Колдовство Кожин Олег

Парк жил шумом аттракционов, детскими голосами, из палаток зазывали: «Пострелять не хотите?», «Выиграйте панду!». Возможно, через месяц к ним присоединится и мой голос. Я представил себя с сумкой-кошельком на животе и скривился.

Над плацем парили воздушные шары, синие, красные, зеленые, ядовито-черные… Я моргнул. Померещилось. Все празднично и пестро: намечалось какое-то мероприятие. Здесь тоже пахло скошенной травой, но уже не так сладко, а с едва уловимой гнильцой.

Обогнув мертвую тушу колеса обозрения, на демонтаж которой не могли найти денег, я зашагал между рябинами и грецкими орехами к ржавой калитке.

Со скамейки поднялся алкаш с отекшим помятым лицом.

– Ноу проблем? – спросил минуту назад кемаривший зюзя.

На вид ему было от тридцати до сорока; спортивный костюм, сандалии.

– Никаких, – ответил я, собираясь пройти мимо.

Он встал и перегородил дорогу. Рукава мастерки были закатаны по локоть. Меня насторожил злой туманный взгляд и синие татуировки на руках – не просто безобидный алкаш, а бывший зэк.

– Раша тюрьма, – сказал он, убого изображая иностранца, затем ткнул себя в грудь. – Марокко.

Какое на хер Марокко, подумал я, но только вяло кивнул и попытался его обойти.

Не удалось. Я остановился в шаге от зэка. Между нами висело кислое облако красноречивых ароматов. Правую руку он держал в кармане мастерки. Выкидуха или кастет – твердило воображение. Ноу проблем? Как же…

– Смок? – спросил он.

– Нет, – ответил я, чувствуя себя погано, униженно, готовый сорваться с места и побежать, как Пират десять минут назад… Меня сдерживал стыд, а еще этот прищур, недовольный рот, рыбьи глаза.

– Мани? Гив ми мани.

Вот на хрен весь этот цирк? Или костистый зэк – тонкий психолог? Потому что его дурацкий английский для начинающих действительно пугал.

– Нет… – промямлил я.

С левым глазом «марокканца» было что-то не так. Он стал подергиваться, оплывать.

На лавке лежала кепка. Я перевел взгляд на нее, зэк тоже, и тогда я рванул. Проскочил справа, целясь в калитку.

– Э-э, сучара!

Он не побежал, я понял это по окрику. Фак ю, петух.

– Сюда-а…

Голос оборвался, неправильно, жутковато.

Я обернулся на бегу.

Зэк стоял ко мне спиной.

А затем повернулся. Но не так, как сделал бы любой человек, а… продавился в обратную сторону, сложился и раскрылся, точно ширма из плоти, и теперь смотрел на меня. Лицо колебалось, словно мембрана звуковой колонки при сильных басах. Что-то выползало из ноздрей, черные точки, которые кружили над головой.

Осы.

Пожалуйста… что это… почему…

Зэк открыл рот:

– Шуудан хургэгч ойр!

Я бросился прочь. Не смотреть. Не оглядываться. Бежать, бежать, бежать.

Остановился я только у очистной станции, в пяти минутах ходьбы от дома.

Дома я поклялся себе, что больше не испугаюсь всякой пьяной мрази. Баста! В следующий раз не убегу от надуманных страхов, не доведу мозг до режима галлюцинаций.

Мамы не было: отрабатывала за плюс один выходной к прошедшему празднику. Я выпил две кружки крепкого чая и немного успокоился. Лежал на диване и размышлял на фоне телевизионного шума.

С Пиратом я еще потолкую. Забытый им альбом – повод, но главное… что? Проклятие «Монгол Шуудан»? Адрес на конверте? Задница Насти? Пластичные амазонки, азиатские манекенщицы…

Я замотал головой, отгоняя навеянные полудремой образы.

Слишком много Монголии. Марки, работа отца, Настя… Она сказала, что отчим привез ее маму из какого-то улуса, аласа или чего-то еще, значит, Пират тоже был в Монголии… по работе? С моим отцом?

Я провалился в сон, тут же вынырнул. Час дня, а меня рубит. Непорядок. Я подгреб ступней мобильный и зашел в Сеть (ломало садиться за ноутбук).

Монгольские боги, монгольские демоны…

Начал я с местной нечисти. Чутгуров, как подсказал «Гугл». Чутгурами называли и злых демонов (мам, шолмос, алмас, ад), и души шаманов, и их духов-помощников (онгонов). Онгонми могли быть усмиренные сильным шаманом савдаки, духи гор и лесов. На водоемах хозяйничали лусы. Рассерженные лусы и савдаки могли причинить человеку зло: утащить к себе, вызвать наваждение, наслать болезнь. Их задабривали подношениями: молоком, чаем, пищей, хорошей песней. В старину монголы не ловили рыбу и не охотились на оленей, потому что на олене ездил Хангай-эзэн, повелитель духов местности.

Будучи в подчинении шамана, савдаки принимали облик маленьких животных или младенцев, вселялись или превращались в части человеческого тела: голову, руку, ногу. Демоны проникали в тела своих жертв, насылали кошмары. После смерти шаман сам становился духом местности, самые сильные сохраняли своих онгонов.

Злые духи могли быть везде. «Где бог, там и черт», – говорили монголы. Бурхант газар чтгр байдаг л юм.

Природному знанию шамана противопоставлялось книжное знание лам. Под знаменами желтой веры ламы сражались с черными шаманами, с грозными бурханами (божествами), демонами – и, разумеется, побеждали.

За стеной сосед, мент, кричал, что выпотрошит свою сожительницу. Женщина визжала.

Я сходил на кухню и вернулся с кружкой чая.

Рядом с колдунами и демонами в местной культуре уживались ребята второго эшелона, низшей мифологии. Буг, тикающий демон, квартирующий в забытых вещах. Галын бурхан, божество огня, которого оберегали от чужаков и кормили жиром. Мангас, многоголовое черное чудище. Шулмус, ведьма-оборотень, соблазняющая людей в более презентабельном образе. Или демоническая мам, голая, поросшая шерстью ведьма с черными отвислыми грудями, которые она забрасывала на плечи, когда гналась за очередным одиноким мужчиной, путешествующим по монгольской степи. Мам, в которой часто видели грозную буддийскую богиню Балдан-Лхамо, могла родить от человека, но, если ее бросали, – разрывала ребенка на куски…

Я отложил телефон и закрыл глаза. Темная фигура в углу, которую я воспринимал как своего отца, сказала: «Беги», а я ответил: «Не буду» – и открыл глаза.

На подлокотнике дивана лежал конверт с марками. Я не помнил, доставал ли его из сумки.

– Ты конченая, грязная, – шептал за стеной сосед, и я почему-то его слышал. – Видишь, что у тебя внутри?

Женщина не отвечала.

Я снова отключился и увидел Настю между своих ног. Она раскладывала на моем животе карты с алой «рубашкой», облизывала губы и качала головой. Кружевное белье на ней тоже было алым.

Проснулся я на кровати. В окно спальни затекал уставший свет фонарей. На груди лежал мобильный, в строке поиска набрано: «Монгольские порноактрисы». Я удалил запрос, буква за буквой, затем сходил в туалет и сделал так, чтобы думать о Насте без болезненного напряжения.

Попытался продолжить чтение, но слова, сливаясь, теряли смысл. Превращались во что-то новое, пугающее. Громко ухали настенные часы, внутри дребезжало.

– Когда вы уходите, – говорил мужской голос самовольно открывшегося рекламного окна, – мама расчесывает волосы медным клювом.

Мам или мама?

Что… какая разница…

Я погасил экран телефона и не раздеваясь полез под одеяло. На пол что-то спланировало. Грязно-белое, прямоугольное…

Ночью мне снилось, что я лежу в одинокой монгольской степи, где высоко в горах рождаются реки и песни мертвых, а сверху лежит Настя. Обнаженная, властная, с черными грудями, вонзающимися в мои ребра острыми алыми сосками. Она лизала мою шею, плечо, и там, где оставалась ее слюна, вырастали черные жесткие волосы.

Проснувшись окончательно, я смутно помнил, что мама ушла – несчастный случай на работе, чьи-то поминки.

За окном под шторкой тумана лениво всходило воскресное утро.

Я заварил чай, добавил молоко и позвонил Насте.

– Батагов, ты меня преследуешь?

– Нет, я… Вчера ты сказала про черную метку…

– Ты серьезно?

– Угу.

– Бугу!.. Ладно, – смягчилась Настя. – Но если ты потом пригласишь меня на свидание, я разочаруюсь.

Это значило: пригласи меня? Или нет? О женских хитростях, намеках, полунамеках я знал лишь одно – они существуют. Как и больные диабетом. Но как опознать их в толпе?

– Та-ак, что там отчим говорил… Ага…

В динамике стих шум льющейся из крана воды. Я представил ее в ванной: запотевшее зеркало, запотевшие полузакрытые глаза, руку, спускающуюся по бледному пологу…

– Если вкратце, то марки накликают смерть на того, кому их отправили. Это как послать бомбу с таймером. Есть определенный срок, кажется, две недели – столько требовалось конным гонцам, чтобы доставить письмо с одного конца Монгольской империи в другой. Если вернуть марки обратно в указанный срок, то проклятие перекинется на отправителя. Как-то так. Или немного по-другому – не бомба, а маячок, на который придет чутгур, черт.

Чутгур… Слово перевернулось в моей голове, будто противотанковый еж.

– А если не вкратце?

– Тогда не помню. Батагов, у тебя что-то случилось?

Я попытался собрать странности вчерашнего дня.

– Не знаю.

– Перед экзаменами с ума сходишь? Или все-таки свидание?

И почему я подумал, что она прикусила нижнюю губу?

– Что делать, если получил дурные марки? – спросил я.

Настя усмехнулась.

– Избавься от них, сожги там, не знаю, пошли своему врагу. Или попробуй погасить.

– Погасить? Это когда печать на почте ставят?

– Ага.

– Я-асно, – протянул я. – А откуда ты все это знаешь? Про духов и…

– Кто-то слушает в одно ухо, – весело ответила она. – Забыл, откуда я?

– Но ты ведь была крохой, когда…

– Да понятно. Отчим не утруждал себя рассказами о моей родине, единственное, о чем трепался без умолку, – это марки. Но многое мне рассказала мама… в снах. – Из голоса Насти исчезли нотки веселья. – Веришь снам?

Я вспомнил вчерашний сон. Черные как смола прелести Насти.

– Наверное…

Я вдруг поймал себя на мысли, что мы разговариваем уже третий раз за два дня. Не просто «привет», «пока», «какая следующая пара?», а по-настоящему.

– С гашением это я сама сочинила… Извини, Батагов, на домашний звонят.

Я не слышал никакого звонка. Сказал «спасибо» и сбросил.

Сидел, откинувшись в кресле, за письменным столом и думал, что делать дальше. Завтра на пары, а я не готов к тесту по высшей математике.

Поднял крышку ноутбука. Внутри лежал конверт. Я взял его, сходил в прихожую и положил в сумку. Вернувшись за стол, ввел в поисковик «Монгол Шуудан» и стал читать.

Одна из самых старых почтовых служб в мире. Исток – в тринадцатом веке, создатель – третий сын Чингисхана. Конные курьеры, степь, ямские станции, эстафеты. Татаро-монгольские захватчики, Русь, почтовые дороги, распад Золотой Орды. Дальше. Девятнадцатый век, русские купцы, тюки с газетами и письмами. Дальше. Народная революция, помощь России, возрождение монгольской почты, МНР, первые местные марки. Серию миниатюр с буддийским символом Элдэв-очир печатали в Шанхае. Надпись «Монгол Шуудан» появилась в сорок третьем году. Через три года издали первые памятные марки, через восемь – первую монгольскую марку с портретом Ленина, через восемнадцать – первый сувенирный блок.

Я покрутился на кресле. Чтоб я так рефераты готовил.

До развала народной республики отпечатали уйму марок, посвященных успехам Союза на космической ниве, монгольско-советской дружбе, Ильичу и другим темам.

А еще несколько бракованных дурных марок, подумал я.

В две тысячи третьем компания «Монгол Шуудан» стала официальным государственным оператором почтовой связи…

И тут мои мысли прорвало: мертвый отец, проклятие, шаманы, духи-основатели, конверт, марки, пошли своему врагу, ужас в глазах Пирата… Пират… Черт! Ах ты паскуда!

Обувшись, я выскочил на лестничную площадку. Вернулся, глянул в зеркало, чтобы отвадить несчастье (глупость, но хуже не будет), схватил сумку, закрыл замок.

Из тамбура напротив пятился раком сосед-мент. Он тащил объемный пакет для строительного мусора, который не давал закрыться двери. На соседе была васильковая служебная рубашка, надетая шиворот-навыворот, и влажные плавательные шорты. На правой икр краснела рана или след от укуса. Я не видел его лица, только всклокоченные волосы и пунцовое ухо. Он выволок мешок из тамбура, уперся руками в колени, пробормотал: «Воскресенье, грешно убираться, но столько грязи», взялся за ручки-веревки и потянул – к лифту или мусоропроводу.

Неожиданно его левая рука вскинулась и потянулась в мою сторону, безумно шевеля пальцами. Сосед даже не повернул голову, словно понятия не имел о проделке конечности.

Мое обещание не убегать протянуло меньше суток.

Я следил за беседкой шахматно-шашечного клуба из-за теннисных кортов. Когда коллекционеры словно по команде стали собирать вещи, Пират запихал в сумку альбомы и поплелся за двумя пенсионерами.

Я шел по параллельной аллее, оборачиваясь на беззвучно скалившуюся шавку, что крутилась неподалеку последние два часа. С нижней челюсти псины свисали нити зеленой слюны.

Миновав калитку, пенсионеры свернули направо, к автобусной остановке. Отчим Насти поозирался и двинул налево.

За однополосной дорогой к парку подступали бесчисленные склады и автосервисы. Улица была пуста. Я вышел из тени ореха и ускорил шаг – лучшего места для беседы с Пиратом не найти.

Шавка ткнулась мне в ногу и немного прикусила, словно пробовала. Я вскрикнул, развернулся и пнул ее в бок. Пес отскочил, по-прежнему без какого-либо звука – лая, скулежа, шума дыхания, – и щелкнул пастью. Он вперил в меня красные гноящиеся глазки, затем бросился за Пиратом.

Тот заметил слежку, а теперь и погоню и прихрамывая побежал через дорогу. Следом шавка. Замыкал я.

За крайними складами возвышалось заброшенное здание бывшего лампового завода. На пустыре горбились кучи песка, щебня и строительного мусора. Отчим Насти – возможно, убийца моего отца – скрылся за самой высокой.

– Чего тебе надо?! – закричал он, когда я его догнал.

Псина куда-то делась.

– Здесь ваш адрес и фамилия. – Я потряс конвертом. – Это вы послали их моему отцу!

– Почему ты принес их? Ты его видел?

– Кого?

– Шуудан хургэгч, почтальона…

Он пятился. Я наступал.

– Рассказывай!

– Что… – Отчим Насти выглядел неважно: потный, бледный, трясущийся. – Что…

– Все рассказывай!

Его взгляд остановился на конверте. Кажется, теперь он узнал его.

– Слишком поздно! – Между губами Пирата вибрировали белесые нити. – Нельзя вернуть смерть! Срок вышел!

Он споткнулся о кусок трубы и повалился на песочную гору, едва не распоров ладонь об осколки водочной бутылки.

Я надвигался. Рок. Возмездие. Или перепуганный, непонимающий, злой третьекурсник машиностроительного факультета.

– Конверт… Твой отец видел марки?

– Нет, его открыл я.

Он бессильно сполз по склону, куда пытался забраться на четвереньках задом наперед.

– Хорошо, хорошо… Только убери их… Обещай, что уйдешь после того, как я расскажу.

– Хрен тебе, а не обещание.

Я навис над ним, и конверт с марками был моим клинком. В пролежнях между завалами сгущались тени.

– Что ты хочешь услышать? Что я работал с твоим отцом? Что он встретил другую женщину? Что я тоже ее любил, но она выбрала его? Что она забеременела, а он бросил ее и вернулся к вам? Что я забрал ее с Навчаа?..

– С кем?

– Так звали малютку, Настю… «Лист» по-монгольски… – Он заплакал, некрасиво, жалко. – Надо было остаться с ней в Монголии, нельзя было возвращаться в этот дом, где… Она увидела твоего отца и сломалась… Она перестала со мной разговаривать, даже на дочь не смотрела… – Пират посмотрел на меня с ненавистью и выхаркал слова: – Да, это я послал твоему отцу марки! Я ненавидел его! Но это она убила его, раз конверт запечатан… вошла духом, отравила собой… Они оба умерли!

– Значит… Настя – моя сводная сестра?

– Чего тебе еще надо?! – закричал он. С вершины кучи сыпались темные комья.

– Ты хотел убить моего отца! – Я швырнул в него конверт и поднял горлышко разбитой бутылки, точно не зная, что собираюсь сделать. Ударить его? Убить?

– Нет! Они не мои! – заверещал отчим Насти. – Не он вернул их! Так не считается!

Он смотрел не на меня.

На шавку, стоящую на вершине горы.

На песок, шевелящийся выше и справа. Выше и слева. Между ног.

Глаз Пирата выкатился.

– Нет… нет…

Из песка выкопалась рука. Короткий, синий от тюремных наколок удав подползал к лежащему на спине человеку.

Я выронил розочку и шагнул назад.

Барханчик левее головы отчима Насти провалился внутрь, родив голую ступню, затем голень, оканчивающуюся серой бахромой из кожи и мышц. Обрубок извивался, будто не мог определиться с направлением. Я узнал след от зубов на икре, а потом меня вырвало.

Кто-то позвал Пирата по имени. Кто-то со степным ветром в глотке.

Отчим Насти перестал метаться взглядом между частями человеческих тел, которые выбрались из песка, и с мольбой в глазах посмотрел на меня.

– Помоги…

Продолжая пятиться, я сплевывал кислые сгустки.

Кто-то приближался.

– Кто? – спросил я одними губами.

– Почтальон, – ответил он. – Мертвец. Шама…

Песчаный холмик между ног Пирата вдруг взорвался серым облаком, из которого выпрыгнула другая татуированная рука вчерашнего зэка.

Она впилась Пирату в лицо. Тот заверещал, судорожно, беззвучно, будто подражая псине, которая теперь спускалась по насыпи с головой очкарика в зубах. Рот нумизмата открывался и закрывался.

Я чувствовал, как отмирает мое лицо, кожа и мышцы, а под ними огненными петлями пляшет страх. Беги, сказал я себе, но вместо этого перестал отходить назад. Вбил ноги в землю и мусор: солдат Урфина Джюса, на которого не хватило порошка.

Из-за горы гравия появилась изломанная фигура.

За пустырем тянулись бурые вены железнодорожной колеи. Я видел их сквозь приближающегося призрака. На костюме шамана был изображен человеческий скелет, между ребер и костей пестрели лоскутки, ленточки, мешочки, камни. Воздух звенел от дрожи колокольчиков, пришитых к наконечникам стрел и трубочек. Они спугнули накинувшихся на Пирата духов-помощников: руки и нога отползли от содрогающегося тела и соединились в треугольник, в центр которого собака опустила голову очкарика.

Из носа и рта призрака сочилась кровь. Из глаз тоже, черных, злых. Когти на длинных руках росли наружу – кривые стальные крючки. На плече болталась старая кожаная сумка, распухшая и потертая. Сумка шевелилась. За чутгуром на веревке волочился череп лошади.

Почтальон посмотрел на меня, а потом налетел на Пирата и обволок его серым, пыльным, воющим. С лица Пирата слетела повязка, и на долю секунды я увидел второй глаз – красный, дерганый, дикий.

Я чувствовал себя ребенком, барахтающимся в водном шаре. Пытался встать на ноги, но не мог.

Это все морок, насланные кошмары…

Ко мне полз треугольник из кусков разных людей. Оторванная голова нумизмата смотрела через треснувшие стекла очков, дужки которых запихнули в глазницы.

Я запел первое, что пришло в голову: «Верит в глупые сны до сих пор детвора, жаль, что я к этим снам не причастен…»

Савдаки остановились. Лицо очкарика сморщилось.

Я попробовал пошевелиться, и у меня получилось. Сделал шаг, второй, третий, не спуская взгляда ни с трупного конструктора, ни с почтальона-призрака, который, словно гигантская личинка, закапывался в песок вместе со своей добычей, наполовину упрятанной в сумку.

Я пел.

Пел и отступал.

Единственное, что могло меня утешить, – делал я это медленно. И даже когда повернулся спиной к пустырю, не побежал.

Джип цвета хаки, огромный, сердитый, замер напротив подъезда Насти. Хлопнула дверца, и по ступенькам поднялся здоровенный детина с монолитом бритой головы и шеи. Таким не кричат: «Не впадлу трахать ее после меня?»

– Ты к кому? – ткнул вопросом, будто ножом, бритоголовый, архаичный, неуместный в сегодняшнем дне, как и альбомы с марками.

– Ни к кому, – ответил я, внутри все дрожало.

Он глянул на конверт в моей руке, который я бросил под ноги Пирату, но после нашел в сумке.

– Почтальон, что ли?

Я не успел ответить. Хахаль Насти хрюкнул-усмехнулся и повернулся к домофону. Набрал код и зашел. С металлическим вздохом захлопнулась дверь.

Я посмотрел на внедорожник, на оставленное опущенным на два пальца окно. Проветривает, не боится.

Если зачеркнуть старый адрес и написать новый, затем подойти к джипу и протолкнуть конверт в салон…

Или сжечь, как советовала Настя?

Пыльно выл ветер. Я стоял под козырьком дома, в котором провел первые годы жизни, глядя то на машину, то на карман ветровки с зажигалкой. Машина. Карман. Машина. Карман.

Вскоре взгляд остановился.

Российско-монгольскую границу я пересек в канун Нового года – цагаан сар.

Разрешение на въезд стоило десять долларов. Билет в Улан-Батор – немного дороже, но деньги у меня были. Я начинал работать, как только ступал на землю из машины, автобуса, поезда; брался за все подряд – на переезды и жизнь хватало.

По вагонам прошли пограничники и таможенники, поезд тронулся.

Из пустого купе я вышел в коридор. Станцию Наушки уволакивало в сторону, огни уменьшались, бледнели.

– Куда едете? – спросил монгол на сносном русском. Он ехал в соседнем купе.

– В Улан-Батор, – ответил я.

– В гости? Работать?

– По делам.

Монгол положил руки на подоконный поручень, обратил лицо к черному стеклу и кивнул:

– С Новым годом.

Я сдержался, чтобы не ответить на монгольском, поздравить с Белым месяцем.

– И вас.

Левая рука монгола потянулась ко мне. Попутчик смотрел в окно.

Пальцы шарили в воздухе. Мизинец расцарапал ладонь до крови.

Я шагнул в купе и закрыл дверь на защелку.

Руки-змеи, лица-маски – это цветочки.

В дверь застучали.

Или не цветочки? Вблизи монгольских лесов и гор савдаки становятся сильнее? Вдалеке от хозяина они были лишь злобными зверьками, способными покусать, но не убить. А почтальона, шуудан хургэгч, прежде чем сменить направление, я увел далеко. Во всяком случае, надеялся на это.

Удары не прекращались.

Сжимая в руке ритуальный нож, за который я выложил месячную зарплату маляра, но не был уверен в нем ни на миллиметр заостренной верблюжьей кости, я приоткрыл дверь.

– Скоро приезжаем, – сказал проводник и сунул в щель билет.

Я опустился на койку.