Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри
Прошла целая минута.
– И аквамариновый, – сказала Эмили.
– Вы же понимаете, молодой господин Картер, что разногласия необязательно должны сопровождаться ссорой, – сказал Дворецкий.
– В шестом классе очень даже сопровождаются.
– Стиль поведения, который закладывается в ранние…
– Мистер Боулз-Фицпатрик, мне сейчас совершенно ни к чему про это слушать.
Остаток дороги мы проехали молча, и только Шарли спросила:
– А почему все такие злые?
– Сердитые, – сказал Дворецкий. – «Злой» – негативная черта характера.
– А-а, – сказала Шарли.
– И вишневый, – сказала Эмили.
А я не сказал ничего.
Я был зол.
В то утро в Голубых горах в Австралии, когда я проснулся раньше отца, мне очень-очень хотелось разжечь костер и самому приготовить завтрак. Дождь перестал, но все вокруг было мокро – весь лес от земли до верхушек эвкалиптов. Деревья почернели от сырости, под ногами грязь, а если покрепче вдавить кроссовку, след наполнится водой. Со всех веток капало. С нашей палатки капли воды осыпались, как порвавшиеся бусы. И капель шумела почти так же громко, как бурная речка, у которой мы разбили лагерь; вода в речке стояла высоко – или, может, всегда так высоко стоит. Если бы я захотел разбудить отца, мне пришлось бы перекричать все эти «кап-кап», «буль-буль», «хлюп-хлюп» и прочий плеск.
Дрова, запасенные с вечера, вымокли – хоть выжимай их, как простыни. Я покопался в пепле вчерашнего костра – там оставались лишь два хлипких уголька, тускло мигавших в луже. Они доживали последние минуты, и мои сырые дрова их бы не спасли. Тогда я углубился в высокие травяные заросли – наломать с деревьев засохших веток: может, получше сгодятся. И оказался прав. Набрал пару охапок, а потом еще несколько, а потом снял футболку и сложил ветки в нее – все равно она меня не особо согревала, потому что с деревьев на меня лилась вода и футболка промокла насквозь. На обратном пути каждый огромный лист – а их там хватало – нарочно выгибался, чтобы обдать мне спину холодной водой, а со спины вода стекала под джинсы и попадала в кроссовки.
Я притащил эти не самые отсыревшие ветки в лагерь. Один уголек не дотянул до моего возвращения, но второй еще сопротивлялся. Я выбрал ветки потоньше и посуше, положил на живучий уголек крест-накрест и подул, осторожно-осторожно. Уголек вспыхнул, пожелтел, и несколько юрких искр перепрыгнули на ветки. По-моему, даже легкий дымок пошел.
Я снова осторожно подул.
Уголек зашипел.
Я подул снова.
Пламя горело ровно. Стало бледно-желтым.
Я подул еще раз.
Ветки затрещали, затихли и затрещали опять, и на двух ветках появилось пламя. И снова резкий треск, и снова полетели искры, и еще две ветки загорелись.
И тут я заметил, что рядом стоит мой отец.
Совершенно сухой. Как будто вода боится с ним связываться.
– От такого костра нам будет мало толку, – сказал он.
Опустился на колени, выкинул все ветки с костровища. И стал заново разжигать костер.
Мы не разговаривали. В основном я слушал визгливую ругань птиц над головой, и шум воды отовсюду, и вой ветра в верхушках эвкалиптов.
Вечером того дня, когда я сделал доклад о Декларации независимости, мама снова пошла в церковь Святого Михаила.
– Отец Джаррет попросил ее посмотреть на кое-какие статьи бюджета на следующий календарный год, – сказал Дворецкий.
– До нового года еще почти три месяца.
– Значит, времени в обрез. Не могу ли я чем-то помочь вам с домашними заданиями?
– У меня только обществоведение, – сказал я.
– В таком случае, возможно…
– По обществоведению вы мне и так замечательно помогли.
– Молодой господин Картер, я подал вам несколько новых идей для размышления, но, очевидно, эти идеи новы и для многих ваших одноклассников.
– Да они даже размышлять не стали.
– Следовательно, перед вами стоит занятная дилемма, с которой вы будете сталкиваться часто, если предпочтете поступать принципиально и браться за нелегкие задачи. Что лучше – размышлять над всеми идеями, самостоятельно решать, какие идеи представляются вам самыми мудрыми и благородными, говорить что думаешь? Или, напротив, лучше идти проторенным путем и смиренно подлаживаться под конформизм большинства?
– А что это вообще значит – «смиренно подлаживаться под конформизм большинства»?
– Полагаю, вы и сами знаете, – сказал Дворецкий.
Я уставился на него.
– Вот этого я, по-моему, и хочу от жизни.
– Ни в коем случае, – сказал Дворецкий. – Такой выбор сделал бы человек, застрявший в шестом классе.
– Это же я. Я застрял в шестом классе.
– Молодой господин Картер, вы сейчас в шестом классе учитесь. Вам необязательно в нем застревать.
– Похоже на гугли, – сказал я.
– Нимало. Простые подачи без подвоха. От вас требуется только махать битой.
– Мой отец не вернется домой.
Не знаю, как вышло, что я сказал об этом Дворецкому. Просто с языка сорвалось. Не знаю как. Сорвалось, и все.
Правда-правда, сам не знаю, как это могло получиться.
Дворецкий посмотрел на меня, в сторону, снова на меня.
– Молодой господин Картер, – сказал он. Почти шепотом.
Сделал вторую попытку:
– Молодой господин Картер, я…
– Он не вернется домой. Он хочет жить в Германии.
Прошло много времени.
– Может быть, это из-за нас.
Прошло еще много времени.
– Не самая простая подача, – сказал я.
– Да, – сказал Дворецкий. – Подача очень непростая.
– И как же мне все уладить?
– Принимать обдуманные решения и помнить, кто вы.
– Не допускать, чтобы мне сшибли перекладины? Как-то так?
– Совершенно верно. Молодой господин Картер, все, что произошло, произошло не из-за вас.
Долгое молчание. Оно тянулось. Тянулось. Тянулось долго.
– А как мне проверить, что это не из-за меня? – спросил я.
– Картер, – сказал Дворецкий, – если я говорю, что вы ни при чем, значит, так и есть. Кстати, я кое-что для вас припас.
Он сходил на первый этаж и вернулся с книгой.
– Сэр Артур Конан Дойл. «Полное собрание рассказов о Шерлоке Холмсе».
– Я смотрел фильм, – сказал я.
– Следовательно, вам только предстоит узнать, каким был великий детектив по замыслу самого сэра Артура. Рекомендую начать с «Пестрой ленты». Прошу обратить внимание на главную мысль: опыт, мудрость и верность правилам хорошего тона всё превозмогают.
– Опять какие-то незнакомые слова.
– Полагаю, вы их знаете, – сказал Дворецкий. – Строго говоря, я подозреваю, что вы знаете их лучше, чем вам кажется.
Я посмотрел на Дворецкого, и у меня появилась надежда, что Кребс и Дворецкий все-таки правы. И кое-что все-таки можно уладить.
А вот как уладить, я все равно не знал.
18
Перебежки между калитками
За перебежку присуждается очко, если бетсмены, добежав до кризов перед противоположными калитками, касаются битами или какой-то частью своего тела полоски земли за чертой криза. После успешной перебежки бетсмен, стоящий перед своей калиткой лицом к боулеру, продолжает отбивать мячи и набирать очки за перебежки, пока его не выведут из игры.
Следующие несколько дней в школе я пытался не допускать, чтобы мне сшибли перекладины.
Нелегко быть тори – а между прочим, всем давно пора бы знать, что американец просто не может быть тори. Но до шестого класса школы Лонгфелло эта новость, похоже, до сих пор не добралась.
Сами посудите, каково: в начале дня ты собираешься, как обычно, произнести Клятву верности флагу, встаешь со своего места – а Патти Троубридж спрашивает: «Миссис Хокнет, а разве тем, кто не признает Декларацию независимости, разрешено вставать и клясться флагу?» Вам бы это понравилось?
А знаете что… Пожалуй, мне было даже немножко приятно стоять у доски перед одноклассниками Эмили и слышать, как она объявляет меня своим «Человеком недели». И было приятно отвечать на вопросы второклассников: сколько мне лет, какая у меня любимая телепередача (я ответил, что «Ас Роботроид и рейнджеры-роботроиды», потому что… ну, в общем, потому что…), кем я хочу стать, когда вырасту, знаком ли я с какими-нибудь знаменитостями, знаю ли я, что Сара Биксби думает, что я красивый… На этом вопросе процесс застопорился, потому что Сара Биксби залилась краской и выбежала из класса, а учительнице пришлось ее догонять.
Быть «Человеком недели» для Эмили, пожалуй, все-таки приятно.
Никогда бы раньше не подумал, но это правда приятно.
Наступила середина октября, и деревья сбросили почти все листья, и крикетные тренировки скоро придется прекратить. Дворецкий сказал, что надо попытаться провести хотя бы один матч, пусть нас и слишком мало, чтобы укомплектовать две команды, так что матч будет не вполне отвечать традициям.
Он назначил его на последнюю субботу октября, спозаранку, потому что в десять должен был начаться футбольный матч «Минитменов» – нашей школьной команды.
Кребс будет капитаном команды «Индия». А Сингх – капитаном команды «Британия». Дворецкий твердил нам: «Джентльмены, мы играем главным образом ради удовольствия», но Кребс никогда в жизни никому не проигрывал, а Сингх говорил, что команда «Британия» заставит Кребса познать горечь поражений, и Кребс стал расхаживать по школе с битой Сачина Тендулкара, а мама Сингха раздала всем свитшоты команды «Британия» – с британским флагом на спине и геральдическими львами на груди. Ну это же курам на смех, нет? С геральдическими львами!
И, к вашему сведению, ни один шестиклассник не называл Сингха или кого угодно из команды «Британия» словом «тори». Наверное потому, что шестиклассник, если только ему жизнь дорога, называет восьмиклассников только «восьмиклассниками».
В день, когда «Британия» пришла в школу в свитшотах с собственными эмблемами, Кребс велел всей команде «Индия» на следующее утро принести ему наши худи с эмблемой школы Лонгфелло. И мы принесли. Еще через день он раздал нам худи. Теперь на них сзади красовались имена:
Сачин Тендулкар
Сунил Гаваскар
Капил Дев
Анил Кумблe
Вирендер Севаг[30]
Кребс был Сачин Тендулкар. А я – Вирендер Севаг.
– Кто такой Вирендер Севаг? – спросил я.
Кребс посмотрел на меня как на дурака-шестиклассника.
– 2004 год? Матч Индии с Пакистаном? Первый индийский крикетист, набравший больше трехсот очков? Анил Кумбле подавал крученые мячи? Ну?
– Ах да, – сказал я. – Что-то припоминаю. 2004 год. Меня еще и в проекте не было.
Кребс засмеялся:
– Ну ладно. Просто в Нью-Дели к этому иначе относятся.
– Да, наверное, чуть-чуть иначе.
– Но я, по крайней мере, не объявлял всему классу, что я против Американской революции.
– Я не против Американской революции.
– Значит, Бенедикт Арнольд поступил правильно?
Объяснять было бессмысленно. Так что я надел худи, и вся команда «Индия» надела худи, и мы пошли тренироваться. И, хотя Сачин Тендулкар набрал примерно тридцать пять очков, Вирендер Севаг в тот день тоже показал себя неплохо.
Ни разу не допустил, чтобы перекладины сшибли.
Вернувшись домой, я выгулял Неда вокруг квартала вместе с мамой – а она еще никогда не выгуливала Неда вокруг квартала. Ни разу в жизни. С азалий Кечумов осыпались все лепестки. Рододендроны Бриггсов переоделись на зиму – из просто зеленых стали темно-зелеными. На падубе Роккаслов было полно красных ягод. А петунии Кертджи засохли – все до одной. Мама наклонилась, потрогала последние бурые листья.
– Ты помнишь, как в 2004 году Виренгер Севаг набрал больше трехсот очков за один тестовый матч? – спросил я.
Мама посмотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.
– Я должна это помнить?
– Первый индийский крикетист, которому это удалось. Триста очков. За один тестовый матч.
Мы шли и шли, пока Нед не остановился у ворот Билли Кольта.
– Обрадовался, наверное, твой мистер Севаг.
– Индия обыграла Пакистан, так что, думаю, обрадовалась вся команда.
– Повезло им, – сказала мама.
По-моему, вообще-то ей было все равно.
– Картер, – сказала она.
Нед сделал свои дела. Я увидел, что из окна выглядывает Билли Кольт, и помахал ему рукой. Он играл за «Британию», и потому мне было приятно, что Нед сделал свои дела именно здесь. Правда, Нед в любом случае сделал бы свои дела именно здесь, даже если бы Билли Кольт играл за «Индию», но теперь мне почему-то казалось, что так Билли Кольту и надо.
– Картер, – сказала мама, – как у тебя настроение после того, как…
Нед рвался с поводка. Ему не терпелось двинуться дальше.
– После того, как…
– Нормально, – сказал я.
Мы подошли к лилейникам у другого столба. И Нед с ними расправился. Просто удивительно для такой мелкой таксы – расправился со столькими лилейниками.
– Нормально, – повторила за мной мама.
– Ты рада, что Дворецкий здесь? – спросил я.
Она кивнула.
– Пол появился в самый подходящий момент, правда?
Она назвала его «Пол». Ничего себе! «Пол».
– Он был бы нам очень полезен и во время прошлых командировок, – сказала мама.
Я кивнул.
– Но он как будто знал, когда он станет нам всего нужнее, – сказала она.
Я уставился на нее.
– Когда он станет нам всего нужнее, – повторил я.
Она кивнула.
– А что, Нед всегда так безобразничает в лилейниках?
И тут меня осенило.
В тот вечер после ужина я вытирал посуду, вымытую Дворецким. Без пиджака его видели, только когда он мыл посуду – ну и еще когда играл в крикет. Рукава белой рубашки засучены до локтей, запонки лежат на подоконнике. Жилетка по-прежнему застегнута на все пуговицы, а галстук, как всегда, в полном порядке.
– Вы всегда ходите в жилетке? – спросил я.
– В жилете, – сказал он. – Да, всегда.
– Вы знаете, кто такой Вирендер Севаг?
– Знаю ли я, кто такой Вирендер Севаг? – переспросил Дворецкий. – Молодой господин Картер, это равносильно вопросу, знаю ли я, кто такой Дональд Брэдмен[31].
Я вытер сковородку. На ужин были сосиски по-английски – поджаренные с картофельным пюре, и отскрести сковородку оказалось ой как непросто.
– Ну, значит, знаете.
– В 2004 году он набрал триста девять очков в матче против Пакистана – одно из величайших достижений, которые я имел честь видеть собственными глазами.
– Вы были на матче?
– Я был на тестовом матче, молодой господин Картер.
– В команде «Индия» я – Вирендер Севаг, – сказал я.
– Этому высокому стандарту нелегко соответствовать. Пожалуй, мы попозже высушим сковороду на горелке. Не могли бы вы переключиться на столовые приборы?
– Так почему же вы приехали к нам именно сейчас?
Дворецкий посмотрел на меня. Его руки все еще что-то нашаривали под водой в мойке.
– Молодой господин Картер, вы отличаетесь манерой задавать неожиданные вопросы в неожиданный момент, – сказал он.
– Потому что вы знали, что он не вернется?
Дворецкий глубже погрузил руки в мойку. Искал, что бы такое еще вымыть – и уйти от ответа.
– Это не гугли, – сказал я. – Простая подача без подвохов.
– Молодой господин Картер, – сказал он, – чтобы ответить на этот вопрос, пришлось бы… мне самому не верится, что я вот-вот произнесу это слово, но все другие кажутся слишком тусклыми… пришлось бы кое-что слить.
– Слить? Про кого?
– О ком. И для ответа на этот вопрос тоже пришлось бы кое-что слить.
– Когда вы узнали, что мой отец не вернется домой?
Дворецкий промолчал. Нашел в мойке два ножа и вымыл их. Передал мне.
– А знаете, – сказал я, – вы уже кое-что слили. Лучше скажите мне все как есть.
– Значит, вы хотите, чтобы я их сдал? – Лицо Дворецкого вдруг исказилось от ужаса. – Я только что произнес слово «сдал»?
Я кивнул.
– Таковы последствия жизни в Америке.
– Да ладно, это ерунда, – сказал я.
– Нет, это совершенно не «ерунда». – Дворецкий вытащил пробку из слива мойки, уставился на утекающую воду. Застегнул манжеты рубашки, надел пиджак. – Молодой господин Картер, – сказал он, – Дональд Брэдмен был выдающимся бетсменом, возможно, величайшим бетсменом в истории. Однако в качестве боулера он иногда выполнял короткие подачи[32] к ножному столбику, а некоторые считают это подлой и недостойной тактикой, как вы прекрасно знаете.
– Угу, – сказал я.
– Даже хороший и порядочный человек порой может опускаться до низких поступков.
– Что это значит?
– Это значит, что я определенно слил уже предостаточно. Полагаю, вас ждут домашние задания по математике?
– Значит, у него теперь новая женщина.
Дворецкий смолчал.
– Новая семейка?
– «Семейка» – это просторечие.
– Новая семья?
Дворецкий смолчал.
– Там, в этой дурацкой Германии?
Дворецкий еще раз заглянул в мойку. Нашел еще один нож, ополоснул. Передал мне, и я вытер нож полотенцем.
– А мама знает?
– Молодой господин Картер, у вашей матушки проницательный ум, а также сильный характер и любящее сердце. Что бы она ни знала, она держит это в себе.
– Как он мог найти себе новую семью?
– Как можно выполнять короткие подачи к ножному столбику?
– Это разные вещи.
– Да. Разные, – сказал Дворецкий.
– Так почему же вы не сказали мне раньше?
Дворецкий вымыл мойку.
– Правила хорошего тона, – заключил он. – Что ж, думаю, на сегодня хватит.
Я повесил полотенце на гвоздь. И сказал:
– Иногда вы хуже геморроя.
– Таков один из моих многочисленных талантов, – ответил Дворецкий.
19
Йоркер
Йоркер – заковыристая подача. Боулер выполняет длинную подачу в сторону бетсмена, рассчитывая, что мяч после отскока пройдет под битой и поразит калитку.
Новость про крикетный матч разнеслась по всей школе Лонгфелло. Не знать было невозможно: входишь в вестибюль – а с лестничных перил свисает здоровенный британский флаг, а рядом с ним красно-синий транспарант с геральдическим львом – ну вот, опять львы – и надписью «ПРАВЬ, БРИТАНИЯ, МОРЯМИ».
Пока я стоял и смотрел, как флаг развевается на сквозняке – а сквозняк был оттого, что ученики входили в школу толпами, – ко мне подошел сзади Райан Мур. И сказал:
– Что, тори, любуешься?
Я посмотрел на него.
– Слушай, ты никогда не задумывался, каково было бы говорить о том, в чем ты хоть немножко понимаешь?
– Тори, – сказал он и пошел дальше.
Читать бесплатно другие книги:
