Колдовство Кожин Олег

«Прч».

«Перепечь».

«Перепечь».

И пальцы сами собой набрали: «перепечь ребенка».

И прежде чем Кира удивилась этой фразе, и стерла ее, и изменила на что-то более понятное – была нажата кнопка поиска, и запрос отправился в Сеть.

И Сеть отозвалась.

Кира пришла в себя лишь через полчаса, отвалившись от страничек, картинок, историй, легенд, как насосавшийся комар. В голове теснились образы и байки, здравые мысли были окончательно и бесповоротно раздавлены между ними. Лишь одно слово было четким и ясным. Одно слово – которое могло бы все исправить, если бы… если бы она в него поверила?

– Пе-ре-печь, – повторила она это слово вслух, словно пережевала.

– Ага, перепечь! – Она скорее почувствовала дуновение смрада, чем услышала радостное старушечье шипение прямо у себя в ухе. – Пе! Ре! Печь! – старуха скандировала, хлопала темными ладошками и вяло топала ногами, скрытыми в недрах многослойных юбок.

– Как вы сюда попали? – удивилась Кира. Экран телефона моргнул и погас.

– Сама позвала, али забыла? И дверь вон нараспашку оставила – умничка, гостеприимная, видать, хозяюшка.

Кира обернулась на входную дверь – она действительно была распахнута и поскрипывала несмазанными петлями: Вова был никудышным хозяином.

– Иди-ко, дочка, прикрой дверцу, нам гостей боле не надобно.

Кира послушно встала, вышла в прихожую и захлопнула дверь, подергав для верности ручку.

– Дай его сюда, – сказала бабка.

– Что?

– Не что, а кого! Перепекать-то кого будем? Узнала, что это такое? Поняла? Старый обряд, еще предками нашими завещанный, порчу из дитяти вытянет, здоровья ему принесет.

– Но… – Откуда вообще старуха знала, что Кира сейчас читала? Подкралась тайком и подглядывала? Но как, как?

– Давай, давай, – поторопила старуха. – Распеленай только прежде.

– Но… – неуверенно повторила Кира. Ее учили, ее всю жизнь учили, что бабок – бабушек! стареньких, седых бабушек, которые воевали или трудились в тылу для фронта, – их нужно слушаться. Им нужно уступать место, переводить через дорогу, носить тяжелые сумки, помогать, подсказывать, – но самое главное – слушаться.

И именно поэтому ее руки сами собой поднесли голого Юрочку старухе.

Та важно кивнула. Словно ни на что другое и не рассчитывала.

– Но… – Кира дрожала. – Но…

– Все будет хорошо, – сказала бабка, беря младенца. – Где у тебя печка?

– Печки нет, духовка только. Не подойдет? – тупо спросила Кира. И ужаснулась сама себе.

– Духовка! – презрительно сплюнула старуха аккурат Юрочке в пупок. Коричневая слюна потекла по нежно-розовому детскому тельцу. Кира не могла отвести глаз от этих потеков, ей казалось, что они разъедают Юрочкину тонкую кожицу. – Давай свою духовку!

Кира прошла на кухню и включила духовку на двести двадцать градусов.

– Что ж ты за мать такая? – проворчала старуха, сунув Юру ей в руки. – Сгубить дитя задумала?

– Так вы же сами…

– Сами с усами. У кошки моей мозгов побольше твово будет. – Бабка повернула регулятор на минимум. – Как нагреется, выключай, да время засеки остудить чуток.

Кира положила Юрочку на кухонную тумбу. Он сучил ножками, лепетал обыкновенную свою бессмыслицу и улыбался – не Кире, не бабке, а сам для себя. Бабка уже безо всякого спроса шуровала по шкафчикам – нашла муку, соль, соду, таз, ловко замесила тесто и сосредоточенно мяла его сомнительной чистоты руками.

– Что морщишься? Есть-то ты его, чай, не собираешься?

– А он не замерзнет? – несмело спросила Кира. – Он же весь в мурашках, – она цеплялась за эти слова, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. В которой не было жуткой старухи, серого теста, горячего нутра духовки. Реальность, в которой она лишь спит и видит дурацкий сон. Она хотела крикнуть: «Уходите!» – но слова застряли в горле колючим комом. И так Кира окончательно поверила, что видит сон.

– Сейчас согреем, – бабка раскатала тесто по столешнице в огромную лепешку, положила ребенка в центр и принялась облеплять его тестом с ног до головы – оставив только щели для глаз и ноздрей. Кира молча смотрела на это – а в голове вяло шевелилась мысль: почему сын, обычно такой нервный, не сопротивляется, не ноет и не кричит, не машет руками, да и вообще почти что не шевелится – послушно давая тесту схватиться на себе и не разорваться от малейших движений. Но да, это же сон. Всего лишь сон. Ведь и она не сопротивляется, не кричит и не шевелится – лишь тупо смотрит, не давая разорваться ткани сновидения.

Бабка отшагнула от тумбы и полюбовалась на свое творение, затем вернулась, взяла тестяной кулек с Юрой на руки и цыкнула на Киру – мол, не лезь больше, не мешайся. Кира медленно опустилась на табуретку. Прижалась виском к прохладной стене.

– Баю-баюшки-баю, – заскрипела старуха. – Не ложися на краю! Придет серенький волчок и ухватит за бочок…

И тут что-то произошло. Большое серое пятно медленно вплыло в реальность кухни. Кира заметила его краем глаза, повернула голову, но пятно ускользнуло. Кира повернулась еще и еще – но пятно никак не поддавалось ей, оно все время пряталось в углу глаза, на периферии взгляда – словно не хотело, чтобы его видели.

А потом в нос ударил едкий запах мокрой псины.

– Он ухватит за бочок, – продолжала бабка. – И потащит во лесок. Под ракитовый кусток. К нам, волчок, не ходи! Нашего… как зовут сына? – быстро спросила она.

– Ю-юрочка, – пролепетала Кира.

– Нашего Юрочку не буди! Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! Придет серенький волчок и ухватит за бочок. Он ухватит за бочок и потащит во лесок.

Серое пятно зашевелилось. К вони мокрой псины прибавился смрад гнилого мяса.

– А там бабушка живет, – умильно пела бабка. – И калачики печет. И детишкам продает… Ну, а Юре так дает.

– Скажите… – тихо спросила Кира. – Что стоит у меня за левым плечом?

Серое пятно утробно вздохнуло. Пахнуло сырой землей.

– Не стоит называть его имени, – ответила бабка.

– Это что… волк?

Пятно содрогнулось и исчезло.

Бабка разочарованно зацокала языком.

– Ты хочешь, чтобы в твоей жизни все наладилось? – ядовито спросила.

– Д-да…

– Тогда заткнись и не мешай! Мало ли что тебе тут привидится, малахольной! Может, мне и тебя перепечь заодно? Подержи! – Она пихнула младенца Кире, открыла дверь духовки, сунула туда голову целиком, посопела, почмокала и вернулась. – Сойдет. А теперь будем перепекать! – возвестила старуха.

И в этот момент Кира услышала, как в двери провернулся ключ.

– Вова! – вскинулась Кира. – Вова пришел! Погодите!

– Перепе-е-е-ечь! – пропела старуха, выхватив у Киры замурованного в тесто Юрочку.

– Подождите! – Кира бросилась к ней, вцепилась в руку, захлопнула дверцу духовки. – Подождите! Муж! Муж пришел! Он не поймет!

– Перепе-е-ечь! – рыкнула старуха и с силой, неимоверной для немощного на вид тела, оттолкнула Киру. Та отшатнулась, покачнулась, не удержавшись на ногах, взмахнула руками – и с грохотом растянулась на полу.

– Эй! – выкрикнул из прихожей Вова. – Что там у тебя?

– Все в порядке! – срывающимся голосом прохрипела Кира, в первый раз в жизни радуясь, что муж никогда не спешил на помощь.

– Что за вонь тут? – сварливо бубнил Вова из глубин квартиры, разуваясь и не торопясь заходить на кухню.

Бабка осклабилась, прислушиваясь.

– Я его сейчас займу чем-нибудь, – шепнула Кира, судорожно соображая – чем же.

– Не надо, – пропела бабка. – Пусть идет сюда.

– Но…

– Пусть идет сюда, касатик. Эй! – бабка вдруг неожиданно громко и зычно рявкнула: – Подь сюды!

– Что? – Вова появился в дверях кухни, вытирая полотенцем руки. – Добрый вечер. Вы кто? И… – Тут его взгляд остановился на облепленном тестом Юрочке. – Что тут вообще происходит?

Старуха мелко захихикала.

– Бобылиха! – торжествующе выкрикнула она. – Бобылихин подменыш!

– Что? – Вова сделал шаг к старухе и замер.

– Подменыш! – повторила бабка.

А потом быстро – одним огромным, невероятным прыжком – подскочила к Вове и ударила его раскрытой ладонью в лоб.

И тот упал.

Точнее, падать начал Вова – большой, немного нескладный и неуклюжий, с модной трехдневной щетиной и сломанным в детстве ухом – а на пол грюкнулась большая, с облупившейся корой колода.

Кира ахнула.

Колода лупала глазами и скрипела.

– Я чокнулась? – спросила Кира, ни к кому не обращаясь. Как можно обращаться к собственным галлюцинациям?

– Нет, – спокойно ответила старуха, шевеля носком ноги колоду. – Девка ты со странностями, конечно. Но не чокнулась.

Зазвонил телефон – резко, настойчиво, Кире на мгновение показалось, что это не звонок, а истеричный вопль. Она в растерянности оглянулась на бабку – та медленно и с каким-то достоинством кивнула.

Кира сняла трубку.

– Дай мне ее, дай! – бушевала на том конце свекровь. – Дай мне эту тварь!

– Кого? – не поняла Кира.

– Дай ту тварь, что у тебя сидит, дай! – прохрипела Нина Генриховна. – Я ее уничтожу.

Кира растерянно протянула трубку бабке. Ей казалось, что она движется в каком-то мареве, в густом овсяном киселе – мир чуть плыл вокруг нее, в голове клубился туман, а рука с трубкой казалась тяжелой, как рельса.

Бабка взяла телефон, поднесла трубку к уху и усмехнулась. А потом расплылась в какой-то плотоядной улыбке – Кире показалось, или зубов у бабки было больше, чем нужно? – потыкала сухими пальцами по кнопкам – и положила телефон на стол.

– Ты слышишь меня? – взвился к потолку истошный визг. Кира поняла: бабка включила громкую связь.

Бабка кивнула – словно свекровь на другом конце города могла это увидеть.

– Верни все! – потребовала свекровь.

– Не-а, – издевательски протянула старуха. – Не-а, Бобылиха. Я твоего подменыша обратно в чурку превратила.

Трубка замолкла.

– Верни, – беспомощно пробормотала свекровь.

– Сама знаешь, что никак, – хихикнула старуха. – На этот раз я тебя, Бобылиха, обошла. Не взыщи, давно пора было.

– Допрыгаешься, карга, – свекровь, кажется, снова стала закипать. – Я тебе этого не прощу!

Старуха продолжала хихикать. Только делала она это с закрытым ртом. И без тени улыбки в глазах. Хихиканье шло откуда-то из ее нутра – будто что-то там, в глубине гнилого старушечьего тела, ломалось и трещало.

Свекровь визжала и слала проклятия – а старуха продолжала хихикать.

Кира понимала, мучительно понимала, что происходит. Ей казалось, что она попала в эпицентр шторма – и да, пока в безумной схватке сталкиваются вода и небо, волны и тучи, но она сама всего лишь хрупкое утлое суденышко, и лишь вопрос времени, когда ее раздавит, перемолотит, уничтожит.

– Нового сделаешь, – безжалостно сообщила старуха трубке. – Делов-то опытной бабе. Или уже невмочь?

Свекровь осеклась на полуслове.

– Ладно, – процедила холодным голосом. – Твоя взяла, старая дрянь. Пока – твоя.

«Абонент не существует», – бесстрастно сообщил автомат.

– Ну вот и все. – Бабка весело потерла вымазанные в муке и тесте ладони. – Вот и дельце сделано. Пошла я.

– Но… – Кира ошалело развела руками. – Но…

– Что «но»? – язвительно переспросила старуха. – Хозяйка ты или нет? Кухню поскреби, дитятко отмой – делов-то. А я устала, я пошла.

– Погодите! – Кира вцепилась ей в рукав. – Но…

Колода лежала на полу и жалобно скрипела, хлопая глазами – человеческими, Вовиными, глазами!

– Что мне… делать? – шепнула Кира.

– Ах, с этим, – мотнула бабка головой в сторону колоды. – Выкинь. Сожги. Что угодно. Баба ты умная. Фантазия есть. Сама догадаешься.

Кира сидела на кухне всю ночь. Вымытый до скрипа Юрочка мирно спал в кроватке – а она тупо смотрела на колоду. А та – на нее.

Пришел рассвет, проснулся Юрочка, Кира покормила его, он снова уснул, потом проснулся, потом снова уснул, а потом наступил полдень – и в коридоре зазвонил телефон.

Кира, медленно ступая, прошла в прихожую, вытащила из куртки мужа сотовый, вернулась на кухню. Она никак не могла заставить себя надолго покинуть ее.

– Ты совсем охренел? – сухо спросили в трубке.

– Э-э-э… что? – растерянно переспросила она.

– Простите, – голос смягчился. – Мне нужен Владимир, это с работы. Можете передать ему телефон?

– Э-э-э-э… – Она бросила взгляд на колоду. Та хлопала глазами. – Нет.

– Его нет дома? – Кажется, человек на той стороне начал раздражаться, но пытался удержать себя в руках.

– Нет.

– Так. С ним что-то случилось?

– Случилось.

– Хм. Заболел?

– Да.

– Сильно?

– Да.

– Тогда ладно. Я ему выпишу на сегодня отгул за свой счет. Но передайте, если он и завтра не придет на работу, то пусть позаботится о больничном. А то отгул превратится в прогул.

– Хорошо.

Она смотрела на погасший экран телефона – и ее трясло.

То, что до недавнего момента казалось сном, превратилось в реальность. И кажется, эта реальность готова была сожрать их с Юрочкой.

Она стояла у старой, обшарпанной, обитой линолеумом и перетянутой проволокой мелкими ромбиками двери с тусклыми цифрами 8 и 3 – и не решалась позвонить. Юрочка мирно сопел в одеяле – а она боялась, как бы крупная дрожь ее рук не разбудила его.

Наконец она потянулась к звонку.

И тут дверь распахнулась.

– Чего надо? – На пороге стояла бабка.

– Я… – Кира растерялась. Она была не готова к разговору.

– Ты, – ответила бабка. – Вижу. Проходи.

Когда-то, еще девчонкой, она с подругами гадала – что же там, за дверью у ведьмы? Кто-то говорил, что жуткая пещера, кто-то – что просто хламовник. Кто-то предполагал, что там не протолкнуться от черных кошек, а кто-то – что там везде человеческие черепа.

Никто не оказался прав.

Это была простая – и на удивление пустая и чистая квартира. Светлые обои, светлый линолеум, бедная, но опрятная мебель. Диван чуть скрипнул, когда Кира опустилась на него.

– Ох, как раньше было просто, – недовольно бормотала старуха. – Был человек – не стало человека – и все. Куда делся, куда делся – в лес ушел! Медведь порвал. В болоте утоп. Водки ужрался, в яму упал. Нечего искать, негде искать. А сейчас – документы, начальники, телефоны… Чего хочешь-то?

– Мне бы вернуть его…

Вокруг нее что-то происходило. Казалось, что стоит ей повернуть голову – как всё там, откуда только что ушел ее взгляд, менялось. Обои сползали со стен, обнажая гнилые доски, линолеум дыбился, выпуская пузырящуюся болотную жижу – и что-то мелкое, черное, противное начинало сновать то тут, то там.

– Что, неужели этого хочешь? – ехидно переспросила старуха. – Чтобы все сначала пошло? Бобылиха чтобы снова кровушку твою сосала? Чтобы он на тебя не смотрел, а? А тот, кто на женку-то свою во время соития не смотрит, тот эдак ее и бить скоро будет! И сыночка тоже будет, не сумлевайся!

Кира скрипнула зубами. Мелкое, черное, противное заскрипело тоже.

– Нет, – шепнула она. – Нет. Но что мне делать, когда опять с работы позвонят? Что сказать? Вы можете так сделать, чтобы… все забыли, что он вообще был?

– Не выйдет, – мотнула косматой головой старуха. – Глаза отводить, память стирать. Много слишком людей, много.

Кира застонала. Юрочка захныкал и заворочался. Гнилые доски задрожали, трещины на них лопнули и превратились в морщинистые веки. Кира зажмурилась – а потом снова открыла глаза. На светлых обоях играли тени от дерева за окном.

– Но что мне делать, что? Помогите мне! Пожалуйста! Хоть как-нибудь?

Старуха пожала плечами.

– Ох, ненавижу Бобылиху, тварь подколодную… но могу сделать, как она.

– Как? – шепотом спросила Кира.

– Чурку-то свою с глазами не выкинула еще?

– Нет… – повинилась Кира. – Не могу… оно ими… лупает…

– Верно, лупает, – кивнула бабка. – Просто так душу не вынуть обратно, что-то да останется. Ну хотя бы, чтобы лупать.

– Вот поэтому и не могу… – всхлипнула Кира.

– Но коли не можешь, – снова кивнула бабка, – то пусть оно и сгодится еще раз. Могу запихнуть туда другую душу. Память у этой чурки останется прежняя, так что мало кто догадается, что это уже другой твой Вова – ну а тебе какая разница уже?

– Д-другую? – переспросила Кира.

– Другую, милая, другую. И власти Бобылихи над ней уже не будет.

– Да! – выкрикнула Кира. Юрочка вздрогнул и засопел. Она покачала его успокаивая и добавила уже тише: – Какую другую?

– Ну не собачью же, – пожала плечами старуха. – Человечью.

– Но… – Кира пыталась осознать происходящее. – Где ее взять?

Старуха перевела взгляд на Юрочку.

– Нет! – Кира прижала сверток с сыном к груди. – Нет!

– Ну, думай, – вкрадчиво сказала старуха. – Не сегодня-завтра к вам придут, спросят, а куда муж делся? А еще Бобылиху спросят – а она-то не просто расскажет, что ты сыночку ее сгноила, – она еще и глаза отведет им всем, так что они поверят, что ты его не только убила, но еще и сожрала. И в холодильнике вместо курицы его мясо увидят!

– Нет… – пробормотала Кира.

– И подумай, что тогда с твоим сыночкой будет? Тебя в тюрьму – а его в детдом.

– Нет!

– Или Бобылихе, – безжалостно добавила старуха.

– Нет! – Кира вскочила с дивана. Тот разочарованно вздохнул. Линолеум под ногами чавкнул и просел. Юрочка дернулся и заверещал, словно его ударили. – Тихо, тихо… Нет. Только не это, нет.

– Решай, – равнодушно пожала плечами старуха.

Кира перевела взгляд на сына. Тот смотрел на нее своими голубыми глазами и кривился. Ему тут не нравилось.

– А душа… – медленно спросила Кира. – Душа… обязательно его? Другая не подойдет?

Старуха хитро взглянула на нее. Острый кончик языка быстро облизал тонкие губы – и спрятался за желтыми зубами.

– Подойдет, – ответила. – Конечно, подойдет. Чего бы и не подойти. Только сможешь ли добыть?

– Смо… – голос Киры сорвался. – Смогу! Конечно, смогу!

– Хорошо, – кивнула старуха. – Принеси мне колоду, приведи человека – а дальше я сама все сделаю.

Кира попятилась к двери, кивая в ответ. Коридор пульсировал, обои натягивались на серые пятна плесени, паутина скрывалась под тенями от плафона, линолеум вздыхал и шел волнами.

– У тебя есть время до семи часов, – сказала бабка. – Чтобы сутки не успели минуть. Как минуют сутки – тут я тебе не помощник.

Кира стояла у магазина, баюкая Юрочку. Люди шли мимо нее – с сумками, телефонами, собаками, – а она скользила по ним взглядом и с каждой минутой все больше и больше впадала в тихую удушающую панику. Как ей привести к бабке человека? Что сказать? Как уговорить его – или ее – пойти с Кирой? Ей казалось, что стоит заговорить хоть с кем – и тот поймет причину этого разговора, догадается, зачем она подошла к нему, – и закричит, позовет на помощь, и все узнают, что случилось, зачем она тут и что лежит и хлопает глазами сейчас в той жуткой ведьминой квартире…

– Уйди, голубь, – услышала вдруг она тоненький голосок. – Уйди, а то Оля на тебя наступит.

Кира обернулась. По дорожке шла маленькая девочка, а впереди нее неспешно семенил голубь. Девочка старалась обогнать птицу, но та точно издевалась над ней, залезая прямо под ноги.

– Уйди, голубь… – снова попросила девочка.

В голове Киры словно что-то щелкнуло.

– Оля? – тихо позвала она.

Девочка обернулась.

– Оля? – увереннее повторила Кира.

– Вы… меня знаете? – уточнила девочка.

– Конечно! Ты меня не помнишь? – воскликнула Кира, подходя к ней. – Я же тетя… Нина. Забыла?

Девочка рассеянно посмотрела на нее.

– А это твой братик, Вовочка. – Кира наклонила Юрочку так, чтобы девочка увидела его лицо. – Мама тебе не говорила о нем?

Девочка помотала головой.

– У меня что, есть братик? – с тихим восторгом спросила она.

– Ага! – Голос Киры дрожал от радости – ей удалось нащупать верный путь! – Неужели мама совсем-совсем ничего не говорила?

– Нет…

– Ах! – Кира хлопнула себя по лбу. – Прости! Наверное, она хотела сделать тебе сюрприз! Хотела, чтобы я пришла к вам в гости – и это было бы сюрпризом.

– Да, – кивнула девочка. – Мама любит сюрпризы. А можно мне еще на братика посмотреть?

– Да, конечно! – Кира присела на корточки, чтобы девочке было лучше видно. – А давай мы маме сами сделаем сюрприз?

– Какой?

– Давай мы сейчас придем к вам домой – и покажем Вовочку?

– Да! Да! – Девочка захлопала в ладоши. – Давайте!

– Прекрасно. – Кира улыбнулась, вставая. В глубине души она надеялась, что улыбка вышла не слишком плотоядной. – Только ты не возражаешь, если мы сначала зайдем к нам? Мне надо взять бутылочку, чтобы Вова у вас покушал.

– Конечно, – кивнула девочка. – А вы далеко живете?

– Нет-нет, совсем рядом. Пять минут.

Кира вела девочку за гаражами, за кустами, за трансформаторной будкой, за помойкой – терпя режущую нос вонь, хрустящие под ногами осколки стекла, колючие ветки, то и дело цепляющиеся за футболку, – лишь бы никто не увидел, лишь бы никто не заметил, только бы никто не остановил.

Старуха открыла дверь, едва Кира поднесла палец к кнопке звонка.