Колдовство Кожин Олег
– Ути-пути, какая милая, – защебетала она, шлепая губами. – Какая девочка Оленька, а?
– Да, я Оля, – гордо сказала девочка. – А вы – бабушка тети Нины?
– Да-да, – кивнула старуха, обнимая девочку за плечи и переводя через порог. – Я всехняя бабушка. Пошли, я тебе кое-что покажу…
И дверь захлопнулась перед носом Киры. Юрочка вздохнул и зачмокал губами.
Через три часа в дверь позвонили.
На пороге стоял Вова.
– Привет, – сказал он, улыбаясь. – Я пришел, любимая.
Кира улыбнулась в ответ.
– Проходи, – сказала она.
Через неделю поздно вечером ей снова позвонили в дверь.
На пороге стоял полицейский.
– Кира Бакушева? – спросил он, вглядываясь в бумаги.
– Д-да, – ответила она.
– Вы знаете Олю Круглову?
– Н-нет… – Она подозревала, что это рано или поздно случится, и даже готовилась к этому, каждый день прокручивала в голове, как будет себя вести – но почему сейчас, почему так скоро?
– Однако есть свидетели, которые видели, как вы с ней разговаривали тридцатого июня около магазина, а потом она пошла с вами.
– А!.. Девочка! – Кира сделала вид, что вспомнила.
– Да. Шесть лет.
– Да, я помню девочку. Она спросила, не видела ли я ее друзей. Что они поехали кататься на велосипедах, а она их потеряла.
– И?
– А незадолго до этого мимо меня как раз проехали три мальчика на велосипедах… а у одного из них на багажнике сидела девочка. В мой двор.
– Так.
– Ну я сказала девочке… Юле?
– Оле. Оле Кругловой.
– Да. Сказала ей, что видела кого-то на велосипеде, что проехали в мой двор. Она сказала спасибо – а потом шла со мной рядом.
– А потом?
– А потом я пошла к себе, а она – не знаю. – Кира пыталась судорожно вспомнить – видел ли кто, как она зашла с девочкой в подъезд. Кажется, никого не было… но лучше… лучше подстраховаться. – А! Она мне дверь еще подержала!
– А потом?
– Не знаю. У меня ребенок проснулся, заплакал, я стала успокаивать.
– Так. – Полицейский что-то пометил в бумагах. – Она ничего не говорила? Куда пойти собирается?
– Она очень много болтала… ну, пока шла рядом… так… А! Они собирались поехать в парк!
Полицейский нахмурился.
– В парк?
– Да. А что случилось?
– Если увидите девочку, дайте нам знать, – сказал полицейский, захлопывая папку. – До свидания.
Бабка опять открыла дверь за секунду до звонка.
– Приходил следователь, – сказала Кира.
Бабка усмехнулась:
– И что?
– Ищет девочку.
– Ну что ж, – пожала плечами ведьма.
– Ее… можно вернуть?
– Нет.
– Но… как тогда, как с мужем! Я готова найти кого-то другого! Заменить ее! Найти бомжа, да-да, бомжа – его же никто не будет искать! Никто не будет о нем переживать!
– Зачем мне твой бомж нужен? – хихикнула бабка. – Грязный, вонючий, большой. А девочка сладенькая, девочка маленькая, девочка куколка.
– Но полицейский! – взмолилась Кира.
– Как пришел, так и ушел, – ответила бабка, развернулась и пошла в глубь квартиры. – Как пришел, так и ушел. Коготок увяз – всей птичке пропасть.
– Что? – спросила Кира ей в спину.
Ей показалось – или на этот раз квартира была чуть другая? Обои потемнели, на них проступил тяжелый золотой узор, вместо линолеума под ногами поскрипывал паркет – откуда старый паркет в типовой девятиэтажке? – и… потолок стал выше?
Кира потерла виски. Неужели все-таки сон? Она слышала о таком – от недосыпания человек проваливается в мутный бред, в котором ему кажется, что он спит, потом кажется, что просыпается – но все равно, все равно на самом деле он продолжает спать…
– Где ты там? – зычно крикнула старуха. – Что, в болоте застряла?
Кира вздрогнула – и нервно оглянулась на дверь. Может быть, уйти? Уйти, убежать домой, туда, где Вова – новый, странно милый и добрый Вова – тетешкается с Юрочкой? Она уже свыклась, смирилась с тем, что ее муж – не человек. Что под одеждой, кожей и волосами рядом с ней ходит, говорит и дышит – колода с глазами. Кира проверяла – дышит. И это дыхание – ровное сопение по ночам – успокаивало ее больше, чем добрые слова, мягкие поцелуи и нежный секс.
– Струсила? – захихикала старуха.
И это опять решило все. Кира гордо вскинула голову и пошла на голос.
И снова где-то там, на краю зрения, шевелились обои и переползал из края в край, пульсируя, тяжелый золотой узор, а скрип паркета захлебывался в бульканье, и пузырилась оттуда болотная жижа.
Старуха была в самой дальней комнате – и Кира шла туда, а коридор все вытягивался и вытягивался, и вот она уже миновала не одну дверь, а две, три, четыре, но разве в типовых девятиэтажках бывают пятикомнатные квартиры? И пахло из-за дверей жженой бумагой, прелой травой, перестоявшей водой, гнилым мясом и сырым тестом. И ворочалось там что-то, скрипело, шуршало и шебуршало, и тоненький-тоненький писк, как котячий плач, клубился над головой.
– Дошла наконец, – хихикнула старуха, когда Кира переступила порог комнаты. – Что ж так долго-то? Комнаты-то заперты были. Али заглянула в них?
Кира помотала головой.
– Ну и славно, – ответила старуха. – А то гости всякие бывают. Некоторым дай волю – двери приоткроют, в комнаты заглянут, – а потом кричат, воют, волосья рвут, по полу катаются.
Кира молчала. Она не могла оторвать взгляд от того, что было у старухи в руках.
Та держала и качала маленькую Олю.
Сероватая кожа, большие карие глаза, руки и ноги, гнущиеся в невозможных, немыслимых для человека местах – небрежно слепленная кукла, но так похожая на пропавшую девочку!
– Спи, моя радость, усни! – запела старуха, баюкая куклу. – В доме погасли огни… Птички затихли в саду, рыбки уснули в пруду…
«Уснули… – застучало в голове у Киры. – Рыбки уснули в пруду. Рыбки уснули. Рыбки засыпают, когда умирают. Смерть».
– Мышка за печкою спит, – продолжала старуха. – Месяц в окошко глядит… Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни!
И тут Оля закрыла глаза. Большие, грубо намалеванные кукольные глаза вдруг захлопнулись – и теперь Кира явственно видела, что старуха качает труп.
– Усни, усни! – пропела ведьма.
Кира сжала виски руками.
Мелодия колыбельной ввинчивалась в голову, слова приобретали иной, жуткий, но при этом предельно простой смысл. Смерть. Смерть. Смерть. Без начала и без конца – как начало и конец всего.
– Утром ты будешь опять бегать, смеяться, играть…
Паркет треснул под ногами, запахло свежей землей.
– Завтра тебе я в саду много цветочков найду.
В нос ударил запах сухих цветов. По обоям побежали тени – кресты, кресты, кладбищенские кресты с кровлей.
– Все-то отдать поспешишь, лишь бы не плакал малыш!
Ног Киры коснулись чьи-то холодные пальцы. «Мамочка, мамочка, – залепетало в ушах. – А почему ты не приходишь? Мне тут так страшно. Тут темно и холодно. Мамочка, приходи».
– Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни! – Старуха отвернулась от Киры, продолжая качать девочку. Из косматого, нечесаного затылка на Киру глянул внимательный зоркий глаз. А потом подмигнул ей.
Кира сдавленно ахнула, зажала рот ладонью.
– В доме все стихло давно, в кухне, в подвале темно, – старуха так и стояла к ней спиной, согнувшись над Олей. Ее слова становились все неразборчивее, и Кира скорее угадывала и вспоминала, что поет ведьма, чем разбирала слова. – В лунный серебряный свет каждый листочек одет.
Старуха громко зачавкала – а потом раздался жуткий булькающий звук, словно кто-то втягивал через трубочку остатки жидкости в стакане.
– Кто-то вздохнул за стеной…
За стеной задышали – шумно, глубоко, хрипло. Стена – уже не обои, а стена! – вздулась, вспучилась, словно вместо нее была тонкая пленка, которую кто-то – с той стороны – проверял на прочность.
– Что нам за дело, родной? – пропела бабка. – Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни!
– Усни, усни! – вдруг отчетливо повторила Оленька.
Она вывернулась из рук старухи и с гулким грохотом упала на пол. Встала на четвереньки и поползла к Кире – на Киру, как когда-то, кажется, целую вечность назад, это делали черви.
– Усни, усни, – повторяла Оленька. Сквозь щели паркета проступила болотная жижа – и нарисованные глаза девочки потекли. Левый сполз на щеку, правый превратился в бесформенное грязное пятно.
– Усни. – Что-то внутри Оленьки треснуло – и голос сорвался. – Уснхри-и-и, – прохрипела она.
Как давеча – кошка.
Кира попятилась.
Кажется, она даже орала, срывая голос. Кажется, несколько раз упала, пока бежала по коридору – а тот вытягивался, изгибался, вилял. Кажется, и дверь открылась не сразу – а лишь когда она начала колотиться в нее, биться всем телом, поджимая ногу, которой уже касались мокрые – почему они были мокрыми? – пальцы Оленьки. И хохотала, громко хохотала старуха – и хохот этот несся из квартиры, метался зычным ревом по лестнице и уносился под крышу, сминая тушки живших там голубей, как комки серой оберточной бумаги.
– Что-то случилось? – спросил Вова, выглядывая из комнаты и качая Юрочку.
Кира посмотрела на свои руки, перевела взгляд на ноги. Грязь, глина, трава, пучки соломы, жирный извивающийся дождевой червь. Смерть.
– Всё в порядке, – сказала она, оттирая вязкую грязь. – Всё в порядке. Коготок увяз – всей птичке пропасть.
Вова почему-то улыбнулся. И, кажется, зубов у него было больше, чем у обычного человека.
Бабка умерла через три месяца. Кира поняла это, проснувшись ночью – оттого, что кто-то словно погладил ее по шее холодными пальцами.
Черный дым полз по спальне, клубился у потолка, тянул к ней холодные, терпко пахнущие какими-то травами щупальца. Кира лежала, смотрела на него – и просыпалась. Просыпалась от долгого муторного, тягучего сна, в котором пребывала… год? два? десять? Да больше, больше, впала в него, когда не успела тогда скатиться с лестницы, когда цепкая рука, протянувшись через два пролета, ухватила за шиворот, втянула обратно, затащила в квартиру – и сделала что-то. А потом отпустила.
И не было никакого Вовы, и Нины Генриховны Бобылихи тоже никогда не существовало, и не рождался Юрочка, и не мучилась Кира от его болезни и своей неприкаянности.
Перепекла ее старая ведьма. Перепекла, выжгла до угольков всю человечность. Поймала в искусно расставленные сети, наигралась вдоволь – и теперь ползет, мертвая, в заранее подготовленную оболочку. Хиленькая оболочка: протянет, дай бог, еще лет тридцать – не то что раньше были, кровь с молоком, бабы деревенские, но ничего-ничего, в следующий раз получше подберет, посвежее. Переиграла немного, передавила, заморочила голову, сна и покоя лишила – но ведь вкусно, вкусно было играться с этой девицей, сладко смотреть на ее мучения, пьяно дергать за веревочки.
Морок сползал с Киры как змеиная кожа – и обнажал старую, почти истлевшую память. Да и память эта скоро исчезнет, как прыщ, – выдавит ее ведьмин разум, истечет она гноем раскаяния и сожаления. Девчонку мелкую, Оленьку, сгубила – и ради чего, ради теней, фантомов, трусости собственной, гнили собственной. Почуяла эту гниль старуха двадцать лет назад, разглядела в пигалице, что поганые слова кричала да за спины других пряталась. Сытной эта гниль оказалась – вон как старуха питалась, столько лет питалась, играла, мороки наводила, целую жизнь выдумала. Но всему приходит смерть.
Пальцы ощутили бородавку на левой щеке.
Ее губы разлепились – и она выдохнула:
– Перепечь.
Елена Щетинина, Наталья Волочаевская
Среди теней
– Сколько же здесь комнат? – воскликнула Люба, озираясь.
Квартира была огромной. Коридор, казалось, мог целиком вместить однушку, где Люба ютилась с мамой до переезда. Что уж говорить про нору, которую она арендовала тут, в Питере. Высокие потолки, запертые двери. Часы отмерили полдень, но в квартире царили сумерки. Непогода за окнами заселила вытянутый и изгибающийся коридор тенями. Они притаились по углам, как призраки бывших жильцов, тех, кто обитал в доме за его полуторавековую историю.
– Восемь комнат, – сказала Пименова спокойно. – Два туалета.
Люба присвистнула. И смутилась вдруг собственной провинциальной восторженности.
Пименова одарила девушку снисходительной полуулыбкой. Хозяйка квартиры была старше Любы лет на десять: тридцать с хвостиком примерно. Худощавая выше талии, но с грузными бедрами. Волосы коротко острижены, холодные глаза прячутся под очками в изящной оправе. Люба еще на улице заметила, что черты лица у Зои Пименовой непропорциональные: разного калибра ноздри, скулы скошены. Впрочем, это не мешало женщине выглядеть эффектно, величаво.
«Вот что значит осанка», – подумала Люба.
Пименова медлила, позволяя гостье осмотреться. Квартира напоминала музей. Под потолком гнездились птицы: чучела уток и вальдшнепов. Грозная сова развернула крылья и прицелилась крючковатыми когтями.
К дубовым панелям крепились картины. Портрет джентльмена в котелке. Его лицо маскировало яблоко, словно художник устал рисовать и приделал с бухты-барахты зеленый плод. На соседнем холсте прижимались друг к другу два окаменевших чудовища: ноги и животы у них были человеческими, а все прочее досталось от рыб, включая задранные морды и плавники. Позади сюрреалистичной парочки клубились облака и плыл парусник.
– Сальвадор Дали? – попробовала угадать Люба.
– Почти, – сдержанно ответила Пименова.
Люба двинулась по коридору, и паркет скорбно заскрипел. Дискант рассохшихся досок заглушил скрежет труб и стенания карниза, дребезжащего под напором дождя.
Справа висели фотографии в рамках. Хозяйка апартаментов позировала на фоне римского Колизея и незнакомых Любе античных руин. Без очков, без брючного костюма она выглядела милее и проще.
Люба замешкалась у снимка, на котором Пименова позировала, приобняв известного актера и телеведущего.
– Это что, Марат Башаров?
– Да, он, – подтвердила женщина, приближаясь.
– Так вы…
– Участвовала в одиннадцатом сезоне «Экстрасенсов».
«Ого, – подумала Люба, – настоящая телезвезда!»
В марте Люба встретила на канале Грибоедова Викторию Боню из «Дома-2», но вот так общалась со знаменитостью впервые.
– То-то у вас глаза…
– Какие? – Пименова вскинула бровь.
Люба затревожилась, что сболтнула лишнего.
– Пронзительные… экстрасенсорные.
– Это из-за линз. – Улыбка Пименовой стала доброжелательнее.
– А там взаправду?
– Нет, что ты. – Взмах усыпанной перстнями кисти. – Шоу.
– Жаль. Хочется верить во что-то такое…
Пименова покосилась на часы, и Люба встрепенулась:
– Простите, я ужасная болтушка.
– Сама люблю поболтать. Но в три у меня самолет.
Она пошла по шумному паркету. Люба заторопилась следом.
– Вам доводилось работать с пожилыми людьми?
– Ухаживала за прабабкой в Печорах.
– Печоры! – Судя по тону, Пименова гадала, откуда у ее гостьи такой акцент.
«Ничего, – утешилась Люба, – годик-второй, и меня не отличат от коренной петербурженки».
– Тогда вы понимаете, что старики бывают… странными. И не все, что они говорят или просят, стоит принимать всерьез.
– Естественно.
Коридор сделал резкий разворот. Висящая над ломберным столиком картина изображала женскую голову. Вместо лица был торс с молочными железами глаз и рыжими лобковыми волосами в районе рта. Люба мысленно фыркнула.
Пименова остановилась перед двустворчатой дверью. Вынула ключи и продемонстрировала их гостье.
– Покидая комнаты, обязательно запирайте. Да, они немощные. Но зазеваешься, и они уже разгуливают по проспекту.
Хозяйка забренчала связкой. Отворила створки. Заинтригованная, Люба привстала на цыпочки. Комната пахла лекарствами, мятой и совсем немного – мочой. Окно было плотно зашторено. Из приоткрытой форточки струился аромат дождя.
В полутьме вырисовывались шкаф, тумбочка и кровать. Щуплая старуха лежала под одеялом. Сбивчивое дыхание вырывалось из губ, таких же морщинистых, как и все ее личико цвета воска. Седые пряди змеились по перине.
Пименова подошла вплотную к постели и пригладила белоснежную паутину волос. Старуха замычала неразборчиво.
– Моя бабушка Нина, – с нежностью в голосе сказала Пименова.
– Здравствуйте, – громко поприветствовала Люба.
Ресницы старухи затрепетали.
– Бабушке Нине – восемьдесят шесть, – пояснила Пименова, – она глухая, так что не надрывайся. Я подробно расписала рацион, найдешь указания на кухне. Подгузники в ящике. Надеюсь, ты не брезглива?
– Никаких проблем, – заверила Люба, и это была сущая правда.
Пименова жестом поманила ее через скрипучие паркетины, к двери напротив.
– Ключ номер два.
Вторая спальня была копией предыдущей, и вторая старушка, полненькая и крошечная, лежала в той же позе, что бабушка Нина.
– Катюша, – заулыбалась она при виде визитеров, – а я пописяла.
– Умничка, – похвалила Пименова.
Люба ощутила стыд: поначалу она приняла нанимательницу за высокомерную бездушную стерву.
– Позвольте. – Девушка опередила Пименову. – Я помогу. Меня Любой зовут.
– А я – Мария Павловна.
Кожа на ногах старухи была слегка воспалена, бедро опоясывали красные точки сыпи.
– Смажем кремом, – сказала хозяйка.
Под чутким присмотром Люба поменяла Марии Павловне подгузник. Грязный бросила в пакет и заново укутала подопечную, поправив одеяло. Старушка оказалась совсем легкой, а у Любы были крепкие руки.
– Спасибо, Катюш, – блаженно засияла Мария Павловна.
– Для нее все – Катюши, – сказала Пименова. И кивнула на окно: – Форточка должна быть открытой. Постоянно. Им необходим свежий воздух.
Запирая замок, хозяйка перехватила взор Любы.
– Поверь, – произнесла она, – это для их же пользы. Зимой я нашла бабушку Машу в подъезде.
– А она кто?
– Сестра Нины, моя двоюродная бабушка. К слову, телевизор ей запрещен. Это если будет клянчить. Она нервничает, когда смотрит передачи.
Пименова и Люба переместились к синим дверям в тупике.
– И, наконец, муж бабушки Маши, дед Ваня. С ним поосторожнее. Угрозы – пустое, он до порога не доковыляет. Но плюется как верблюд.
Костлявый старик в майке и трусах сидел на кровати. Белые носки доставали до середины тощих голеней. Шишковатый череп обрамлял редкий пушок. Щеки и подбородок обросли щетиной. Дед Ваня близоруко сощурился на гостий. И неожиданно выругался.
– И тебе не хворать, – хмыкнула Пименова. А напрягшейся Любе шепнула: – Он только с виду злой. Сорок лет в школе проработал. Учитель литературы, между прочим. Шекспира наизусть цитировал.
Старик наградил гостий отнюдь не литературной и не шекспировской конструкцией. У Любы екнуло сердце.
«Лучше умереть в шестьдесят, чем дожить до такого».
– А почему они по отдельности? – спросила Люба в коридоре.
– Дед Ваня и бабушка Маша? Потому что при всей беспомощности они бывают опасны. Не для тебя, молодой и сильной. А друг для друга. Грустно это, но ничего не попишешь.
На кухне, словно спроектированной под великанов, Пименова посвятила Любу в тонкости работы. Ничего сложного. Забегать трижды в день, до и после пар, и вечером. Следить за гигиеной. Утром и в обед менять Марии Павловне подгузники, обмывать, смазывать кремом от пролежней. Если понадобится, вечером тоже. Готовить еду из полуфабрикатов. Давать таблетки – эти и вот эти, – деду Ване можно в чай растолочь, если станет буянить.
– Главное, чтобы они не покидали свои комнаты. Некуда им лазить и незачем. Возникнут вопросы – свяжись со мной по вайберу. И, да, – Пименова просканировала Любу пронзительными глазами, – стоит ли предупреждать, что в квартиру никого нельзя приводить и что ночевать здесь тоже нельзя?
– Само собой, – сказала девушка.
На лестнице Люба разминулась с коренастым брюнетом, который вел под руку девочку лет двенадцати. Девочка была бледна, под бейсболкой угадывался абсолютно лысый череп. Но она улыбалась, и ее спутник выглядел счастливым.
Люба поздоровалась, поднимаясь на третий этаж. Она продрогла до костей под мерзким дождем, а Зоя Пименова уже, наверное, грелась где-нибудь в Риме.
Старый дом перешептывался, чавкал и кряхтел. Трубы отхаркивали мокроту. Тени роились в закутках. Не бесплотные призраки, а чудовища, оживленные богатым воображением студентки.
Вчера, вернувшись от Пименовой, Люба рассказала соседке о своей новой работе. Наташку, бойкую девочку из Киева, история не удивила.
– Правильно делают, что запирают их. Постоянно слышу о пропавших стариках. Вышли в магазин, запамятовали, где живут, – и финита ля комедия, ищи-свищи. У одногруппницы вон дедушка пропал без вести.
Оно, может, и так, но как же печально на старости лет быть арестантом, покрываться пылью в четырех стенах…
Сова парила под потолком, высматривая добычу. Люба внимательнее изучила полотна. Парочка людей-рыб на фоне корабля и облаков. Другая парочка – целующаяся; их головы обернуты простынями, губы соприкасаются сквозь ткань. Джентльмен в костюме, с яблоком посреди физиономии.
Люба предположила, что художник рисовал сны. Это частично объясняло алогичность и причудливость сюжетов, но не меняло отношения девушки к картинам: они были слишком странными, а в компании с темными панелями и чучелами птиц еще и тревожными.
Люба быстро прошла на кухню. Паркет старался известить глухих жильцов о ее присутствии. Восьмикомнатный пансионат для престарелых пах сыростью и полиролью. В запертых помещениях что-то тихонько потрескивало.
Навороченный японский холодильник казался чужеродным элементом, белым пятном на сумрачной кухне. Особенно в сочетании с громоздкой плитой. Мойка была не меньше детской ванночки. Кран гнул над ней медный клювик.
Люба загремела посудой. Водрузила на конфорку сковороду. Подле поставила облупленные кастрюльки и вместительный чайник. Завтрак в пансионате состоял из яиц всмятку, гренок и овсянки. Для бабушки Нины – только овсянка. Обнаружив на холодильных полках банку огурцов, она внесла в меню нотку самодеятельности: смочила хлеб рассолом, так его жарила мама, так гораздо вкуснее.
Пока варилась каша, Люба оперлась о подоконник. Кухня выходила окнами в замкнутый двор. Четыре здания образовывали восьмиугольное пространство. Попасть в колодец можно было только через подъезды.
Прильнув к двойному стеклу, Люба увидела засыпанную прелой листвой песочницу, покривившуюся горку, по которой малыши съезжали бы точно в лужу, и качели. Ребятня редко пользовалась детской площадкой. По центру территории возвышалась хозяйственная постройка, ровесница дореволюционных зданий. Приземистая, двухэтажная. Три оконца внизу были закупорены листами фанеры, а верхний ряд – вообще замурован. Штукатурка отслоилась, выставляя напоказ кирпич. Крыша в лишайнике и окурках. Подростки таки навещали изолированный двор: кладку украшали размашистые надписи: «Психея» и «Алиса».
Чайник засвистел, возвращая в реальность. Люба загрузила на поднос тарелки и чашку и пошла к первой подопечной.
Бабушка Нина бодрствовала. Таращилась в потолок мутными блеклыми глазками и безмолвно шевелила губами. Не сопротивлялась, когда Люба аккуратно усадила ее, протиснув под сгорбленную спину подушку.
– Я – Люба, помните? Ваша внучка уехала ненадолго, я буду вас кормить.
Старушка смотрела мимо гостьи, на колышущиеся шторы.
– Вам не холодно?
Ноль реакции. Люба раскутала женщину, смазала кремом сыпь и переодела. Убедилась, что чай остыл, подала чашку и лекарства. Скрюченные артритом лапки не шелохнулись.
– Хорошо. Давайте я сама.
Она опустила на язык старухи таблетку. Влила немного чая. Проверила ротовую полость.
Читать бесплатно другие книги:
