Колдовство Кожин Олег
– Эй!
Холодные ладони закрыли ему глаза, красный свет не проникал сквозь плотно сжатые пальцы, он больше не видел Ириску.
– Ты копать начнешь, я за тобой полезу, – Алиса выплюнула слова с отвращением и ненавистью, – ты мне обещал, что дашь себя прикончить, забыл? Просто слушай мой голос и не сворачивай.
Алиса убрала ладони от его глаз. Михаил посмотрел в яму: покосившаяся карусель наполовину ушла в воду. Лошадки, вынырнувшие из грязи, пытались убежать прочь, но мчались по кругу. Ириски не было.
– Он же хорошо к тебе относился, защищал, – связная речь давалась ему с трудом.
– Хорошо относился – это когда дрочить ходил в другую комнату, пока ты мою кровь пил?
Алиса помогла ему подняться. Колени казались мягкими как кисель.
– Или кусок жрачки кидал как собаке? Козлы вы все трое, стоило тебе за порог выйти, как он ко мне в трусы лез, а старый черт его подбадривал. Ты тогда про кровь несколько дней не вспоминал – заклятие ослабело. Он сказал, что не гордый и на минет согласен. Анекдот еще тот паскудный вспомнил. И я лизала, сосала, за щечкой катала, а потом – кусала, – Алиса улыбнулась.
От этой улыбки без тени веселости у Михаила побежали мурашки.
– Мы на месте.
Девушка остановилась на краю котлована глубиной с девятиэтажный дом. Развела в стороны руки и хлопнула в ладоши. Вокруг котлована взвилось пламя, озарившее сотни мертвецов, карабкавшихся из сердца ямы на поверхность. Черные от грязи тела ползли друг по другу, извиваясь, как личинки. От некоторых горожан остались только скелеты с едва державшимися на костях кусками мяса.
На противоположной стороне котлована стояла высокая обнаженная женщина с рыжими, почти красными, волосами. Мертвецы ползли в ее сторону.
Ни разу за три месяца Михаил не был к ней так близко. Злость и ненависть требовали выхода. Он хотел броситься на нее, растерзать голыми руками.
Ведьма не обращала внимания на чужаков, ее взгляд высматривал что-то среди мертвецов. Увидев то, что искала, она радостно вскрикнула. Отталкиваясь от черепов и переломанных костей, вверх полз скелет с младенцем на руках. Он достиг края котлована и протянул ребенка ведьме. Та взяла дочь на руки, прижала к полной груди. От ее живота к животу ребенка протянулась черная пульсирующая пуповина. Одной рукой все еще держа дочь у груди, второй ведьма разорвала свой живот, развела в стороны кожу и мышцы, кровь ручьями заструилась по бедрам. Ведьма вложила младенца обратно в матку. Рана закрылась, заросла.
Высоко в небе загрохотало, тучи озарила кровавая зарница. Из-под земли нарастал сдавленный гул, что-то рвалось из недр, будто сам дьявол ринулся в погоню за мертвецами, укравшими у него ребенка. Небо на горизонте побелело.
Михаила словно парализовало. На глаза навернулись слезы. Алиса провела пальцами по горлу, нашла слабое место в удавке и отделила ее от шеи. Кожаный ремешок, исписанный чернилами, повис в ее пальцах. Михаил потянулся за ножом – остановить, но рука, выхватившая нож, повисла бесполезной плетью.
– Мать из ада живое дитя вернула, сами законы мироздания теперь изменились. Все чары и молитвы силы лишились. Черное стало белым, цветом смерти. Сейчас единственный момент, когда ее убить можно, она слишком много сил отдала, потом новую Матерь и пальцем не тронуть. Но сделаю я это не для того, чтобы за дочку твою отомстить, а чтобы другие ошейника не носили, который мне шею натер. Пусть каждый тому богу молится, которого сам выберет, а не попы и родители. Или сам станет богом. Все возможно будет. Все.
Михаил посмотрел на другую сторону котлована:
– Похрен почему, просто сделай, дай мне увидеть, как сука сдохнет.
Рыжая ведьма поглаживала раздутый живот, поглощенная счастьем вновь обретенного материнства, до Михаила долетели слова колыбельной песни:
Баю-баюшки-баю…
– Взять! – крикнула Алиса.
В ту же секунду черепа повернулись к рыжей ведьме, щелкнули щербатые рты. Мертвецы, ломая друг другу истертые кости, поползли вверх. Оскальзываясь в грязи, цепляясь за размытые края котлована. Карабкались, пока не достигли цели. Первые скелеты, бросившиеся на ведьму, рассыпались в прах, стоило им к ней приблизиться. Она закрыла живот руками, защищая дитя. Но из котлована вылезали десятки, сотни мертвецов. Черных от грязи тел оказалось так много, что ведьмы стало уже не видно, зато слышались крики ярости и отчаяния, а затем боли. Михаил вслушивался в вопли и стоны умиравшей матери с таким же вниманием и радостью, как когда-то ловил первые слова Ириски.
Небо окрасилось в молочно-белый цвет, но светлее в парке не стало. Наоборот, тьма сгустилась. Из этой неестественной черноты вышла Ириска, подошла к Алисе, взяла ведьму за руку. Девочка склонила голову, повязанную белой косынкой, пряча лицо от взгляда отца.
– Теперь все можно: можно мертвых вернуть, можно ангелов небесных в грязь низвергнуть, саму Божью Матерь от сына заставить отвернуться, как отвернулись от всего они, – Алиса кивнула на мертвецов, бессмысленно возившихся в грязи.
У Михаила смутное мелькнуло воспоминание о стоявших спиной людях на фотографиях. Он рухнул на колени, ему было все равно, что привычный мир исчезал. Смысл имела только девочка в белой косынке, которая отворачивалась, боялась посмотреть на него. Или это он боялся заглянуть ей в глаза и увидеть в них осуждение? Знала ли Ириска о том, что он творил? Говорят, что с того света все видно. Видела ли она, что ее смерть ему дала право стать зверем?
Алиса посмотрела на небо, белое, как кожа покойника. Среди туч хлопали крылья, слышался грохот и звон. Снова пошел дождь. Кровавые капли падали на бледное лицо ведьмы, в багровый цвет выкрасили косынку на голове девочки.
– Меня за городом один черт старый ждет. Некогда мне с вами. Ириска, иди к папе, расскажи ему, как сейчас ангелов в небесах на куски режут. Папа тебя любит, он тебя собой кормить будет, кровь свою тебе отдавать. Будешь душу его есть, как он мою ел.
Алиса подтолкнула девочку к Михаилу. Ириска посмотрела на отца: на бледном лице чернели следы укусов, на правой щеке болтался лоскут кожи, на лбу – ленточка с заупокойной молитвой, в глазах с октариновыми зрачками – лютый голод.
Екатерина Кузнецова
Удержаться на хавсиду[1]
После работы Гена Соболев решил зайти в сельпо, выпросить у продавщицы Нинки пачку-другую «Примы». Дыхалка не принимала махорку. Но без курева здесь никак – как только выйдешь на улицу, накроет колпаком гнуса. А местная мошкара почтительно сторонилась дыма.
Гена чертыхнулся: по дороге тянулось стадо буренок. Его сопровождало зудение жирных слепней и нестерпимый запах навоза, к которому так трудно привыкнуть горожанину.
Много с чем пришлось свыкнуться в Большом Хатыми, куда Гена приехал на практику. Сначала с тем, что он оказался ненужным в полевой партии и пришлось сидеть в конторе, подшивать отчеты в папки.
Затем – с трудностями общения.
Вот как здесь судить о людях, если обросший грязью, вонючий бродяга почтительно обслуживался в местной столовке за отдельным столиком, а после доверительного знакомства с лощеным сверстником Гена лишился бумажника?
Парень, одетый в модные расклешенные брюки и яркий импортный батник, сказал, что приехал в Хатыми к родственникам. Он даже посоветовался с Геной насчет поделочных камней, которые собрался купить в артели кустарей.
Но по уверениям бабки Улексы, предоставившей Гене жилье, у Лутковых не было никакого племянника. Прости-прощай пятьдесят рублей синими пятерками, собранными мамой в дорогу.
В конторе помогли: быстро выписали и тут же вручили аванс. Гена так удивился, что позабыл растрогаться и сердечно поблагодарить товарищей по работе, хотя привык к безденежью. Дома время от маминой получки до аванса тянулось очень долго, а всю стипуху он отдавал за съемную квартиру в областном центре.
Так что теперь Генин карман полон. Но толку мало: в пропахшем чертовой махрой сельпо не было ни ряженки, ни колбасы, ни свежего хлеба, ни чая. Только груды покрытых солидолом консервных банок со свининой да коробки сухого молока, сложенные штабелями.
Едва Гена перешел дорогу, как под ноги сунулся придурковатый эвенк Аялка, который вечно отирался у сельпо. Ему совали монетки, в дни завоза отсыпали крупы или отламывали краюшку. Но выпивкой не угощали, несмотря на то, что Аялкино лицо при виде бутылок морщилось особо умильными гримасами, а сам он, приседая и подпрыгивая, нарезал круги – танцевал.
Гена терпеть не мог приставалу, а вот Аялку, казалось, магнитом тянуло к практиканту, который всего через месяц покинет поселок «Востоксамоцвета». Навсегда – это стопроцентно.
Аялка улыбался так, что его глаза полностью исчезали под толстыми веками без ресниц. Он подкидывал на деревянной лопатке-хавсиду костяную фигурку, щерил беззубый рот и радостно гыкал.
Гена постарался обойти сумасшедшего, но Аялка снова заступил ему дорогу.
Нинка, продавщица-якутка, вышла подымить на крыльцо и с любопытством уставилась на происходящее. «Ее еще тут не хватало», – с раздражением подумал Гена и попытался сделать новый обходной маневр.
Идиот на полусогнутых ногах ловко скакнул вбок и опять преградил путь.
Да что же это такое? Гена хотел было оттолкнуть лопатку – ничто на свете не заставило бы его коснуться вонючего придурка, – но на миг замер.
Фигурка, которая подлетела вверх и вновь опускалась на деревяшку, оказалась миниатюрной копией его самого, каким он сошел с поезда в Нерюнгри – в кедах, ветровке, с рюкзаком за плечами и авоськой с продуктами.
Костяной Гена подпрыгивал все выше от злых рывков лопатки. Сначала откололся и упал к ногам Аялки, в серую пыль, миниатюрный рюкзачок, потом фигурка треснула сразу в нескольких местах. И вот уже на серой древесине затряслись жалкие кусочки, дробясь в еще более мелкие, разлетаясь прахом.
Гене стало муторно: он глаз не мог отвести от того, как его подобие превращается в ничто. А еще почувствовал, что тело отозвалось на это разрушение саднящей болью. Когда крохотная кепчонка отлетела вместе с частью лба, Генина голова точно взорвалась от жесточайшего приступа мигрени.
Хватит! Прекрати!
Все вокруг потемнело, и нежданные сумерки, содрогаясь и грохоча, словно накинулись со всех сторон – разодрать на части, размолоть.
Гена не понял, что на него нашло. Выхватил лопатку и, почти ничего не различая перед глазами, он стал хлестать ею по телу, которое скорчилось возле его ног. В лицо полетели теплые багровые капли.
Очнулся, когда не смог двинуться: его крепко ухватили за руки, чуть не придушили мощным локтевым захватом.
Гена захрипел, попытался вывернуться, но ничего не вышло.
Муть немного рассеялась. И тут же в уши вонзился Нинкин пронзительный вопль.
Гена, смаргивая пот и что-то липкое с век, увидел на земле Аялку. Голова бедолаги напомнила мясо-костный фарш, который мама когда-то покупала для собаки.
Гена перевел взгляд на сельпо, попытался осмыслить, что произошло и происходит с ним и миром, который миг назад был простым и по-обыденному надоевшим.
Нинка заткнулась и уставилась на Гену круглыми глазами. Это показалось жутко смешным. Как вышло, что Нинкины гляделки, раскосые и узкие, как семечки, вдруг изменили форму?
Гена рассмеялся. Прямо затрясся от судорожного веселья. Голова запрокинулась, через зажмуренные веки засочились слезы, горло и грудь задергались в безумном хохоте, похожем на лай.
Разгоряченного, мокрого лица коснулась грубая ткань, стало трудно дышать. Видимо, на голову набросили мешок. Гена хотел закричать, но в рот попали колкие вонючие волокна и песчинки. Его несколько раз сильно ударили по ребрам, под дых, по голове.
Да что же такое творится?
Гена потерял сознание.
Утром следующего дня его повели на допрос. За ночь в сырой и холодной комнатенке, пропахшей блевотиной и псиной, он успел отлежаться и даже немного, совсем чуть-чуть, обдумать вечерние события. Не стал колотить в дверь, требовать освобождения или немедленного разбирательства. А зачем? Вот утром все станет на свои места.
Он покалечил… ладно, нечего надеяться на какое-то чудо – он убил человека. Вот нашло, накатило – и убил.
Преступник. Нелюдь. Фашист. Так скажут о нем люди и будут правы. Но… ведь он не хотел! Он же совсем другой, не как эти… Аялка сам довел его до приступа сумасшествия. А теперь последует наказание.
Прощай прежний мир: мама, техникум, мечты о высшем образовании, друзья. Всего этого было безумно жаль. Но еще больше – до слез, до отчаяния – себя. За что ему это – отчисление из техникума, исключение из рядов ВЛКСМ, следствие, суд… Позор. Выдержит ли мама?
Дальше мысли превращались в мерзкую багровую кашу, и Гена старался не думать вообще.
Несколько секунд, за которые он прошагал коридор и поворот дощатого здания, показались длиннющими.
И Гена был рад очутиться в кабинете Петровича, участкового Большого Хатыми, или начальника опорного пункта народной дружины. Как говорила бабка Улекса, местных в нее записывали чуть ли не силком, по голове с каждого двора. Кто-то выбывал из-за браконьерства, пьяного дебоша, невыхода на дежурства, чтобы спустя некоторое время быть записанным по новой. Наверное, это дружинники вчера повязали Гену.
Дворник, сторож и разнорабочий дядя Вася Гурулев, который его привел, стал хозяйничать: налил из ведра воды в чайник, поставил его на самодельную электроплитку, достал из шкафчика банки и посуду.
Его сочувственные взгляды и невнятное бормотание – дядя Вася постоянно говорил сам с собой – заставили Гену поверить: вот сейчас придет Петрович и разберется. Поймет, что Гена вовсе никакой не убийца. Иначе на него бы надели наручники, увезли в район. А все, что случилось, – просто недоразумение.
Может, вообще ничего не было. Нет, на это слабая надежда. Если Гена даст слабину и позволит себе вспомнить, то снова увидит мясо-костную мешанину…
Чайник закипел, дядя Вася бережно засыпал чай из банки в заварничек, накрыл его рыжей от старости меховой шапкой.
Вошел Петрович и заговорил с разнорабочим по-якутски. На Гену даже не глянул. Сполоснул под навесным умывальником мосластые руки, присел к столу.
Гена вдруг ощутил, что лицо прямо саднит от грязи. Спросил Петровича, можно ли ему тоже умыться. Участковый не обратил внимания на его слова.
Гена не удивился: он уже столкнулся с тем, что местный северный люд способен на необъяснимое поведение – то бурно радуется незнакомцу, то просто не замечает соседа.
А дядя Вася махнул рукой – конечно, можно.
Гена встал, подошел к умывальнику, поддел задрожавшими руками штырек. Вода в горсти стала красной. Кое-как поплескался, но не решился взять полотенце, утерся краем рубахи. Снова уселся и стал ждать, глядя, как Петрович прихлебывает из кружки.
Зазвонил черный телефон. Петрович взял трубку. Досада на его скуластом широком лице сменилась неудовольствием, потом гневом. Петрович сказал: «Понял. Слушаюсь» – и, видимо, из-за расстройства перешел на русскую речь, вызверился на дядю Васю:
– Ну почему ты всегда три кружки на стол ставишь? И хватит с углами разговаривать, надоело уже. В район поеду. Меня не дожидайся, закрой все – и свободен.
Гена хотел возмутиться – а как же он? Что, так и сидеть взаперти? Отпустили бы под эту… подписку, что ли. Но дядя Вася приложил палец к губам – молчи. Гена пожал плечами. Движение отозвалось тянущей болью в ребрах.
Петрович и дядя Вася вышли.
Что творится-то? Ведут себя так, будто не было ничего. А может, и вправду?.. Не убивал он Аялку, не ощущал, как тяжелеет от прилипшей плоти лопатка. Приснилось все, привиделось…
Бабка Улекса говорила, что в здешних местах у каждого холма, каждой сопки или низины свой дух. Да еще люди разных национальностей, стянувшиеся на разработки месторождений, которые возникали по всей Якутии как грибы после дождя, привели за собой своих. Вот духи и навели морок. Так же как покойница шаманка, главный персонаж здешних баек, заставляет плутать охотника и загоняет в поставленный им самим капкан.
Нет, Гена – комсомолец и во всякую ерунду не верит. Вот и Улексе однажды объяснил, откуда берутся всякие суеверия.
Позади послышался шорох, будто некто, сидевший в углу на корточках, переменил положение тела, устроился поудобнее. Гена сначала не придал значения постороннему звуку. Но когда донеслись вздох и зевок – затяжной, с хрипами заядлого курильщика – стало не по себе. И Гена обернулся.
За спинкой его стула, между низким сейфом, крашенным в гнойно-зеленый цвет, и этажеркой, притулилась копна тряпок. Генины ноздри брезгливо дрогнули: потянуло смесью закоптившейся у костров одежды, нечистот и тухлятины.
Копна шевельнулась, и Гена разглядел облезлую меховую шапку.
Горло сдавил спазм, стало трудно дышать. Гена все же сглотнул и шумно набрал воздуха в легкие.
Шапка откинулась, и на Гену глянули… узкие глазенки эвенка Аялки! В них стояла вечная тьма северных Нижних миров, таились отзвуки чьего-то полного муки крика, мерцали отблески огней, требующих крови и чужой жизни.
Но сердце радостно трепыхнулось. Ага, стало быть, жив этот местный придурок! Сразу прошибло потом, руки-ноги сотрясла дрожь, какая бывает после тяжелой физической нагрузки.
Ура! Значит, убийства не было и он свободен! Скорей отсюда, в контору, к привычному столу с горами всяких бланков и папок! А еще лучше вообще уехать из этого поселка. Предоставили ему практику по специальности? Нет. Принудили выполнять работу секретарши. Вот и до свидания! Аванс почти отработан, остатки можно выслать переводом.
Какая-то часть Гениного сознания застыдилась: ну чего это он навыдумывал, собрался увильнуть от трудностей, спасовал. Практика-то как-никак государственная! Директор техникума так и сказал: вас ждет госпрактика, первое испытание на вашу пригодность к героической и славной профессии геолога. Гена нащупал комсомольский значок. Откуда-то взялись сила и уверенность.
Ладно, хватит тут рассиживать. Нужно идти на работу. Аялка пусть здесь остается. Для беседы с участковым и вообще… Как тунеядец и пьяница.
Сумасшедший эвенк завозился, вытянул из-за спины лопатку.
Гена даже застонал.
Нет, только не это!
Убери, убери прочь хавсиду! Довольно дурацкой игры!
Аялка рукой, похожей на клешню, положил на свою деревяшку костяную фигурку и хитровато посмотрел снизу вверх на Гену.
Как же трудно отвести взгляд от узких гляделок этого идиота!
А фигурка невысоко подпрыгнула и тихонько стукнула о лопатку. А потом еще раз. И еще…
Гене бы взять да выбежать из кабинета участкового. Но он не смог. Как завороженный уставился на лопатку.
Хавсиду… Эвенкийская игра. Побеждает тот, кто сможет дольше подкидывать костяшку. Кто сказал, что в хавсиду играют только люди?
Гена осознал, что сам подскакивает в такт движению лопатки.
Да это же сумасшествие какое-то!
Стой! Прекрати!
Лопатка так и мелькала, фигурка взвивалась вверх-вниз, звонко ударялась о деревянное полотнище, Генины ступни горели, макушка покрывалась побелочной пылью с потолка.
А вот уже половицы затрещали. Сейчас проломятся и Гена рухнет в Нижний мир, во тьму и лютую смерть, которую будет переживать бесконечно, вновь и вновь…
Господи! Да за что же?!
Не-е-ет!
Аялка повизгивал от счастья. Его голова моталась вверх-вниз, из ощеренного беззубого рта стекала слюна.
Нужно остановить этого урода, иначе…
Гена сжал челюсти, чтобы не раскрошились лязгавшие зубы. Напрягся, при очередном прыжке бросился на Аялку и так ударился лбом о стену, что перестал видеть.
Но руки нащупали худющую жилистую шею, острый кадык. Пальцы вцепились в хрящ. Ногти разодрали податливую, как промокашка, кожу.
А через миг зрение вернулось.
Гена лежал на полу. В тесном кабинете оказалась прорва народу.
Гена уселся, недоуменно разглядывая кусок кожи в руке. А рядом… рядом запрокинул синее лицо Аялка. Изъязвленные десны плотно сжаты в мученическом оскале рта. Вместо шеи – кровавые лохмотья. На них – пена пузырями.
Несмотря на то что Гене однажды пришлось нюхнуть запаха потрохов, когда разделывали оленя, сломавшего ногу, он задохнулся от нутряной вони и рухнул в небытие.
К нему, во тьму, в потоке света приходила мама. Беззвучно звала, плакала, протягивала руки. Было безумно жаль ее, но как вырваться из мрака, который опутал покрепче, чем веревки? Гена только глотал слезы и сжимал челюсти, чтобы не заорать и не расстроить маму еще больше, ведь она сердечница.
А потом он поспал, или не поспал, а прогулялся по событиям прошлых дней: как приехал в Большой Хатыми, как его привели к бабке Улексе. Так звучало на местном говоре ее имя – Александра.
Старуха была раздосадована появлением постояльца. Быстро залопотала что-то. В ее речи было столько звуков «гх», «хк», «фх», что показалось, будто она отплевывается. Григорий Воронцов, определенный Гене в начальники, терпеливо переждал, пока Улекса выскажется, и разразился своим потоком «гх-гх-гх».
Гена, пока ехал в поезде, почему-то думал, что студенту-геологу будут все рады, и во время переговоров просто не знал, куда деться от неудобства и обиды. Но его усадили за стол, выдали фарфоровую посуду из навесного шкафчика.
Улекса накормила постояльца и Воронцова какой-то кислой мешаниной, в которой различались жесткий полевой лук, яйца и картошка. Все остальное отдавало рыбой и сывороткой одновременно. Потом Гена узнал, что его попотчевали окрошкой на хатымский лад – из рыбы, разных трав, на кислом молоке. Тьфу, гадость, которую он проглотил только из вежливости.
После того как Воронцов ушел, Улекса вдруг сказала на чистейшем, даже без акцента, русском языке:
– А поезжай-ка домой, пока не поздно.
Гена обиделся в который раз за суматошный день:
– У меня практика. Без нее не переведут на второй курс.
– А у меня абаасы [2] все камни перевернули, – заявила бабка и так злобно глянула на Гену, будто он и заставил этих абаасы ей навредить.
Позже он подобрал сходное по звучанию русское слово для этих вездесущих и многочисленных духов. От их количества, будь они материальны, в избе и во дворе было бы не повернуться.
Однажды Улекса громогласно заругалась:
– Какая тварь в огороде шастала?
Имелась в виду шельмоватая собачонка, но Гена про себя подумал: «Обоссы, конечно».
А после мощного ливня, который пригвоздил посадки к земле, в ответ на вопли Улексы: «Опять моркву позаливало», – он тихо-тихо засмеялся:
– Обоссы до очка не добежали.
Улекса так грозно и непримиримо на него посмотрела, когда вошла в дом, что Гена подумал, не обладает ли бабка слухом более чутким, чем якутские охотничьи собаки. Нет, этого просто не могло быть: Гена пробормотал, как говорится, себе под нос, едва слышно, а Улекса была на другом конце огорода в пятнадцать соток.
Этим же вечером с Геной произошло невероятное.
Улекса принесла от соседки гостинец – сушеные пенки коровьего молока. Гена с удовольствием похрустел желтыми сладковатыми кусочками. А потом началась буря в животе. Гена чуть не снес плечом три двери и бросился к очку, которое, как и везде, было в левом углу огорода.
После первых метров по покрытой оплывавшей грязью дорожке ноги вдруг увязли по щиколотку. Гена рванулся, и жижа отпустила, с хлюпаньем засосав тапки. При следующем шаге он провалился до колен. И отчаянный рывок не помог. Гена упал в топь, которой обернулся раскисший огород.
Нос и рот сразу же забились мешаниной из воды и земли. Сверху поливал дождь, снизу поднимались потоки ледяного холода. А в груди разбухало сердце, готовое лопнуть от удушья.
– Не добежал? Бывает… – раздался голос Улексы. – Вода нагрета. Иди в баню, мойся.
Перепуганный и опозорившийся Гена поднялся из грязи и почапал в баню, дивясь, куда же подевалась топь.
Рвануть бы ему еще тогда из этого Большого Хатыми, в котором все не по-человечески. А уж о том, чтобы подходить к жизни поселка с мерками материалистического мировоззрения и норм жизни социалистической страны, и речи быть не могло.
Вот почему не реагирует общественность на тунеядцев вроде Аялки? Воронцов, Генин наставник, однажды разговорился и объяснил с улыбкой:
– Про Нижний мир ты уже слышал. Так вот, здешние верят, что там все наоборот: сильный выглядит увечным, богач – бедняком, красавец – уродом. А поскольку выходцы Нижнего часто объявляются в Среднем, то есть нашем мире, то народ предусмотрительно проявляет почтение к любому забулдыге. Не ровен час, вдруг оборванец окажется бывшим тойоном или председателем профкома. Байки все это, пережитки прошлого. Но они живучи настолько, что нельзя с ними не считаться.
Гена, который вступил в комсомол еще в школе, сказал с идейной непримиримостью, что считаться не станет. Наоборот, поборется с предрассудками. И начнет с бабки Улексы, которая из-за каких-то перевернутых камней каждое утро норовит исподтишка подкрасться и плеснуть ему в лицо вчерашним чаем. Порчу, видите ли, снять. А то он не сможет уцелеть – с сухими-то щеками и без чаинок на реденьких усиках, которыми, впрочем, Гена гордился.
Но побороться не пришлось. Случился конфуз в огороде. Да и Улекса прекратила брызгаться чаем. Стала неразговорчивой и пугливой.
Но Гене в это время ни до чего не было дела. Он вдруг оказался популярным на главном мероприятии здешней молодежи числом двенадцать человек, которое случалось каждую пятницу в клубе. На «танцах».
Клуб был всего лишь деревянным бараком, поделенным на три части. В одном торце – библиотека, в другом – помещение для «агитпоезда», а посередине – зал со сломанными стульями и лавками, который в пятницу назывался танцевальным, а в субботу и воскресенье – кинозалом.
Посмотреть фильмы, поглазеть на дерганье молодежи под музыку из «Романтика» стягивались почти все жители поселка. Летящие звуки «Sunny, yesterday my life…» вязли в клубах табачного дыма под низким некрашеным потолком, Генины ноги ловко выплясывали кренделя «шейка», шесть пар раскосых девичьих глаз не отрывались от него – городского, ловкого и раскованного.
Не приходилось стыдиться за брюки-дудочки и немодную нейлоновую рубашку, за отсутствие яркого шейного платка – а именно по этой причине Гена не ходил на праздничные вечера в техникуме. Еще и рост подкачал, и худоба… По сравнению с однокурсниками в семнадцать лет он выглядел сущим подростком.
Но на медленный танец он никого не приглашал. Не нравились ему якутки. До той минуты, пока не вышел покурить во время «медляка» и не увидел поодаль от крыльца девушку в национальной одежке. Ее почему-то никто, кроме него, не заметил. Гену как магнитом притянули глаза, мерцавшие на белом, словно туман, лице, черные брови вразлет, мягкая улыбка на пухлых ярко-алых губах.
Он подошел поздороваться и познакомиться, но почему-то брякнул:
– Привет. Ты чего так вырядилась?
Девушка не ответила, только поманила его за собой.
Гена шагнул к ней…
И очнулся утром на крыльце Улексы.
Брюки измяты и порваны, у выходных туфель сбиты подошвы, руки и лицо все в ссадинах.
Выскочила Улекса и заголосила, но зажала рот ладонью, втянула Гену в дом.
Пока Гена приходил в себя и пытался вспомнить, что с ним случилось этой ночью, бабка успела поставить около него семь посудин с водой, затопить печь и бросить в нее вонючие связки трав.
Выходные он провел в постели. Улекса беспрерывно сновала возле него, поила горько-кислыми отварами, растирала обрывками каких-то кож, обкладывала нагретыми камнями. Вечером натопила баню и велела как следует вымыться.
Гена все послушно исполнил, будто его лишили воли. И выслушал бабкины бредни без ответной пропаганды атеизма и материализма.
А Улекса поведала, что на него положил глаз злобный дух здешних мест по имени Алезея, который кем хочешь прикинется, отберет волю, разум и душу, напустит «таежное помешательство». В качестве доказательства потрясла перед носом рубашкой, на которой алело пятно крови. Прямо напротив сердца. И если Гена хочет остаться живым-здоровым, то никогда и ни за что нельзя откликаться на чей-либо зов. Нужно ходить по струночке – изба и контора. А вот как Улекса его вылечит, то бежать отсюда без оглядки.
Гена потрогал коросту на груди и подумал, что в темноте запросто мог напороться на сук дерева, сломанную жердь чьего-то огорода, просто упасть на что-то острое, в конце концов. Но решил смолчать, не перечить. Потому что объяснений, где и по какой причине он плутал, у него не было. Да и думать, а уж тем более шевелиться не хотелось. Наверное, из-за бабкиных трав.
Вечером пришел Воронцов, но Улекса не пустила его в дом. Они долго толковали о чем-то на крыльце: бабка умоляла начальника, грозила, ругалась. Гена понял это только по интонации, потому что, кроме обычных «гк-фк», ничего услышать не смог.
А в понедельник Воронцов пропал. Говорили, что уехал на рыбалку и будто провалился.
Гена услышал звук отпираемого замка и понял: снова утро. Сейчас войдет дядя Вася и опять поведет к Петровичу. Хоть бы скорее все прояснилось. Если Гена – убийца и преступник, то пусть его отвезут в район. Только бы не повторилась вновь история с этим чокнутым Аялкой.
Или он сам… сумасшедший? Ведь бывает же такое: жил себе человек, жил… а потом спятил. Из-за травмы, к примеру, или какого-нибудь потрясения. Гена ведь так и не вспомнил, что с ним случилось той ночью, когда он где-то плутал. Так мог расшибиться, что мозг повредился. И не только мозг – грудь слева, где сердце, саднило и под кожей прощупывалось какое-то уплотнение.
Да, именно этим объясняется, почему он раз за разом убивает придурка Аялку.
Или здешние духи постарались – свели с ума.
А еще…
Вошел дядя Вася, привычно бубня себе что-то под нос. А следом – бабка Улекса.
Пока она жалостливо рассматривала Гену и доставала свертки из хозяйственной сумки, он с внезапной злобой подумал, что никогда не нравился старухе. И на постой она его пустила с неохотой, только из-за просьб Воронцова, и поила всякой дрянью, и байками своими пичкала. А еще брызгала чаем прямо в лицо…
Точно, все здесь ненормальные. Поживи-ка в такой глуши. И темные, необразованные. Верят во всякую чушь. Гена понял, что с самого появления в поселке он ощущал ко всему, что его окружало, глубокое презрение и отвращение. Нет, лучше нормальная кутузка и суд, чем жизнь в Хатыми.
Улекса положила на топчан, на котором ночевал Гена, пирожки и пластмассовую фляжку. На полу постелила тряпицу и выставила конусообразные камешки. Они тотчас повалились.
Улекса и дядя Вася посмотрели друг на друга, а потом на Гену. «Вытаращились, как дед Мазай на жареного зайца», – сердито подумал он.
Бабка бережно собрала камни, а тряпицу вдруг набросила на Генину голову. Он в бешенстве сорвал ее и хотел швырнуть бабке в лицо, но плотная ткань вдруг рассыпалась прахом. Множество бранных слов, знакомых и только что придуманных Геной, завертелись у него на языке.
– Может, вспомнишь… – со слезой прошептала Улекса и вышла вон так быстро, что Гена не успел выругаться.
За нею, обреченно покачивая головой, последовал дядя Вася.
А Гена остолбенел. Мысли вдруг стали ясными, четкими. Он действительно вспомнил, что случилось. Но не в ночь на субботу, а в понедельник с утра.
Когда он, еле переставляя ноги, притащился к конторе, то увидел на дороге Воронцова. Начальник практики сидел на стареньком «Иже» и явно дожидался Гену. Так и есть, заговорщицки махнул рукой. И начал с места в карьер:
– Тебя ведь Алезея заарканила? Да не ври, бабка рассказала.
Гена хотел возразить, но Воронцов зачастил, перемежая речь местными словечками:
– Ты фартовый и меченый, я сразу это понял. Явился сюда один. Такого сроду нигде не бывало, чтоб студентиков не табуном присылали, а в одиночку. Да еще в поисковую партию. Бабка Улекса как глянула, так и развопилась: отправляй мальца назад, да торопись: печать на нем. Сгинет пацан.
Гена обиделся и хотел вставить свое слово, но Воронцов, блестя шалыми глазами, продолжил:
– Давай садись. Отвезу тебя кой-куда. Там и поговорим.
И Гена послушно угнездился на латаном сиденье мотоцикла, отметив и телогрейку, и ящичек с инструментами, примотанные к багажнику.
Ехали совсем недолго. Миновали околицу, и мотоцикл остановился. Но места оказались совершенно незнакомые: над плоской долиной поднимался туман, одинокая сопка прятала макушку в грязно-сером облаке. Тут и там в проплешинах меж ядовито-зеленой травы чернели валуны. Исчезли ко всему привычные мелкие цветочки, среди которых, по словам Улексы, были лекарственные – от всех болезней разом. Куда они подевались-то?
И кто расправился с вездесущим кустарником – заросли ведь не цветы, которые могут потерять отцветшие бутоны? Одна радость: нет вражеских полчищ гнуса, от которых даже лоси и медведи могут «сойти с ума» – нестись прочь, не разбирая дороги, с одной целью – освободиться от мошки, плотными комками ворочающейся в ушах, ноздрях…
Гена стал растерянно озираться: что за ерунда, он ведь в первые дни приезда облазил все окрест Большого Хатыми. Черт, куда сам поселок-то провалился?
А Воронцов радостно оскалился:
– Да не верти головой, отвалится. В этих местах все не такое, каким на первый взгляд кажется. Разные глаза видят разное.
Гену замутило. Но он преодолел дурноту и спросил:
– Григорий Иванович, а о чем поговорить хотели?
Воронцов уселся прямо в мокрую от росы траву и улыбнулся:
– Хочу, чтобы ты мне рассказал об Алезее. Куда она тебя водила, где останавливалась. Не молчи, поведай. Ведь один не справишься, сгинешь. Если смолчишь и отступишься – навек слабоумным станешь. А вместе мы такое найти сможем… Помнишь, я тебе байки травил про Алезею?
Гена, конечно, помнил эти россказни. Почти такие же, как про Хозяйку Медной горы. Только местная Хозяйка была покровожаднее: она сводила с ума всех, кто искал драгоценные камни, когда-то рассыпанные одним богом по якутским землям. Пожирала человеческую плоть, а кости разбрасывала. Они и становились потом друзами горного хрусталя и других самоцветов. Но были счастливчики, которые нравились ей. Шаманка таскала их за собой год, два, три. Если люди выживали и припоминали, где им удалось побывать, то открывали новые месторождения. Любимцев Алезеи было мало, и о них слагались легенды.
В этот момент, когда Воронцов буквально поедал практиканта горящими глазами, нетерпеливо ерзал, Гена вдруг решил дать бой и мраку невежества, и собственническим настроениям руководителя, и всему этому Большому Хатыми с его байками и предрассудками.
Вот подумалось, что если бросить в лицо Воронцову гневные слова о нарушении закона о недрах, о недопустимости ненаучных методов изысканий, то руководитель тотчас устыдится. А Гена все же уедет из этого поселка. И плевать на практику.
– Никакой Алезеи я не видел, – заявил он. – Потому что ее вообще нет. И рассказывать мне не о чем. Я приехал сюда учиться у опытных геологов, а вы…
Читать бесплатно другие книги:
