Колдовство Кожин Олег

Шуудан

На марки я наткнулся, когда искал тетрадь для конспекта; чистые закончились, а в букинистических завалах книжного шкафа могло попасться что-то годное: вырвал пару страниц – и порядок.

Коллекция осталась от отца: два альбома и перетянутая тесьмой толстая стопка конвертов.

Устроившись на диване, я взял альбом в светло-синей, с двумя золотыми полосками обложке. Черные страницы с прозрачными полочками. Made in Germany. Своенравная, кстати, вещица: соседние кальки постоянно слипаются, вытягивают из кармашков марки; полоски деформируются. Помнится, мама шутила, что такой альбом – отличный подарок мужу, которого хочешь отвадить от филателии. Или не шутила, а вспоминала с грустью в голосе…

Я выборочно пролистал до конца, задерживаясь на страницах с послушной калькой. Набор динозавров, Tanzania, 1981. Подводный мир, Navidad, 1964–1965. Десятикопеечные и двадцатикопеечные зверюшки…

Второй альбом (филателисты зовут их как-то иначе), размером с ладонь, в черной съемной обложке, с тиснением «Марки» на форзаце, был родным, потерянно-советским, цена 1 р. 30 к. Его картонную жилплощадь наполняли марки транспортной тематики.

На меня накатила ностальгия.

В детстве я собирал вымпелы, сигаретные пачки, значки, этикетки от спичечных коробков, пивные банки, монеты, фантики, зажигалки… А вот филателистом не был. Альбомы хранил в память об отце. Иногда, наткнувшись на них в пыльной вечности шкафов, листал, поправляя марки на прозрачных полочках. Содержимое конвертов, не вместившиеся в альбомы выпуски, изучал бегло.

Давненько не виделись, ребята, ох давненько; правда, не будем лукавить, особой дружбы ведь никогда не водили: «память об отце» – это я слишком громко… какая память, в два года-то?..

Всему свое время. Почтовым ребятишкам из бумажных домиков – сегодня.

Я взял верхний конверт. В нем лежала серия из пяти марок обычного размера и одной крупного формата. Как называются эти листки с маркой внутри? Заглавные? Не суть… В общем, поезда. Почта СССР, 1983.

Я бережно сложил марки обратно и открыл следующий конверт. «Magyar Posta», 1977. Я не сразу сообразил, что это Венгрия. Конные экипажи: кареты, омнибусы, повозки.

В третьем конверте нашлись крупные квадратные марки с живностью морей и океанов, СССР, Expo’75, и одинокая красно-синяя «Зимняя спартакиада народов СССР», 1962.

Четвертый конверт, пятый…

Лошади, дирижабли, маски, мореплаватели, фрукты, олимпийцы, попугаи, фараоны…

Болгария, Польша, Корея, Либерия, Куба, Нигерия, Кампучия, Руанда…

Некоторые марки были использованы, уплотнены слоем клея и конвертной бумаги. Умудренные старички, не понаслышке знакомые с солоноватым трудолюбием колесных пароходов, неспешной настойчивостью караванов, жужжащим зноем индийских колоний. На их фоне марки из восьмидесятых – девяностых ходили кричаще-яркими щеголями.

Из этих нарисованных и сфотографированных кусочков можно было собрать целый мир, историю; наверное, так и задумывалось.

Длинная марка без зубцовки (правильно?), сложенная в четыре раза, чтобы вместилась в конверт. Миниатюрная картина, на которой под незримым оком вьетнамской почты (Buu-Chinh), трудились мужчины, женщины и слоны.

Дальше.

Блок из четырех перфорированных марок с картинами Рубенса, напечатанный на островах Сан-Томе и Принсипи, которые легко можно было принять за имена художников.

Дальше.

Следующий конверт был запечатан. Такой важный? Или отец не успел его вскрыть? Не помнил я никакого запечатанного конверта, хотя чему удивляться…

Белый, немаркированный, без адресных полей, с синей иллюстрацией (что-то похожее на барабан, лютню, дудку) и надписью «Музыкальные инструменты народов СССР». Адрес отправителя был написан в правом нижнем углу, криво, дерганым почерком. Фамилия смутно знакомая, улица – пять или шесть остановок троллейбуса от меня.

Хм, почему нет адреса получателя? Бросили в почтовый ящик лично? Отправитель тогда зачем? Хватило бы и имени, чтобы отец понял. Или он не знал того, кто послал конверт?

Я сходил за ножом, разрезал клапан и вытряс содержимое на диван.

Несколько тематических наборов. Привет из Монголии! Мне всегда нравились марки «Монгол Шуудан». Особенно космическая серия.

Обладать монгольскими марками было престижно. Со слов мамы я представлял, как отец нашептывает заветное «Монгол Шуудан» у ларьков «Союзпечати», будто приманивает…

Один из выпусков посвящался зимним Олимпийским играм в японском Саппоро. Семь марок другого – медведям. Героем третьего было похожее на оленя животное, «Moschus Moschiferus»; я не поленился и посмотрел в Сети: сибирская кабарга. Четвертый выпуск демонстрировал сценки из монгольских народных игр. Меднолицые монголы в национальных костюмах состязались в ловкости, скакали на маленьких косматых лошадках, боролись на фоне степи и юрт.

В детстве я думал, что «Монгол Шуудан» – имя древнего монгольского демона или, наоборот, героя – кто напечатает имя демона на марке? Иллюзия развеялась у Дома культуры, где собирались марочные маньяки и куда я однажды наведался с альбомами (конверты не брал), но не решился сменять или продать ни одного выпуска. Меня просветил неприятный косоглазый дядька, который пытался выудить из отцовского кляссера (вспомнил!) сюжет с самолетами.

Монгол Шуудан. Почта Монголии. Мог бы и догадаться.

Старые «шуудановские» марки были бледными, чаще одноцветными. Вот как те, что я отложил отдельно, – бракованные. Таких оказалось три: две обычные и одна большая.

Черный контур, синий фон. С первой марки на меня грозно смотрела голова быка, трехглазого, в ожерелье из черепов, увитая языками пламени. На второй и заглавной медитировал сидящий в позе лотоса дядька с буддийским пятнышком между глаз и обвислыми мочками. Техническая ошибка была забавной: поверх трехглазого быка и буддиста на марках напечатали портрет Ленина.

Редкие марки с браком всегда ценились дороже, коллекционеры бились за обладание ими, как бездомные за стеклотару. Сколько за них можно выручить?

Продать? Мама крутилась как могла, но денег всегда не хватало. Призрак стипендии бродил по карманам. На каникулах придется искать подработку; в парк, к водному шару и детворе, возвращаться не хотелось, но если не подвернется что-то получше…

А как же отец, память? Мама бережно хранила его вещи: фотоаппараты, фотоувеличитель, пленки, слайды, проигрыватель, пластинки, а я… А что я? Кому станет хуже, если продать несколько марок, которые отец даже не видел (как я не видел – не помнил – его самого)?

– Никому, – сказал я вслух.

Отца не стало, когда мне было два года. Он работал в Монголии, водителем на автобазе Улан-Баторской железной дороги, и дома бывал очень редко. Как он успел с женитьбой, за тысячи километров? «Встретились и влюбились», – коротко отвечала мама. Познакомились на похоронах отцовской матери – вот такая романтика. Отец вернулся окончательно в начале девяностых: российско-монгольские отношения охладели, его вроде как никто не гнал с железки, но он все равно уехал. Ко мне и к маме. Умер в первый же Новый год после возвращения – сердце.

Я взял вскрытый конверт и еще раз посмотрел на адрес отправителя. Кто послал марки отцу? Если я решил их продать, то могу хотя бы попытаться выяснить это.

– Да будет так, – сказал я пустой комнате.

Двор и дом я вспомнил по фотографиям. Двор почти не изменился: детская горка, песочница, будка теплового пункта, площадка для выбивания ковров и шеренга кирпичных гаражей – в стене крайнего зияла огромная дыра, внутри серел всякий хлам. Старенькую девятиэтажку подбодрили капитальным ремонтом, выкрасив в противно-розовый цвет.

Мы переехали отсюда после смерти отца, в тот же год. Скорее всего, конверт с марками опустил в ящик или подсунул под дверь наш бывший сосед. Почему я хотел поговорить с этим человеком? Из-за отца, попытки узнать о нем чуточку больше? Или из-за бракованных марок?

Похоже, всё вместе.

Я набрал номер квартиры. Домофон без вопросов пискнул, пропуская. Шестой этаж, квартира направо.

Дверь открыла Настя Тавина, моя одногруппница.

Так вот почему фамилия показалась знакомой! Странно, что я сразу не подумал о Насте, ведь… ну-у… хорошо-хорошо, я пускал слюни по Тавиной, довольны?

– Батагов? – удивилась она. – Ты чего здесь забыл?

– Я тут… адрес… сейчас…

– Какой адрес?

Я не мог найти в сумке конверт.

– Мы здесь жили, давно, в этом подъезде… а вчера я нашел… вот! – Я выудил конверт и даже умудрился пошутить: – Владислава Дмитриевича Тавина хочу.

Настя убрала с лица смоляной локон.

– Это мой отчим. Что у тебя к нему? Или решил подкатить?

Она заметила мой воровато-изучающий взгляд, направленный за ее спину, и, кажется, смутилась. Прихожая выглядела бедно, по-совковому.

– Я думаю, мой отец знал твоего отчима.

– Что в конверте?

– Марки, – обрадовался смене темы я.

– Ну да… могла бы и догадаться.

На ней был халат из толстой ткани с каким-то национальным орнаментом. В группе сошлись на том, что новенькая, восстановленная на третьем курсе Настя – казашка. Спросить лично побаивались.

Точеная фигура – и под бесформенным халатом, как сейчас, и под обтягивающим платьем. Высокие скулы, раскосые глаза со странной грустинкой, маленький носик, полуовал темных бровей – ну, вы поняли. И – чтобы закрыть эту тему – большой, кхм-кхм, бюст.

– Отчима сейчас нет, – сказала она. – Зайдешь на чай?

Ладно, вру. Никакого «зайдешь на чай». А жаль.

– Ясно. Тогда потом…

Настя оглянулась в коридор, наверное, на часы.

– Подожди, я с тобой пройдусь, покажу. Как раз по пути.

Она хлопнула дверью, но та не закрылась, демонстрируя кусочек прихожей. Большое овальное зеркало, самодельная подставка для обуви… Я отошел к подъездному электрощиту, чтобы не подсматривать.

По шипящему радио пел Николай Носков: «А на меньшее я не согласен…»

Настя оделась подозрительно быстро – словно прятала джинсы и голубую кофточку под халатом – и, похоже, не красилась.

– Пошли, почтальон.

В лифте я пялился на свои ненужные руки и ее утонченно-наглые лодыжки.

– Так что у тебя к Пирату? – спросила она на улице.

– Пирату?

– Увидишь – поймешь.

Я сбивчиво объяснил: книжный шкаф, альбомы, марки, запечатанный конверт, отец…

– А у меня мама умерла, я крохой была, – сказала она, глядя через дорогу на витрины. – Ты же тоже девяностого года?

– Девяносто первого.

Настя кивнула.

– Точно. Я ведь восстановилась. – И замолчала.

Я искоса поглядывал на ее гибкие руки, шею и затылок и, чего уж там, гордился, что иду рядом. Вот бы кто из пацанов нас увидел. Тогда раздуют в группе, а я буду вяло отрицать: «Просто гуляли», а они не поверят. Тут я вспомнил про темно-болотный внедорожник, и энтузиазм пропал.

Облицованные плиткой фасады уродовали блямбы штукатурки. Дворами мы вышли к детскому садику, срезали напрямик по разрисованной классиками дорожке и направились вдоль сквера. Пахло скошенной травой и ее духами; мне нравились оба аромата.

– Ну? – сказала Настя. – Показывай марки специалисту.

Мы остановились у парапета, Настя сложила аккуратные, будто нарисованные, губки бантиком и протянула ладонь.

Я открыл конверт, передал Насте первый набор.

– Этнографическая серия, – сказала она, глядя на резвящихся монголов. – Стали печатать в восьмидесятых. А потом накрылся Союз.

– Их сейчас выпускают?

Она пожала плечами.

Бракованные марки я выудил последними. Две обычных и…

– Вот, еще заглавная.

Она звонко рассмеялась.

– Не заглавная, а почтовый или памятный блок. Филателистов побаловать… Ого!

– Что?

Я подступил ближе, наши локти коснулись, меня тряхануло током. Настя не заметила.

– Видишь номер? Номерные блоки выпускают ограниченными тиражами. А тут еще и брак – надпечатка Ильича поверх Шанджи-Туба…

– Шанжи кого?

– Шанджи-Туба, прародителя всех высших богов, в которых верят в Монголии. Такие марки на вес золота, если только… – Она не договорила, подняла на меня неприступные глаза. – Веришь в проклятия?

– А?

– В дурные вещи, которые притягивают зло?

– А что такое?

– Да ничего. Расслабься, Батагов. – Настя толкнула меня в бок, под кофточкой колыхнулись…

Я, дурак дураком, отвел взгляд, едва сдержавшись, чтоб не откашляться.

– Это все бредни коллекционеров или одного коллекционера, который привез мою маму из Хэнтэйского аймака, когда мне было три годика. Иногда, под этим делом, – Настя по-пацански щелкнула под подбородком, – он болтал о проклятых шууданских марках. Какой-то просвещенный лама заклинал уничтожить бракованный выпуск, но марки пошли по рукам загадочных филателистов.

– О как, – только и сказал я, глядя на почтовый блок с наигранным страхом.

Дурные марки? Что, правда?

– Прико-ольно. – Настя вернула марки, и мы пошли дальше. – Не доведи Пирата до инфаркта. Хочешь их продать?

– Даже не знаю, – уклончиво сказал я.

Мы свернули на Коммунистическую. Мимо промчался мопед.

– Не впадлу трахать ее после меня?! – прокричал сидящий за водителем подросток и загоготал.

– Уроды! – крикнула вслед Настя.

На секунду мне показалось, что у подростка два лица: второе, оскаленное, трехглазое, болталось на затылке, как живая маска. Поэтому я лишь оторопело проводил мопед взглядом.

В группе трепались о хахале Насти. Никто его не видел, только внедорожник цвета хаки с тонированными стеклами, в который после пар садилась Настя. Подкатывать к новенькой побаивались.

– А как работает проклятие? – спросил я, чтобы не молчать.

– Что-то вроде черной метки, если я правильно… извини. – Она достала телефон и ускорила шаг. Не хотела, чтобы я слышал.

Я поплелся следом, загипнотизированный вихляниями ее зада.

Проклятые марки. Смерть отца. «Ты ведь не серьезно об этом думаешь?» – спросил я себя. Нет, конечно…

Но фантомная тень не уходила, на душе было неприятно, тяжело.

Настя остановилась у центрального входа в парк. Чтобы не мешать, я присел на лавку неподалеку. Опустил голову, закрыл глаза…

– Батагов, я побегу, – тут же раздалось сверху. – А ты по аллее… знаешь, где в парке маркофилы собираются?

Я кивнул.

– Ладно, давай.

– Спасибо, – поблагодарил я, но не уверен, что она услышала.

Коллекционеры слетались по выходным в шахматно-шашечный клуб «Чайный домик». В хорошую погоду они облюбовывали длинную, на восемь шахматных досок, беседку и парапеты у одноэтажного здания с китайской крышей.

Настя оказалась права: Пирата я узнал сразу. С тем же успехом его могли называть Змей Плискин. Черная кожаная повязка на правом глазу была весьма красноречива.

Рубашка в красно-черную клетку, большая, полинялая. Подозрительный глаз, похожий на сруб ветки, под которым ленивцем болтался темный мешок. Пират беседовал с сутулым мужичком в очках, перевитых желтой изолентой. На столе лежали раскрытые альбомы.

Я направился прямиком к отчиму Насти. Других филателистов в беседке не было.

– Что-то конкретное интересует, молодой человек? – спросил Пират.

Он перевернул альбомный лист, бережно поправил кальку. Всю страницу занимали «Международные полеты в космос».

Мужичок в увечных очках засуетился и, подергивая мочку уха, засеменил к раскладному матерчатому столику под окнами «Чайного домика».

– Хочу кое-что показать.

– Валяйте, если мы говорим о марках, а не о разных штуках, что любят показывать больные ребята в плащах.

– О марках, – подтвердил я.

– Ну да, плаща на вас нет. – Он гаденько усмехнулся.

Я опустил сумку на лавку и откинул клапан. Взялся за край конверта с шуудановскими выпусками, но замер – взгляд сместился правее. Из трубы, играющей роль ножки скамейки, на меня смотрели осы. Три черно-желтых сгустка злобы. Они неподвижно сидели на набившемся в трубу мусоре, как матросы в марсовой корзине, и пялились на меня.

Ладони закололо от осознания не свершившейся, но еще реальной беды. Я ведь чуть было не опустил зад на трубу-логово. Вот была бы потеха. «Гражданин судья, а он не может сесть».

– Шо там? – спросил отчим Насти. – Птицы насрали?

Я осторожно взял сумку и переместился в торец стола, подальше от пристальных осиных глаз и подрагивающих в полумраке трубы жал.

Марки я вытряс на руку, не хотел, чтобы Пират увидел свой адрес на конверте. Это подождет.

– Так-так.

Отчим Насти поднес марки к носу.

Просмотренные он клал пинцетом на обложку закрытого кляссера. Смотрел – откладывал.

А потом он увидел почтовый блок с лукавым Ильичом поверх буддийского дядьки.

Сначала я подумал, что слышу шум в засорившейся вентиляционной трубе. Его издавало горло Пирата. Инфаркт он не заработал, но, судя по выражению лица, был близок к этому. И вовсе не из-за большой ценности марок.

– Ах-х-хр… кто… – вырвалось из забившейся гортани, будто воздух и слова стали твердыми.

Руки тряслись, отчим Насти рассыпал марки, отшатнулся, едва не упал с лавки, стал сгребать в матерчатую сумку альбомы. Лицо подергивалось. Он напоминал слепого. Перепуганного насмерть хрипящего слепого.

– Вам плохо?

Я шагнул к нему. Пират застонал, стек с лавки и стал отползать на четвереньках, волоча за собой сумку. На квадратной площадке с нарисованной краской шахматной доской он вскочил на ноги, поле е4, и припустил по аллее.

Я моргая смотрел ему вслед. Потом пересекся взглядом с очкастым нумизматом. Тот потупился и стал тоже сворачивать удочки. Испугался за компанию, от непонимания бегства товарища.

По столу были рассыпаны разноцветные хлопья. Большая часть марок лежала на альбоме, который Пират даже не пытался забрать, потому что на нем были… дурные марки.

Что делать?

Бежать, подсказывала трусливая часть моего «я».

На несколько мгновений я был с ней всецело согласен: собирался оставить марки, больше никогда к ним не притрагиваться (осы, они могут ужалить).

Повестись на такую чушь? Я рассмеялся. Словно кто-то открыл кран. Напряжение схлынуло, но оставило слизкий налет.

Я сгреб марки в конверт, сунул в сумку оставленный отчимом Насти альбом. На двери клуба висело объявление, предлагающее абонемент на месяц, прокат часов, шашек и шахмат. Я заглянул в окно. Через вертикальные жалюзи виднелись турнирные столы, на дальнем лежало что-то похожее на человеческий палец.

Я отошел от окна и нервно облизал губы.

Все, хватит. Пройдусь до дома пешком, проветрю голову.