Колдовство Кожин Олег
Гена смолк, потому что все вокруг будто загудело.
Воронцов тоже услышал этот звук, который, казалось, исходил из-под земли. Нахмурился, покачал головой и сказал угрожающе:
– Ты, парень, полегче… От Алезеи отречься нельзя. Здесь ее места, ее власть. Сдохнуть хочешь или дурачком прожить остаток жизни?
– Григорий Иванович, – четко и громко, как на комсомольском собрании, начал Гена. – Как вам не стыдно…
Но продолжить не удалось. Воронцов подскочил, его рука потянулась под ветровку. Глядя на Гену со злобным прищуром, он сказал:
– Десять лет я здесь хлещусь… Хватит. Не скажешь, где был с Алезеей, – твоя воля. А моя такова: коль не удалось тебя разговорить, могу сам достать то, что шаманка всем избранным оставляет.
Гена почувствовал себя слабым и уязвимым перед громадным мужиком с ножом в руке. Решимость, гнев и сознание своей правоты куда-то улетучились. Остались только страх и противная дрожь в ногах. Еще сильно заболело под почти отвалившейся коростой. Утром там обнаружилась твердая шишка, и Гена решил показаться фельдшеру, как только тот появится в поселке.
– Алезея рубины дарит. Они сами начинают расти в телах тех, кого она отметила, – продолжил Воронцов, наступая на Гену. – Иногда камешки находят средь костей там, где избранный расстался с жизнью. А иногда просто достают.
При последнем слове Воронцов резко выбросил вперед руку с ножом.
Гена вскрикнул, отпрянул назад и шлепнулся на землю. Нащупал шишку на груди, которая точно пульсировала под кожей.
Воронцов засмеялся:
– И чего Алезея нашла в таком зайце?
Гена с надеждой уставился на Воронцова: может, раз шутит, не убьет его? Только попугает хорошенько? Но увидел сумасшедшую, безжалостную решимость в глазах.
Неужели сейчас Гена умрет? Нет, не надо… Ему ведь только семнадцать!.. А мама? Нет!
Гена шумно и часто дышал, безумно колотилось сердце. Наверное, оно точно так же бьется и у попавшего в силок зайца.
Мир почему-то становился красным. Этот багровый свет поднимался от его рубашки. Во мглисто-алом свечении замедлилось время – Гена понял это по застывшим в воздухе каплям пота, которые сорвались со лба Воронцова, по остановившемуся страшному замаху руки.
Замерло и его сердце, которое выплясывало безумную чечетку.
А возле убийцы появилась та якутка, что поманила его возле клуба. В кровавом зареве она показалась еще красивее. Гена даже удивился: только что ему было страшно как никогда – и вот уже он не может отвести глаз от девчонки. Забыл сразу и про близкую смерть, и про свои семнадцать, и про маму.
Незнакомка, невысокая, хрупкая, протянула руку к груди окаменевшего Воронцова. Ее тоненькие пальчики стали игриво перебирать ветровку и рубашку, поползли вверх, к шее, а взгляд не отрывался от Гены. Поэтому он, завороженный лучистыми глазищами, не заметил, как якутка вырвала у Воронцова кадык. Заорал во всю мощь легких только тогда, когда осознал, что красавица жадно слизывает кровь с хряща, зажатого в ладони, а бывший начальник валяется у ее ног с развороченным горлом.
Гена не поверил в происходившее, зашептал сухими губами: «Нет! Нет!» – и стал отползать подальше. Этого не может быть!
Якутка отбросила побелевший кусок, улыбнулась зазывно.
Гена попытался встать, но не смог.
А зловещая красавица принялась развязывать блестящие шнурки на косом вороте рубахи.
Что она делает? Удрать бы… Если это вовсе не девчонка, а дух, про которого говорила Улекса, значит, от него можно убежать – ведь удалось же ему уцелеть в первый раз?
Якутка вдруг взялась за ворот и разорвала свою рубаху.
Гена, которому только что стало подчиняться его тело, снова оцепенел. Такой красоты он еще не видел. Конечно, в техникуме ходили по рукам черно-белые фотографии голых девиц. Да и довелось подглядывать за соседкой в коммуналке. Но все это было связано с липко-постыдным, недозволенным чувством. А сейчас он ощутил безграничное восхищение. И полную свободу.
У худенькой девчонки оказалась налитая грудь, гладкий живот с глубоким пупком. И Гена почувствовал, что ему можно все и она вовсе не против, если сжать ее грудь, провести ладонью по животу, между сиявших атласной кожей ног. Вот бы бросить ее на землю, ощутить, как выгибается тонкая талия, как раздвигаются бедра.
Морок!
Сквозь шум крови, прилившей к голове, Гене показалось, что он услышал голос бабки Улексы. Возбуждение тотчас прошло. Но голая девчонка не исчезла. Только злобно сверкнули ее сузившиеся глаза да пропала улыбка.
Гена вскочил и хотел было броситься прочь от этой якутки. Но она швырнула в него каким-то предметом, неизвестно откуда взявшимся в ее руках.
Гена успел схватить его, иначе выхлестнуло бы глаза. Это была лопатка-хавсиду. В какую-то секунду, пока он разглядывал вещицу для игры, мир стал рушиться.
Валуны обернулись зловонными дымившимися ямами, из которых, как черви, полезли белесые извивающиеся твари. Взвившийся ураганный ветер подхватил их и понес прямо на Гену.
Морок!
Гена не стал дожидаться, пока похожие на сгустки тумана мрази навалятся на него. Бросил чертову хавсиду и помчался прочь. Бежал так, что не успевал хватать ртом воздух и что-либо различать перед глазами.
А потом полыхнул ослепительный свет.
Гена сразу остановился. Зажмурился, набрался решимости и глянул в сияние.
Это же солнце, обычное солнце!
Гена до слез обрадовался яркому небу, домам с огородами, зудящему столбу мошкары над головой. И деревянному зданию «Востоксамоцвета», рыже-серому гравию возле него, и разъезженному шоссе с коровьими лепехами, и сельпо с облезлым крыльцом.
О том, где был и что делал до того времени, когда в глаза хлынул солнечный свет, а в душу – возносившая вверх радость, Гена даже думать не стал. Если спросят, почему одежда влажная, а сам он отдышаться не может, то ответит, что опаздывал на работу и пришлось пробежаться.
Гена вошел в контору, тихонько, чтобы не заметили его задержки до полудня, пробрался к своему рабочему месту. Но напрасно остерегался: сегодня все были заняты обычными делами и на него просто не обратили внимания. Из разговоров он узнал, что пропал Воронцов, что получку привезут на день раньше, что скоро вернется начальник партии из Москвы.
Гена подивился слою пыли на его столе, протер все тряпочкой, переложил папки и амбарные книги, закрепил оторвавшуюся марлю на распахнутом окне. И занялся подшивкой отчетов, которых почему-то не стало меньше с первого дня его практики.
А после работы решил зайти в сельпо.
Все это он вспомнил, сидя на топчане в участке. Выходило, что Гена и впрямь тронулся умом. Временно, конечно, – ведь сейчас-то может здраво рассудить, где странные видения и где реальность. Чертова якутка, собравшийся прикончить его Воронцов, дважды убитый Аялка – это «таежное помешательство», которое иногда случается со здешним людом. Заботливая Улекса, контора, опорный пункт народной дружины, где он сейчас в заточении, – то, что есть на самом деле.
А вдруг?..
Но ведь можно проверить. Если Гена ничего не натворил, то сумеет спокойно выйти отсюда.
Он так и сделал.
Толкнул рукой дверь – она открылась, будто и не была заперта.
Прошел коридором, стараясь не попасть ногой в провалившиеся половицы.
Миновал пустой кабинет Петровича, из которого исчезли навесной шкаф, сейф и рукомойник.
Выбрался из-под обрушившегося дверного проема.
Зажмурился от яркого света.
Шагнул вперед и все-таки угодил в дыру на крыльце. Хрустнула кость, но боли Гена не ощутил. Вытянул ногу, заковылял дальше. Идти с переломом было трудно: весь мир как бы покачивался из стороны в сторону. Да еще мешала странная одежда – полы чудного кафтана, которому, судя по дырам и заплатам, было сто лет, волочились по земле. На глаза сползала кожаная шапка. Гена не стал заморачиваться, с чего бы это он так вырядился.
Все вокруг поменяло свой облик. Улица покрылась кустистой жесткой осокой. Вместо огородов – заросли молочая и таежных трав. Окна домов заколочены, сараи развалились.
Полное безлюдье ничуть не обеспокоило Гену. Показалось досадным лишь то, что он почувствовал едва заметное сотрясение земли. Как будто мир стал огромной хавсиду, которая в любой момент может швырнуть Гену неизвестно куда.
Он сунул руку в карман и обнаружил костяные фигурки. Это же для эвенкийской игры! Жаль, нет у него лопатки. Ну как так нет – вот она, привязана к поясу. С кем бы поиграть?
Гена добрался до конторы, на которой почему-то не оказалось вывески. Зато зарешеченные окна сохранили бурые от пыли стекла. Дверь распахнута, на крыльце – ворох почерневшей листвы. Но видно, что кто-то только что вошел в здание.
Рядом Гена увидел необыкновенный автомобиль, похожий на маленький автобус. Посмотреть на такой не доводилось даже в кино. Из открытой дверцы вырывались громкие, бьющие в уши звуки музыки и отрывистый речитатив на английском языке. Возле автомобиля стоял парнишка, его сверстник. Только вот, судя по одежде, он побывал за границей – в джинсах, яркой куртке. Ну или оделся во все заграничное.
Паренек вытаращил на Гену глаза, как будто увидел привидение. Потом на его лице попеременно отразились брезгливость и презрение.
Гена наугад вытащил фигурку из кармана. Она оказалась подобием незнакомца – в синих штанах, удивительных высоких ботинках, заграничных куртке и кепочке. Гена стал подбрасывать раскрашенную костяшку, лукаво глядя на паренька.
Долго ли этот модный незнакомец продержится на хавсиду?
Лариса Львова
Голодные
Глава первая, в которой Галя ломает заборы
Галя, зевая, рассматривала гусей, которые занимались своими гусиными делами и никакого внимания на припаркованную у сарая машину не обращали. Шушенков с утра не торопился. Галя неуверенно дотронулась пальцами до клаксона и перевела взгляд на дверь шушенковского дома, выкрашенную когда-то давно зеленой краской, но уже облупившейся и свернувшейся на солнце в бахрому, похожую на новогоднюю мишуру. Сама дверь определенно была закрыта.
– Ну и где ты, черт этакий? – Галя, мгновение помедлив, надавила-таки на клаксон – и в ту же секунду распахнувшаяся дверь выпустила на улицу Шушенкова.
Небольшого роста, приземистый и всклокоченный – сейчас он напоминал скорее тракториста, чем участкового. Сходство с колхозным рабочим усиливала недельная щетина и полуистлевшая сигарета в уголке рта. Он, не глядя, ногой захлопнул за собой дверь и не спеша, раскачивающейся походкой, приблизился к машине.
– Чего сигналишь? – спросил он, залезая на пассажирское. – Выходил ведь уже!
– Ты полчаса как уже выходишь. – Галя сняла машину с ручника и плавно, чтобы не задавить запаниковавших от звука клаксона гусей, вырулила на дорогу. – Вечно кота за яйца по утрам тянешь. И пепел в окошко стряхивай, машину засрешь.
– Кто бы говорил. Сама вся – будто из подпола выбралась.
Галя нахмурилась и посмотрела на колени, испачканные в земле.
– Это я действительно в подполе ночью лазила, мышей гоняла. Ползают, грызут чего-то – хрен уснешь.
– И как война с мышами окончилась? Победила?
– Пепел, говорю, в окно стряхивай! – Галя опустила окно со стороны пассажира. – Их не победишь. Только залезешь – а они уже по норам спрятались. И выходить не торопятся, и слов не слушаются. Прямо как ты.
– Ну ладно, – примирительно сказал Шушенков и выкинул окурок в окно. – Бланки взяла?
– Ага.
– Много? А то они там затупки те еще… Раза два переписывать будут, эт точно.
– Штук двенадцать. – Галя вновь зевнула. – Как выходные проходят – так одно и то же вечно. Месят друг друга по пьяни, а как трезвеют – заднюю врубают. Когда они упьются уже? Откуда здоровье-то?
– Такие не упьются, – хмыкнул Шушенков. – Этот хер, как там его… Светкин хахаль, короче, – как с армии пришел, так и забухал. И батя его так же в свое время дембельнулся. И до пенсии дожить сумел. И инвалидность получил. А умер от гриппа. Вот так вот, – подвел Шушенков итог и с выражением посмотрел на Галю.
– Пашка его зовут, – сказала Галя и вздохнула. – Хахаля Светкиного. Получается, если судить по бате, то лет двадцать он еще протянет. Хотя – тогда и самогон другой был. Сейчас раньше мрут.
– Ну на самом деле – это снаружи они здоровые-крепкие. – Шушенков зевнул, пялясь на однообразную дорогу, сдавленную с обеих сторон туманными полями, заросшими бурьяном. – А внутри – может, там предынсультное состояние уже или тромбы в каждом втором сосуде. Может и до восьмидесяти дожить, а может, сдохнет в любой момент. Пойдет в лес за грибами, вспотеет – и подкосится, да мордой в лужу. Я помню, лет семь назад так один мужик коней двинул. Если бы дома, глядишь, и откачали, а так – в луже захлебнулся… Правда, он толстый был и не пил особенно…
– «Не особенно» – это значит, не каждый день?
– Ну да, по выходным да праздникам… Не разгоняйся здесь, знак уже был…
– Если бы ты побыстрее собрался – и спешить бы не пришлось, – буркнула Галя, однако скорость сбавила. Деревня была уже совсем близко. – К тому же – говорю ж, сейчас всякой гадости в магазине – полки ломятся. Газированная спиртяга и все такое прочее. От этого и сердце встать в любой момент может. А самогон – другое дело, если свой. С него и травануться сложнее, и сердцу легче. Помню, девкой бегала за самогоном, туда вон, за коровник колхозный, так там прямо из-под ведра вытягивали, теплый еще был, а когда уже в нулевых решила…
– Девка! – заорал Шушенков, но Галя уже и сама увидела перебегающую дорогу фигуру и, нажав на тормоз, вывернула руль. Девчонка, перебегавшая дорогу, будто бы и не заметила их, с разбегу прыгнув с обочины и мгновенно растворившись в утреннем тумане.
– Вот же! – Галя распахнула дверь, отщелкнула ремень и выскочила на влажный поутру асфальт. – Эй! Иди сюда, коза мелкая!
– Да пусть ее! – Шушенков уже успокоился. – Полезай, ехать пора!
Галя, не слушая его, спрыгнула с обочины, зашагала по влажной густой траве и прислушалась. Впереди темнели ивовые кусты, чуть правее туман старался укрыть перепаханное поле. Шустрой девки уже и след простыл.
– Твою ж мать. – Галя полезла вверх по насыпи, выбралась на асфальт. – Только ботинки измочила новые…
– Это, кажись,Милядова! – подал из машины голос Шушенков, который уже успел опять закурить. – Дочка Андрея которая. Не помню только, как звать. Можно к ним заехать будет, спросить, чего это их девка по утрам вместо школы по дорогам носится.
– Если время останется, – проворчала Галя, усаживаясь в машину. – Ладно, бог с ней. Давай сначала с делами разберемся, а там – как получится. – Она поправила зеркало заднего вида и вздрогнула. Обернувшись через плечо, посмотрела на теряющуюся в тумане дорогу. – Там, что ли, еще кто-то пробежал…
– Кто? – спросил Шушенков, отрываясь от созерцания туманного пейзажа. От его сигареты в салоне клубились облачка пахучего дыма. – Обратно, что ли, побегла?
– Да нет, как будто… будто бы в ту же сторону… Только… – Галя помялась, закусив губу. – Ладно, может – показалось.
– А что такое? – заинтересовался Шушенков. – Знакомый кто?
– Да вроде нет… Просто показалось, что он на четвереньках был…
– Полз, что ли? – хохотнул Шушенков. – Тогда это явно Ветерок. Только он с утра по асфальту ползать может.
– Да нет, не полз… бежал…
Шушенков перестал улыбаться и повернулся к Гале.
– Это как – бежал? На четвереньках бежал? Через дорогу?
– Говорю же – показалось, – ответила Галя и махнула рукой. – Ладно, проехали. Выкидывай сигарету и окно закрой. Сыро.
Они вновь тронулись по направлению к Мишино. Сама деревня показалась через пару минут – деревянные домики с шиферными крышами прижимались к асфальтовой дороге, будто однажды планировали запрыгнуть на нее – и укатить куда-нибудь подальше от этой усталой, серой смоленской весны с ее вечными туманами и чавкающей под ногами грязью. Чуть дальше разноцветные домики, будто исчерпав к дороге все доверие, отворачивали от нее прочь – и нестройной гурьбой облепляли несколько небольших озер и речку, убегающую в сторону виднеющегося вдалеке леса.
Галя свернула на грунтовую дорогу, ведущую от асфальта в сторону первого озерца, и, отсчитав третий дом справа, припарковала машину у деревянного забора с несколькими заваленными в траву пролетами. Взяла свой служебный портфель, проверила, на месте ли шариковые ручки и бланки. Шушенков уже курил на улице, подтягивая штаны, висящие на внушительном пузике.
– Сыро-то как сегодня, и правда, – сказал он, смотря по сторонам. – А в Москве, говорят, жара уже… Плюс двадцать четыре.
– В Москве, говорят, и у девок жопы краше. – Галя выбралась из машины, натягивая ремешок от портфеля на плечо. – А ты все здесь, соседке своей голову по пьяни морочишь.
– Ну ты это… – Шушенков осмотрелся по сторонам. – Давай тише. Я ж тебе по секрету. Да и вообще – она от него уезжать вздумала, к тетке своей в Мурманск. Я ей вроде как с этим помогаю…
– Гляди – вернется ее мужик с вахты не вовремя, буду и на вас с ним бланки выписывать. Как здесь открывается? – Галя подергала калитку. – На веревке, что ли? Зачем они ее завязали так?
– Да какая разница? – Шушенков подошел к заваленному пролету и прямо по лежащему штакетнику направился во двор. Под его ногами захрустели, ломаясь, доски.
– Порча имущества же, – скривилась Галя. – Вдруг кто сфоткает? Потом в Инете оправдываться будешь перед школолетками.
– Как говоришь? – рассмеялся Шушенков. – Перед школолетками?
– Ну да. – Галя посмотрела по сторонам. Деревня уже давно не спала, скотина была на полях, домашние птицы сгрудились у бережков озера, но их хозяева на улицу в такую сырь не торопились. – Ладно уж, давай по-твоему…
– Школолетки! Ха! Надо запомнить, как-нибудь вверну куда, по случаю. – Шушенков, улыбаясь, направился прямо к крыльцу.
Галя прошла по заваленному штакетнику вслед за Шушенковым, и на этот раз хрустнуло отчетливее.
– Вот черт! – Галя наклонилась к забору. – Верхнюю перекладину сломила. Теперь уж обратно не поставят.
– Да черт с ней, за два года не подняли – и сейчас не собираются! – ответил Шушенков, который уже забрался на крыльцо и стучал в дверь. – Эй, хозяева! Открывайте, милиция!
– Полиция, – поправила Галя, поднимаясь вслед за ним по крыльцу. – Опять ты милиция…
– Тьфу ты, да! Открывайте, полиция!
Галя, склонившись с верхней ступеньки крыльца, постаралась заглянуть в окно терраски.
– Кажется… – Она сощурилась. – Кажись, нет никого…
– А куда они делись? – Шушенков спрыгнул с крыльца и, подойдя к окну, прижал к нему лицо, отгородившись от света ладошками. – И точно – нет никого! Обувь даже не стоит. И вон печка, видишь, открытая? Не топили сегодня.
– Там такие живут, – махнула рукой Галя, подходя к окну. – Могли и без обуви убежать, и в одежде вырубиться.
Некоторое время они рассматривали дом сквозь окно. Первым сдался Шушенков.
– Видимо, забухали, – сказал он неуверенно и отошел от окна. – Или где-то в дальней комнате оба дрыхнут, или у алкашей местных остались.
– Не вышло бы. – Галя тоже отошла от окна. – Я запретила.
– Ту-у! Бухать разве запретишь?
– Продавать запретила. – Галя протянула руку и хозяйским жестом вытащила из кармана шушенковской рубахи пачку сигарет. – Возьму одну?
– Да уж бери, – вздохнул Шушенков.
Галя достала из пачки сигарету и тонкую зажигалку, прикурила – и засунула обратно в карман коллеге все, кроме сигареты.
– Я позавчера, как приезжала, прошла по точкам всем – объяснила, что Козловым не отпускать. Ни ей, ни ему. А то в бланк их занесу как подстрекателей и собутыльников. Вроде бы поняли. По крайней мере – лица у всех были понимающие.
– И не в лом ходить было? – Шушенков достал свой айфон, проведя пальцем по экрану, разблокировал его. – Смотри. У меня вот тут чатик есть. Я сюда всех продавщиц добавляю. Чтобы если что – спросить сразу, видели кого или нет… Ну то есть не всех, а так… самых прогрессивных.
– Прогрессивных? – Галя прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Как ты, что ли?
– Ну – хотя бы как я. С современными смартфонами, так сказать, которые поддерживают мессенджеры, – сказал Шушенков с сильным ударением на первую «е», не замечая Галиной улыбки. – Вообще – очень помогает в работе, давно бы уже…
– Давно бы уже пятнарик на игрушку выкинула, ага. Если б она у меня вообще была, – Галя махнула рукой и посмотрела на деревню. – Где ж их искать-то теперь?
Утренний туман уже рассеивался. Солнца все так же не было видно за низкими облаками, но все равно – стало значительно светлее. Где-то загремела колодезная цепь, с другой стороны долетел приглушенный, незлобный мат. Деревня оживала.
– Думаешь, убегли? – спросил Шушенков.
Галя задумалась. Потом покачала головой.
– Не думаю. Он бы сам, наверное, и мог дернуть в город, с понтом – авось уляжется. А ей-то куда? Ей и здесь еле-еле жилось, с печкой и домом. А в город, за ним – сомневаюсь.
Они еще помолчали. Шушенков кинул бычок в траву, выдохнул остатки никотина и взглянул на Галю.
– Сильно он ее отмудохал-то? В субботу?
– Порядочно, – кивнула Галя. – На лице почти незаметно, разве что бровь опухла, а по ребрам ногами отходил – дай боже. Он же ее ногами, когда уже повалил… Прямо при собутыльниках. Три мужика взрослых сидели и смотрели. По-хорошему – их тоже надо притягивать, но без ее показаний – даже его не сможем. Светка в воскресенье даже слезть ко мне не в состоянии была, так и материлась на этого придурка с печки… Нет, не смогла бы она убежать сама – а он бы тащить ее на себе заленился. Он даже дров принести ленится, в холоде спит, не раздеваясь, а тут – баба целая. Что-то другое здесь…
– А я думаю – убежал. – Шушенков вновь поправил спадающие штаны. – Позвонил брату в город – тот и подскочил на четверке, или что там у него. Светку на заднее погрузили – и поехали. Месяц в городе по вокзалам, да у брата в общаге – а к лету и вернутся.
– Брат его в марте машину вскрыл. Хотел угнать – а в итоге доехал до соседнего двора, печку врубил – и уснул. Так теплого и взяли. Присел в том же месяце на четыре с половиной.
– Ты смотри! – Шушенков хохотнул. – Опять за угон! Уже в третий раз!
– Небось, холодно на воле в марте. – Галя тоже докурила и выкинула бычок в траву. – Ясно, что они свалили куда-то, но неясно – куда. Думаю, бухают у кого-то из местных. Или прячутся. Он же, было дело, уже уговаривал ее заявление забрать – в прошлом году, когда ухо ей сломал. Сейчас опять, наверное, уговорил…
– И как они вечно соглашаются? – Шушенков направился к машине. – Ни кожи ни рожи ведь…
– Пьющие, – просто ответила Галя. – На что угодно согласятся, если налить пообещаешь. Особенно – когда херово и тело ломит. Алкаши. Голодные до водки, хоть без штанов остаться готовы – лишь бы с чекушкой в зубах.
– Ага. – Шушенков уже пристегивался. – С голодухи – на что только не подпишешься – это да. Ну что, в город теперь?
– Рано еще. – Галя снова прошлась по валяющемуся на земле забору, на этот раз специально стараясь сломать побольше штакетин. – Сначала в магазин райповский заедем, спросим – не видел ли их кто. И к Милядовым потом.
– Не простила девку, – вздохнул Шушенков.
– Тут в год четыре человека давят, – буркнула Галя. – Из-за того, что прощаем.
– В основном – пьяных, – не согласился Шушенков. – Детей уж давно не сбивали. В четырнадцатом году Кулешову Юльку сбили – ну так она сама пьяная была и вроде как сдуру под колеса бросилась.
– Ну и не будем портить статистику, – сказала Галя, сдавая назад. – Пропишем ей профилактическую беседу в школе. Посидит часа два с Игорем Константиновичем – он про ПДД рассуждать ой как любит…
– И школьницы ему нравятся, – ухмыльнулся Шушенков и, поймав взгляд Гали, пожал плечами. – А что такого? Он же их не трогает. Просто любит. По-отечески. Да и старый он для того, чтобы…
– Ладно уж, хватит. – Галя выехала на асфальт, включила поворотник и развернулась в сторону магазина.
– Нарушаешь, капитан, – вновь подал голос Шушенков. – Нет здесь разворота.
– Пешком пойдешь, – пригрозила Галя и закашлялась. Во рту был стойкий вкус сигареты – как всегда бывало, если покурить после долгого перерыва. Бросить полностью никак не получалось, но она периодически старалась. – Сейчас в райповский, оттуда к Милядовым – и, может, еще раз к Светке. Авось объявятся к обеду…
– Галь, – сказал вдруг Шушенков спокойным мягким голосом. – А ты как вообще? Сама то есть?
– А что случилось?
– Да просто… ничего, но сегодня ж день… Ну, понимаешь… Дата то есть…
– Нормально все со мной. – Галя кинула взгляд на телефон в руках Шушенкова. – Это тебе бандура твоя напоминает, что за день сегодня?
– Нет, это я так… вспомнил вдруг, когда девчонка пробежала. – Шушенков придвинулся к Гале поближе. – Слушай, может, ну его? Поставим машину, возьмем винишка – пойдем на природе посидим, а? Я тут в леске такие местечки знаю – дух захватит! Уходить не захочется! Тишина, покой, люди все далеко, машин не слышно – только птички того самого… – Он поводил рукой в воздухе. – Летают туда-сюда. Если что – прикроем друг друга, мол – в город катались, а там разъехались по своим делам кто куда, а?
– Нет. – Галя провела ладонью по лицу, будто прогоняя какие-то мысли. – Не хочу в лес. Сегодня – точно никаких лесов, птичек и всего прочего. Быстро сейчас все сделаем – и ты к своей соседке на вахту двинешься, а я – к мышам опять полезу. Чувствую, сегодня или найду их лаз – или дом спалю к чертям, – она вздохнула. – Да и не люблю я лес больше… После того как… сам понимаешь.
Шушенков вздохнул, но спорить не стал. Так молча и поехали.
Глава вторая, в которой Галя внимательно слушает
Магазин стоял на краю деревни, у самой дороги, развернув вывеску «Брянское пиво на разлив» поближе к проезжающим автомобилям. Летом, правда, вывеску было почти не видно из-за разросшихся вдоль дороги деревьев, поэтому ближе к июню владельцы обычно выставляли раскладную рекламу прямо на обочину. Сейчас же ветки уже покрылись зеленью, но листья пока были мелкими и редкими, и вывеска с дороги все-таки проглядывалась. Где-то уже виднелись первые цветки. Лето было уже совсем рядом.
Галя перешагнула через порог и вошла в мягкий, уютный сумрак сельского продуктового, в котором пахло крупами, сушеной рыбой и свежим хлебом. За прилавком высокая худая продавщица доставала из коробок свежие сладости – пряники, вафли и какие-то темные, немного влажные пироженки.
– Здорово, Надь, – сказала Галя и ткнула пальцем куда-то вниз. – Ничего нового не появилось?
– Не-а. – Продавщица наклонилась и вытащила из-под прилавка коробку с сигаретами. – Из импортных – только «Бонд» с кнопкой новый. Арбузный.
– Не, мне бы толстых. – Галя вздохнула. – Тонкие – только нервы треплют.
– Прямо как с мужиками, – сказал Шушенков с порога. – Привет, Надюх! Как твое ничего?
– А тебе какое дело? – лениво отозвалась женщина из-за прилавка. – Вроде держимся.
– Ну и то хорошо, – кивнул Шушенков, и его взгляд, пошарив по магазину, прилип к холодильнику. – Пиво, смотрю, приезжало? Есть «Пшеничное» в бутылках?
– Рано, – оборвала его Галя. – Дело вперед.
– Ту-у, это я просто так… на будущее…
– Надь, давай мне «Петра» тогда. – Галя положила на блюдечко мятую купюру. – Синий лучше.
Продавщица положила перед ней синюю пачку «Петр Первый» и насыпала в протянутую ладонь сдачу. Галя не спеша сняла с пачки слюду, оторвала акциз и, заломив бумажный козырек, оторвала прикрывающую сигареты фольгу. Затем кинула все это в коробку из-под чупа-чупсов, наполовину заполненную пробитыми чеками, и как бы между делом, не обращаясь ни к кому, заговорила:
– Светка-то опять вроде запила…
– Вот шкура! – равнодушно сказала Надя, потом бросила взгляд на Галю и посерьезнела. – У меня она не брала, точно говорю. Ее уже три дня совсем не видать.
– Да я и не думала, что это ты продавала. – Галя вытащила одну сигарету и засунула ее в зубы. – Не видела ее? Или хахаля этого, или кого другого с города?
– Пашку? Пашку вчера видела, ага. Заходил за жратвой.
– Один?
– Один, да.
– А за какой жратвой?
– Да за обычной.
– В смысле – за закуской, или там макарон с маслом взял?
Надя задумалась.
– Пряников взял, значит. Хлеба и консервов рыбных – кильки и сайры. Еще сигарет. Два пакета сока вот этого, кубанского. И сарделек полкило. Вроде все. А, нет, еще – шоколадку маленькую взял!
– Шоколадку? – Галя так и стояла с незажженной сигаретой в зубах. – Горькую?
– Нет, не горькую. Вообще – не плитку. Вот эту вот, батончик желтый. «Нестле» который.
Галя посмотрела под стекло, куда указывал Надин палец. Там, в окружении сникерсов и киндер-сюрпризов, желтел маленький шоколадный батончик с мультяшным зайцем на упаковке.
– Дорогой, – сказала Галя задумчиво.
– Где он дорогой? – нахмурилась Надя. – Нормальная цена. Дешевле – в город едь, в сетевики.
– Да нет, для алкашей – дорогой. – Галя махнула рукой и двинулась к выходу. – Не бери в голову, Надь.
– А что случилось-то? – крикнула ей в спину продавщица.
Галя вытянула сигарету из зубов и помахала ею над своей головой, показывая, что черт его знает.
– Увидишь Светку или хахаля ее – скинь мне звонок на сотовый, хорошо? Я тогда перезвоню.
– Да ничего особенного не случилось. – Шушенков подошел к прилавку. – Ты скажи лучше, чего ты чат редко так проверяешь? Я тебя раза три про пиво уже там спрашивал.
– А я тебе десять раз говорила – не смотрю я туда. – Продавщица сложила руки на груди. – Сам наустанавливал чего-то, теперь написывает. Только зарядку жрет.
– Привыкнешь еще, – махнул рукой Шушенков. – Только заходить надо почаще. Потом сама будешь не понимать, как жила без них все это время. Ну ладно, я еще напишу. – Он, улыбнувшись напоследок в сторону продавщицы, поспешил на улицу вслед за Галей. Та уже прикурила сигарету и теперь с кислым выражением лица выпускала дым через сжатые зубы, засунув обе руки в карманы и пялясь на подсохшую от солнца дорогу.
– Говно сигареты, – сказала она подошедшему Шушенкову. – А стоят – жесть. Как «Винстон». Хотя и «Винстон» в последнее время – тоже говно.
– А шоколадка? – спросил Шушенков. – Чего ты до нее докопалась?
– Т этого Пашку видел? – обернулась к нему Галя. – Он деньги только на бухло тратит и на то, чем можно закусить. Если бы он где коньяка упер и хотел шоколадкой закусывать – купил бы плитку горького за тридцатку и грыз бы. Или вообще – конфет вроде «Ласточки». Зачем ему батончик за сорок три рубля? Да еще и молочный – после него слюна липкая совсем, даже коньяк в горло с трудом затекает. Если бы захотел шикануть – взял бы сникерс какой. А тут – мелкая шоколадка. С какой-то наклейкой еще. На фига ему наклейка?
Читать бесплатно другие книги:
