Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри
И посмотрел на меня.
Знаю-знаю. Это всего лишь крикетный матч на школьном футбольном поле в последнюю субботу октября. Нас слишком мало, чтобы укомплектовать две команды. На трибунах почти никто не знает правил. «Минитмены Лонгфелло» уже рвутся захватить поле – им ведь без разницы, кто победит, а кто проиграет. И, может быть, все это ничего не значит.
Но, глядя, как Кребс стоит, держа биту, уставившись на меня, я увидел далеко-далеко за его спиной мальчишку, который набрал сырых веток, долго возился с костром и наконец-то разжег огонь как надо, а потом его костер отфутболили далеко в мокрые заросли. Ох, лучше бы капитан Джексон Джонатан Джонс этого не делал.
Как бы мне хотелось, чтобы он этого не делал, – тогда все было бы…
– Ну, как ты…?
– Не позволяй сшибать перекладины, – сказал я.
Кребс улыбнулся. Захохотал во весь голос. А потом заорал: «Эй, повнимательнее, Картер!», и Сингх отдал мяч Дженкинсу, и Кребс еще пару раз размахнулся на пробу, и Дженкинс приготовился к подаче, и так начался наш последний овер.
Кребс не облажался.
Кребс справляется и сам – ему не надо напоминать: «Будь повнимательнее!»
И как же это было красиво.
На нас смотрели толпы зрителей – кстати, те два старичка в белых свитерах смотрели весь матч стоя. Смотрел мистер Дельбанко. Смотрели «Минитмены Лонгфелло». Смотрели «Сетонские барсуки». Смотрели – и вели съемку – телевизионщики с «Ю-зет-зет-эн». И знаете, даже ветер, даже лютый ветер – не такой, как во время австралийской тропической грозы, но все-таки сильный – даже ветер угомонился, словно тоже хотел посмотреть.
Смотрел мистер Лайонел Кребс, новый директор по спортивной работе в нашем школьном округе.
На Карсона Кребса смотрели все, а он в тот день махал битой так красиво, так красиво, что любой крикетист обзавидуется.
И по нему было видно: он способен на все, что требуется от бетсмена.
Он отбивал мячи дальше Де Ла Пены – тот был кавером.
И выше головы Хоупвелла – тот был мид-оффом.
И выше головы Дженкинса – тот был мид-оном.
Как же это было красиво. Крозоска перестал хлопать в ладоши и просто смотрел. Даже «Британия» и то иногда аплодировала. Вот насколько это было красиво: как он прикидывал, где отскочит мяч, как он следил за мячом в оба, пока не отбивал, как вытягивалась его рука, как мяч ударялся о биту, как расплывалась в глазах его белая фигура – казалось, между калитками он не перебегает, а перелетает.
И я тоже перелетал.
Он отбивал мяч и кричал: «Дуй», и я, даже не глядя на мяч, смотрел только на Кребса и бросался бежать по его приказу. Мы снова и снова мчались навстречу друг другу, и я очень-очень старался поскорее добраться до его калитки и вернуться к своей, чтобы Кребс оставался лицом к боулеру. Он только один раз отбил мяч себе за спину, и знаете, что тогда случилось? Он смотрел на меня и выжидал, пока я не крикнул: «Дуй», и тогда мы побежали. А когда ему подали последний мяч, он перехватил его после высокого отскока, и вел, вел, вел, и отбил его через границу, и Дворецкий крикнул: «Отлично сыграно, молодой господин Кребс – четыре очка!», и вся «Индия» завопила как безумная – понимаете отчего? И трибуны тоже вопили как безумные, и «Минитмены Лонгфелло», и «Сетонские барсуки». А Крозоска снова захлопал в ладоши. И новый директор по спорту вместе с ним.
А Дворецкий стоял на позиции мид-филда и смотрел на нас, скрестив руки на своем внушительном животе, а когда мистер Дельбанко подошел к нему пожать руку, Дворецкий пожал руку Дельбанко, и тут все игроки «Индии» и «Британии» подбежали к Дворецкому, и, по-моему, мы были готовы посадить его к себе на плечи, вот только он, знаете ли, дородный. А потом нас обступили «Минитмены» и «Барсуки», и тут ветер очнулся, спикировал на нас с низких облаков и обдал студеным холодом. Но это было неважно.
Крикетная команда восьмого класса подхватила Кребса – он же намного легче Дворецкого – и… Догадайтесь, кого еще они подхватили? И нас обоих унесли с поля на плечах, и мы смеялись и махали битами, а когда мы дошли до беговой дорожки, пришлось идти сквозь толпу, и все кричали «Ура!» и отпускали шуточки про крикет, хотя настоящих крикетных шуток никто не знал, и кто-то сунул Кребсу флаг, но не тот, а британский, но Кребса это не смутило, он передал угол флага мне, сам взял флаг за другой угол, и флаг стал реять на холодном ветру, и Кребс сказал: – Эй, Картер! – и я посмотрел на него, а он сказал: – Наши перекладины устояли! – а восьмиклассники из радиорубки над трибунами попросили всех очистить беговую дорожку, потому что пора начинать футбольный матч, и это отняло много времени, но в конце концов мы очистили беговую дорожку, и на этом мы завершили свой крикетный матч.
Наши перекладины устояли.
Перекладины устояли.
Перекладины устояли!
А на следующий день Дворецкий уехал.
28
Достижения
Важные достижения бетсменов и боулеров следует приветствовать учтивыми, но не чересчур бурными аплодисментами. Для боулеров таким достижением могут быть пять или больше попаданий в калитки. Для бетсмена вехой могут стать пятьдесят очков за перебежки, или сто очков… или шестнадцать. Любые достижения – будь то достижения в крикете или в жизни вообще – заслуживают почестей.
Когда я был с отцом в Голубых горах, мы шагали по тропе, он впереди, я по пятам: я никогда не отставал. Мы видели, как наползают на долину австралийские тропические грозы, и видели, как небо очищается от туч, и видели, как эвкалиптовая голубая дымка пропитывает воздух. И все время было так сыро и так жарко, что простой смертный просто бы не выжил. И, если не считать охотничьих криков, и шороха змей, и треска крокодилов в кустах, и шума воды – «кап-кап» да «буль-буль», и окликов белых птиц в вышине, мы слышали только голоса друг друга.
В той долине в Голубых горах, когда отец видел что-нибудь, что ему хотелось показать мне, он говорил: «Картер» и тыкал пальцем. И больше ни слова. Только «Картер». И показывал на какое-нибудь растение или цветок так, словно это страшно важно, а я обычно даже не понимал, на что мне полагается смотреть. Но голос у отца был такой, словно он говорил мне: «Я рад, что ты здесь со мной и можешь это увидеть».
По-моему, он пытался сказать именно это.
Даже если… Короче, по-моему, именно это он и пытался сказать.
Дворецкого не было почти месяц. Точнее, как бы сказал он сам, «четыре недели».
Мама взяла все под контроль со сноровкой настоящего боулера. Распределила задачи в команде, и когда она подавала нам мячи – то есть раздавала задания, – мы слушали внимательно. И ловили – как мяч – каждое слово.
Готовили мы по очереди. Вечерами – сегодня я с сестрами, завтра мама, послезавтра опять мы. Неда выгуливал в основном я, но иногда Энни, в свободное от клуба робототехники и занятий музыкой время. В Мэрисвиллской публичной библиотеке открылась выставка офортов Рембрандта, и я свозил туда Энни на Баклажане. Рембрандт ей понравился больше, чем Тёрнер. Эмили и Шарли стали ходить в балетную студию мадам Ришелье – туда их возила мама на бентли. А по вечерам приезжала за мной к школе, когда я стал совершать пробежки вместе с Кребсом и его отцом: мистер Кребс, знаете ли, сказал, что должен привести себя в форму. Мистер Кребс сказал, что у меня есть задатки бегуна на дистанцию «одна миля». Его сын тоже так думает. Он сказал: – Пожалуй, займись и этим повнимательнее.
Поздно вечером, когда Эмили и Шарли уже спали, мы с Энни, доделав домашку, присаживались рядом с мамой, держали на руках Мишку Мо и разговаривали о Карриэре – и иногда даже без слез.
А потом однажды в субботу – а это был один из тех невероятных дней в конце ноября, когда осень словно бы отказывается уходить и свет становится темно-янтарным, – в дверь позвонили. Смотрю, а на крыльце стоит Дворецкий. Мама и сестры недавно ушли – решили прогуляться пешком в библиотеку и взять единственную книжку Э. Несбит, которую Эмили и Шарли пока не читали, – но я был дома. И Нед тоже. И Нед от волнения сделал то, что делает в таких ситуациях непременно.
– Где вы были? – спросил я.
– Вы с Карсоном Кребсом великолепно играли вместе, – сказал он.
– Что-что?
– Далеко не всякий крикетист быстро понимает, как важна эта взаимозависимость игроков. Мало кто из крикетистов находит в ней радость. И совсем уж немногие приходят к мысли, что именно взаимовыручка делает нас людьми. Вы принимали обдуманные решения, молодой господин Картер, и помнили, кто вы.
– Я помнил, что я джентльмен?
– Именно. Биты и мячи все еще лежат в багажнике бентли?
– Да.
– Желаете сесть за руль?
Я привез нас к школе Лонгфелло и припарковался, а Дворецкий открыл багажник Баклажана, и мы вместе достали все необходимое. Установили сетку, забили столбики в грунт, положили сверху перекладины.
– Защищайте свою калитку до последнего вздоха, молодой господин Картер.
– Так где же вы были?
Дворецкий помедлил с крикетным мячом в руке.
– Я задаю прямой вопрос, – сказал я.
Дворецкий подбросил мяч.
– В Бамберге.
– В Бамберге? Название как из мультика.
– В Бамберге служит ваш отец, молодой господин Картер.
Долгая пауза – но нет, никакого визгливого ора сверху.
– Вы ездили повидаться с моим отцом?
– Вот видите – чтение книг сэра Артура Конан Дойла развивает дедуктивные способности.
– И что вы ему сказали?
– Я перечислил отличительные признаки… как бы лучше выразиться… неджентльменского поведения, когда кто-то ожидает, что все остальные должны безропотно страдать от капризов мужской линии семьи. А потом я рассказал ему о его сыне, и о том, как он ведет себя с сестрами и служит опорой для матушки, и о его благородстве в самом благородном виде спорта. И я сказал ему, что вернусь в Мэрисвилл, чтобы лицезреть возрождение подлинного джентльменства.
– Он поступил с нами по-свински.
– Знаю.
– В смысле, совершенно по-свински.
Дворецкий кивнул.
– А где еще вы были?
Дворецкий снова помедлил. И сказал:
– Я также побывал в Лондоне.
– О, – сказал я. – Лондон – это круто.
– Говоря вашим языком, – сказал Дворецкий.
Я пару раз взмахнул битой.
– Наверное, он больше никогда не вернется домой. Мне так кажется.
– Может статься, не вернется, – сказал Дворецкий.
– И что нам тогда делать?
– Прожить жизнь – дело нелегкое, молодой господин Картер. Если так и произойдет, вы должны обдуманно выбрать линию поведения. Вы можете вести себя либо как джентльмен, либо как варвар.
– Одно из двух? И никаких других вариантов?
– Других вариантов нет, – сказал Дворецкий. – Либо – либо. А теперь позвольте-ка…
Он вскинул руку с мячом, а я невысоко замахнулся битой, не сгибая рук.
В Мэрисвилле, штат Нью-Йорк, на холодном ноябрьском закате темно-янтарный свет постепенно гаснет. На темно-зеленые лужайки наползает тень. Деревья затемнены, но ты узнаешь их по очертаниям, и дубы потряхивают листьями, напоминая тебе, что отказываются с ними расставаться, а это лишь слабаки-клены облетели. Выше тянутся по небу желтые, алые и золотые полосы, а еще выше выглядывают из темноты первые звезды, и повсюду тишина и спокойствие.
Тем ранним вечером я отбивал крикетные мячи высоко в золотое небо, один за другим, совсем как Вирендер Севаг.
Возможно, я набрал сотню очков – целое столетие.
А потом Дворецкий сел за руль и отвез меня домой, и мы ехали молча, а когда свернули в ворота, я вылез из Баклажана и сказал:
– Это мой отец пригласил вас приехать в Бамберг, правда?
Дворецкий посмотрел на меня.
– Он знал, что, согласно завещанию вашего деда, я имею свободу выбора.
– И он предложил вам остаться у него.
– Да, предложил.
– У него, Макса и матери Макса.
– Да.
– Но вы поехали в Лондон?
– Да.
– Но зачем?
– Я поехал в Лондон, чтобы распорядиться своим имуществом.
И вдруг раздался звонкий восторженный визг – в три горла. От такого визга планета может с перепугу перестать вращаться. Девочки вернулись из библиотеки, увидели перед домом Дворецкого и бросились к нам.
Но, пока они бежали, Дворецкий наклонился ко мне.
– Молодой господин Картер, мой дом – там, где вы.
Той ночью я плакал, плакал, плакал. О Карриэре – он столько всего упустил в жизни. И о маме – сколько всего она упустила в жизни. И об отце – сколько всего он упустит.
И о себе.
А потом я сделал выбор.
И отправил имейл, где было много прекрасных выразительных описаний с глубоким подтекстом, – хотя это было прощальное письмо.
29
Носовой конец
Кончик крикетной биты называют «носовым концом». Его изготавливают из непропитанной древесины. Владелец биты должен внимательно следить за этой деталью – от сырости она может испортиться.
Дворецкий говорит: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».
Я Картер Джонатан Джонс. Я живу в Мэрисвилле, штат Нью-Йорк. Я сын Кэролайн Саманты Джонс и Джексона Джонатана Джонса. Я навеки останусь их сыном.
Я брат Энн Элизабет Джонс, Эмили Хоуп Джонс, Карриэра Бронсона Джонса и Шарлотты Дойл Джонс. Я навеки останусь их братом.
А еще у нас есть Нед. Это наша такса.
Мистер Август Пол Боулз-Фицпатрик – наш дворецкий. Больше чем дворецкий.
Я проучился полгода в шестом классе. Надеюсь, второе полугодие будет легче первого.
Мистер Боулз-Фицпатрик говорит, что я джентльмен. Я постараюсь быть джентльменом.
Сейчас я лечу в самолете. Рядом со мной сидит мистер Боулз-Фицпатрик. Он спит, и это неудивительно, потому что мы летим уже семь часов, а остается еще два, а столько времени смотреть фильм за фильмом – это просто невозможно.
Когда Дворецкий объявил нам, что в завещании деда выделены средства на обширную программу путешествий, он спросил, куда бы нам хотелось поехать на Рождество, и мы ответили.
Итак, мы все вместе летим в Италию.
В моем кармане лежит зеленый шарик Карриэра. Я всегда буду носить его в кармане.
В моем рюкзаке лежит берет капитана Джексона Джонатана Джонса. Его мне отдал Дворецкий прямо перед отъездом.
– Вам захочется взять это с собой, – сказал он.
И оказался прав.
С той стороны прохода сидят мама, Энни, Шарли и Эмили. Они тоже спят. Энни едет в Рим на конкурс по робототехнике, а заодно хочет высидеть с начала до конца настоящую итальянскую оперу в настоящем итальянском оперном театре.
– Это было бы чудесно, – сказал Дворецкий.
Я приставил ко рту палец и изобразил, будто делаю то, что часто делает Нед, – но, наверное, все равно пойду с Энни. Шарли хочет увидеть настоящий итальянский балет. Надеюсь, в Италии балет не любят. А Эмили хочет целый день кататься по Венеции на гондоле и грести сама. Это еще туда-сюда.
Мама хочет увидеть Сикстинскую капеллу. Отец Джаррет раздобыл ей какие-то особые билеты, и, когда она зашла за ними в церковь Святого Михаила, у них был долгий разговор. Очень долгий разговор. Когда они все обговорили, мама стала штатным секретарем прихода в церкви Святого Михаила.
Угадайте, куда мы снова ходим на службы по воскресеньям.
Дворецкий ходит с нами. Наша церковь нравится ему своей архитектурой. Ее центральный неф, сказал он, делает честь американскому архитектору, который ее спроектировал.
А чем хочу заняться в Италии я?
Во-первых, каждый вечер есть пиццу.
Лучше вообразите сами, как Дворецкий отозвался об этой идее.
Но во-вторых – забраться высоко в горы на севере Италии. Дворецкий тоже пойдет со мной в горы, хотя – вы, верно, помните – он слегка дородный.
Сейчас зима, и до самых вершин нам не добраться. Но мы сможем взбираться по тропам, уводящим все выше и выше, и лес вокруг будет редеть, редеть, редеть, и, наконец, мы окажемся там, где растут только хвойные. Деревья будут тянуться к небу ветками в пухлых снежных перчатках, и воздух будет становиться все холоднее и холоднее, и все тише и тише, и мы пройдем мимо длинных сосулек, свисающих с голых скал, и под нашими ботинками захрустит снег, и солнце, отражаясь от снегов и льдов, будет светить так ярко, что даже зимой нам понадобятся темные очки.
Высоко в горах северной Италии воздух будет голубым – пусть, может быть, и не таким, как в эвкалиптовых лесах Австралии, а их я уже видел и знаю, какого оттенка тамошний воздух. Тут он тоже будет голубым, но по-другому. По-своему.
Дворецкий говорит, что на свете много разных мест с голубым воздухом, и везде оттенки разные.
Глазомер у меня уже выработался.
Я отыщу все эти места.
Читать бесплатно другие книги:
