

– А мы всё гадаем, чем вы там заняты.

Она прямо взглянула мне в глаза.

– Это угадать невозможно, но если хочешь увидеть…

Дыхание холодного космоса коснулось моих внутренностей, там всё превратилось в лёд, но я пробормотал:

– Если считаешь, что готов…

– Ты единственный, – напомнила она, – кто не опустил руки, работу по воскрешению не бросил.

– Спасибо, – пробормотал я.

– Я о тебе не забывала, – сказала она тихо. – Мы же поклялись быть вместе, забыл?

– Такое разве забыть? – ответил я. – Что, в самом деле…

С сильно стучащим сердцем я указал пальцем в потолок, стараясь, чтобы рука не вздрагивала.

Она счастливо улыбнулась.

– Ты на плоской земле?.. Этот крохотный мир у нас внутри. Готов?

– Теперь да.

Она привычным жестом, как все мы делаем, раздвинула пространство. Я задержал дыхание, сердце застучало чаще, чувствуя – сейчас шагну в другой мир.