Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри

13

Столбики

«Столбиками» называются три колышка, на которые сверху кладут перекладины. Столбики забивают в грунт на обоих концах питча. Дело бетсмена – защищать их, дело боулера – попасть в них мячом.

Мой брат Карриэр был маленький, как жук, и такой же проворный. В нашей семье только он любил играть в шарики, но я все равно с ним играл и все выигранные шарики всегда отдавал ему обратно, особенно зеленые и синие битки, потому что они были его любимые – особенно зеленый. Плавал он по-собачьи – да и то как самый неуклюжий щенок, и в бассейне спасатели наблюдали за ним, привстав со стульев. Он был смешливый. Любил сидеть, подогнув ноги. Читал книжки про Капитана Подштанника[19]. Каждую субботу по утрам мы с ним вдвоем смотрели повторы «Аса Роботроида и рейнджеров-роботроидов» – и мне было наплевать, что я посмотрел все серии еще в его возрасте и даже тогда они казались мне слегка туповатыми. Он не ел желтые «Эм-энд-Эмс». Не ел пиццу, если в нее попал хоть грамм пепперони. Любил бегать наперегонки с Недом от гаража до ворот.

А еще любил бегать со мной наперегонки по лестнице, но я так ни разу и не пропустил его вперед.

А теперь жалею. Надо было хоть разок ему поддаться.

Когда Карриэру было шесть лет, он умер. Теперь он учился бы в третьем классе, на класс младше Шарли и на класс старше Эмили.

Однажды – дело было в воскресенье, мы только-только вернулись из церкви Святого Михаила – у него начался жар. Мама подумала, что он слишком много бегал с другими малышами в детском центре при школе. «Через день-два все пройдет». Отправила его поиграть во двор со мной и Недом. Играть ему как-то не хотелось. На дорожке Нед его обогнал.

В тот день он, как всегда, продул мне в шарики. А когда я хотел вернуть ему зеленый биток, его любимый, он сказал: «Оставь себе». И еще сказал: «Ты выиграл его по-честному». И еще сказал: «Никогда его не теряй».

И улегся спать.

Я подумал: ничего, завтра опять поиграем, и я подстрою, чтобы он выиграл у меня зеленый биток.

Но через день-два жар у Карриэра не прошел.

Мама позвонила отцу – он и тогда был в заграничной командировке. Сказала, что он нужен ей дома. Он нужен дома всем нам. Срочно.

Он сказал, что сегодня же вылетает, но мы ждали и ждали, и Карриэр спрашивал: «Когда приедет папа?», и мы говорили ему: «Скоро. Не успеешь оглянуться. Со дня на день. Наверное, завтра».

Но он приехал, когда было уже поздно.

С тех пор мы не ходим в церковь Святого Михаила. Мама сказала дамам из комитета, который организует поминки, что не придет. А отцу Джаррету сказала, что помощь психолога ей не нужна, но все равно большое спасибо. И никакая литература про то, как преодолеть горе, ей не нужна. А их молитвы…

Отец пробыл дома десять дней и отбыл обратно к месту командировки.

Отец Джаррет звонил нам примерно два раза в неделю. Звонил, пока мама не перестала подходить к телефону. Сама она ему никогда не звонила. А через два месяца попросила отца Джаррета больше не звонить, и он послушался.

И вот каково мне было, когда Карриэр умер, – как будто бьют по заду, в живот и по лицу одновременно. Каждое утро я просыпался и в первую минуту не помнил, что случилось, но ощущение, что меня бьют по заду, в живот и по лицу, никуда не девалось. Просто иногда я целую минуту не мог припомнить, в чем причина.

А потом припоминал.

И, чтоб вы знали, когда носишь в себе такое, никогда не знаешь, как сложится твой день. Иногда день проходит более-менее ровно. А иногда попадется на глаза какой-нибудь пустяк вроде желтого драже «Эм-энд-Эмс», или Нед, трусящий в сторону ворот, или по улице пройдет какой-нибудь малыш, ровесник Карриэра (а Карриэру навеки шесть лет), и в руке у малыша книжка «Капитан Подштанник», или мама, рыдая, сидит на краю кровати с Мишкой Мо в руках – и всё: до позднего вечера такое ощущение, словно тебя бьют по заду, в живот и по лицу одновременно. И в голове вопрос: неужели так теперь будет всегда?

Наверное, да.

А теперь отец наконец-то прислал имейл. Дурацкий имейл. Дурацкий имейл маме.

Дурацкий, дурацкий, сто тысяч раз дурацкий.

Он кое-кого себе нашел.

Интересно, а Дворецкий про это знает?

14

Сайд-аут

«Сайд» – то же самое, что «команда». «Сайд-аут» – момент матча, когда все бетсмены в команде, за исключением одного человека, приняли участие в игре, а затем были выведены из игры. После сайд-аута команды меняются местами.

Дворецкий согласился стать нашим тренером: когда я заговорил с ним об этом, он сказал, что Карсон Кребс уже поставил этот вопрос и он по здравом размышлении собирается принять его предложение. Итак, в следующую субботу Дворецкий, весь в белом, – надо сказать, смотрелся он великолепно – решил начать тренировку с практической демонстрации своих навыков. Сказал, что будет отбивать, а мы – подавать. Мы выстроимся в колонну по одному у питча и будем подавать мячи поочередно, как можно быстрее. И не жалея сил.

Он не пропустил ни одного мяча. Ни одного. Ни один мяч не попал в столбики. Ни один мяч не сшиб перекладины. Даже когда Карсон Кребс и Майкл Челл подали два мяча одновременно.

Дворецкий выставил свою биту на пути обоих мячей и отразил оба одновременно – послал в сторону слипов.

Обалденное зрелище.

Когда Челл сказал, что мог бы отбивать ничуть не хуже, Дворецкий посмотрел на него, как бы скосив глаза.

– У вас большой опыт на позиции бетсмена, молодой господин Челл?

Челл замялся.

– Некоторый опыт? – спросил Дворецкий.

Челл все еще мялся.

– Хотя бы минимальный? – спросил Дворецкий.

– Да разве это сложно? – спросил Челл.

Дворецкий окаменел.

– Ну, в смысле, вы отбиваете, – сказал Челл, – а вы же…

– Как вы намерены охарактеризовать меня? – спросил Дворецкий. – Пожилой?

– Не совсем.

– Дородный?

– А что значит это слово? – спросил Челл.

– Оно значит «жизнелюб». В колонну, джентльмены, – сказал Дворецкий и кинул крикетные мячи всем нам.

Челл отбивал очень даже неплохо. Два мяча пропустил, но они не попали в столбики. Затем Кребс подал седьмой мяч, и, наверное, мяч чуть-чуть подпрыгнул, метя во внутренний столбик. Может, угодил в какую-то крохотную кочку. А может, Кребс запулил гугли.

Как знать, что проделал Кребс, – но мяч скакнул вверх, а Челл не посторонился вовремя, и мяч ударился в его живот в районе пупка. Челл закашлялся, обернулся лицом к питчу. Начал сгибаться пополам. И в эту самую минуту Сингх – его черед был сразу после Кребса – подал свой мяч, и его мяч тоже срикошетил прямо в Челла, и тоже попал Челлу в живот, только чуть ниже.

Наверно, вы догадываетесь, что случилось дальше.

И когда все остальные игроки крикетной команды восьмого класса побежали к Майклу Челлу, а потом, когда он начал давиться, попятились, а потом, когда его вырвало, – а тошнило его долго, потому что позавтракал он плотно, – разбежались кто куда, я подумал: «Вот и у меня теперь все время такое ощущение». Такое, будто мне в живот ударились со всей дури два крикетных мяча.

Вот только Челлу вскоре полегчало.

Дома мы в основном избегали разговоров об отце – мы как бы подавали гугли так, чтобы они пролетали как можно дальше от калитки. Мы с мамой не стали ничего говорить девочкам. Ведь… что тут скажешь? «Послушайте-ка, Эмили, Шарли и Энни, у нас для вас новость. Папа не вернется домой, потому что теперь он хочет жить в Германии с кем-то еще, а не с нами».

Не та новость, которой ты будешь рад делиться с сестрами.

В первые дни после имейла мама стала готовить сама, вместо Дворецкого, – так она решила. Подолгу гремела на кухне кастрюлями – готовила все наши любимые блюда. Для Эмили – макароны с сыром и беконом, для Шарли – десерт из жареных бананов, для Энни – спагетти с итальянскими колбасками средней пикантности. Девочки очень радовались – ведь они-то не знали, почему мама готовит макароны с сыром, жареные бананы, спагетти с жареными итальянскими колбасками и все остальное.

Но я знал.

А знаете, какой вкус у макарон с сыром, жареных бананов и спагетти с итальянскими колбасками средней пикантности, когда твой отец не возвращается домой из командировки, потому что не хочет?

Никакой.

Никакого вкуса.

Как будто ешь ливерную колбасу.

Нет, ливерная колбаса – еще ничего.

Вареный окорок с зеленой фасолью.

Все эти блюда были на вкус как вареный окорок с зеленой фасолью.

Не знаю, каковы они были на вкус для мамы, потому что она вообще почти ничего не ела. Сидела за столом и улыбалась, пока Эмили, Шарли и Энни без умолку болтали о своих школьных делах. Когда мы доедали ужин, с кухни приходил Дворецкий и уносил посуду, а мама разбиралась с нашими домашними заданиями и давала указания, а сама усаживалась в гостиной и читала какую-нибудь книжку, не переворачивая страниц. Девочки, сделав домашку, спускались на первый этаж и включали телик, и тогда с кухни приходил Дворецкий и переключал его на «Пи-би-эс»[20]. Через час Дворецкий трубил отбой. Эмили, Шарли и Энни уходили наверх, и Энни жаловалась, что мне разрешают ложиться позже нее, а Дворецкий кивал и объяснял, что в шестом классе домашних заданий больше, чем в пятом. «Возможно, мисс Энни предпочтет лечь на час позже, но посвятить этот час решению арифметических задач мистера Баркеса – причем в письменной форме и с обоснованием способа решения?»

И, наконец, мама откладывала книгу, шла на кухню, говорила Дворецкому: «Спасибо за все, что вы для нас сделали» – и тоже уходила наверх. А спустя некоторое время Дворецкий подходил ко мне и говорил: «Доброй ночи», и напоминал, что мне остается десять минут до отбоя и что собрать рюкзак на завтра было бы нелишне, и желал полета фантазии в сновидениях.

И уезжал к себе домой – то есть в дом Кребсов.

Мне было довольно одиноко. Все равно как оказаться в Голубых горах совсем одному и прислушиваться к шорохам в низкой траве. Плюс то самое ощущение, словно в меня только что ударились, отскочив от земли, два крикетных мяча, и все оттого, что капитан Джексон Джонатан Джонс не вернется домой.

А поговорить об этом было не с кем. В смысле, мама не хотела. А девчонки ничего не знали. А Билли Кольту разве скажешь – в тот же день вся школа узнает.

Наверное, я ничего не рассказал бы даже отцу Джаррету, хотя он бы не слил информацию – ему это вроде бы запрещено законом.

В общем, поговорить было не с кем.

И знаете что?

Это был просто кошмар.

А знаете, какой еще кошмар есть на свете?

Балет.

Балет – кошмар и жуть.

И кто бы мог знать, что в Мэрисвилле, штат Нью-Йорк, от балета продохнуть негде?

И когда Дворецкий попросил меня присутствовать на представлении сцен из «Лебединого озера»: у нас есть этот шанс благодаря средствам, которые дед завещал на эстетическое воспитание, и, видите ли, Эмили и Шарли очень-очень-очень хотят пойти, а любовь к искусству всегда заслуживает поощрения, а, хотя он купил три билета, в тот вечер ему придется отвлечься на другие дела, но он отвезет нас туда и обратно, и не буду ли я так любезен сопровождать сестер… Короче, что я мог на это ответить?

Ведь, пока Дворецкий излагал свою просьбу, Эмили и Шарли не сводили с меня глаз, дожидаясь ответа.

Что мне оставалось делать?

В тот вечер артисты бегали толпами по сцене на цыпочках – никак не пойму зачем, нормальные люди так не бегают: спросите любого! А еще они то и дело вертелись волчком – нормальные люди так не вертятся, а девушки то и дело принимали грациозные позы на руках у парней, поднимавших их высоко-высоко, – нормальные такое выделывать не станут. Кто вздумает принимать грациозные позы, когда его или ее поднимают высоко-высоко?

Балет – полный отстой.

Но Эмили пришла в восторг, и Шарли тоже, и, когда все наконец закончилось, они полезли ко мне обниматься.

Потом Дворецкий спросил, как мне понравилось «Лебединое озеро».

– Отстой, – сказал я.

– Возможно, молодой господин Картер, вы поясните свою оценку более развернуто.

– Полный отстой, – сказал я.

– Должен ли я заключить, что искусство балета не находит отклика в вашем сердце?

– Полнейший отстой, – сказал я.

– Ни в уме, ни в сердце, – сказал он.

В последнюю пятницу сентября подул прохладный и сухой ветер – верная примета, что лето, пожалуй, все-таки закончилось. В такие дни замечаешь, что некоторые деревья перекрасились в желтое и красное, и ветер кое-где уже срывает листья, и на верандах появляются горшки с желтыми и оранжевыми хризантемами, и кажется, что от прошлого лета тебя отделяет уже миллиард веков, а до следующих летних каникул ждать еще миллиард веков – потому что так все и есть, самый настоящий миллиард.

Вот в такой день перед началом уроков меня отыскал Кребс и попросил задержаться на пару слов. Он и вся команда восьмого класса по кроссу шли в раздевалку, потому что перенесли пробежки на утро, чтобы освободить дневное время для крикета.

– Давай после тренировки останемся на стадионе и еще немного поработаем над отбиванием, идет? – спросил он.

Вы же помните, Карсон Кребс – восьмиклассник. С обыкновенными шестиклассниками он никогда не разговаривает. И даже с шестиклассником, которого взяли в команду восьмого класса по специальному приглашению, разговаривает очень редко.

– Конечно, – сказал я.

– Поставим за калиткой сетку[21] и будем отбивать по очереди.

– Хорошая идея, – сказал я.

– Совсем немножко позанимаемся, – сказал он.

– Идет, – сказал я.

– И на последнем школьном автобусе вернемся домой, – сказал он.

– Идет.

Позанимались что надо. Задержались после тренировки, и сначала я подавал, а Кребс отбивал мяч за мячом, мяч за мячом, мяч за мячом. Пару раз мои мячи пролетали близко от калитки, а один раз я вроде бы даже задел столбик – но перекладины не свалились.

А один раз…

– Это был гугли? – спросил Кребс.

Я кивнул.

– Неплохо. А ну-ка повтори.

Но у меня так больше ни разу и не получилось.

Потом Кребс подавал, а я отбивал почти все мячи.

Три раза он попал в калитку – два раза потому, что запулил гугли. А два отбитых мной мяча поймал на лету. Настоящий мастер.

Подошли Саймон Сингх, и Майкл Челл, и Стив Ян, но Кребс сказал им, что мы тренируемся вдвоем, и они сказали: «А, ну ладно». И мы тренировались чуть ли не до последнего автобуса, сняли сетку, собрали крикетные мячи и отнесли все в спортзал, и Кребс сказал: – По мячу ты бьешь очень неплохо.

– Куда мне до тебя, – сказал я.

– Послушай-ка, Джонс, – сказал он. – Все уладится.

– В смысле – с крикетом?

– И с крикетом тоже.

Я посмотрел на него.

Он открыл дверь кабинета Крозоски, затащил внутрь сумку с крикетными мячами. Я вошел вслед за ним, положил на сумку биты. Кребс водрузил наверх свернутую сетку.

– Крозоска дал тебе ключ? – спросил я.

– У нас нет ассистента по инвентарю, так что инвентарем заведую я. И на кроссе, и в крикете.

Мы вышли в коридор. Кребс запер дверь кабинета, надел рюкзак.

– Когда мне было года на два меньше, чем тебе сейчас, моя мать ушла от отца. Я никак не мог понять, как так получилось. Даже не знал, обижаться мне, грустить или еще что. А мой папа, казалось, тоже ушел куда-то – его стало не узнать. Раньше был блестящим спортсменом. В основном играл в крикет, но и в английский футбол тоже, бегал кросс. В Нью-Дели – мы там прожили два года – тренировал нашу школьную крикетную команду. А когда мама ушла, засел в четырех стенах – сидел в своей спальне, а иногда пытался готовить, и у него вечно все подгорало, – Кребс пожал плечами. – Он до сих пор в основном сидит дома.

– Ну а у вас уладилось?

Он снова пожал плечами.

– Теперь готовлю я. Живем более-менее нормально. А теперь за моего папу взялся Тренер.

Мы направились к последним автобусам. Их моторы рокотали на площадке перед школой. Ветер усилился – порывистый, даже холодный, и я поежился, потому что на тренировке здорово вспотел.

– Завтра увидимся, – сказал Кребс. – И вот еще что, Джонс…

– Чего?

– Не позволяй сшибать перекладины. Идет? Не позволяй – и всё.

И я вдруг почувствовал, что не могу отпустить его просто так. Мне показалось, что в его словах про перекладины есть какой-то очень важный смысл – что-то, благодаря чему все может перемениться. Настолько важный, что мне показалось, что я сейчас разревусь.

Настолько важный, что Кребса надо выслушать очень внимательно.

– А как этого не позволить? – спросил я.

Кребс засмеялся.

– Ну, знаешь, Тренер бы сказал: «Принимайте обдуманные решения и помните, кто вы».

И побежал к автобусу, идущему в северную часть города, – тот уже отъезжал, но притормозил, открыл двери. Кребс помахал мне рукой и уехал.

Автобус, идущий в восточную часть, дожидался, и я в него сел.

И всю дорогу домой ломал голову: как же мне уберечь перекладины?

15

Шутер

«Шутером» называют мяч, который после подачи и отскока от грунта летит намного ниже, чем ожидал бетсмен. В таких случаях срабатывает фактор неожиданности и перекладины частенько удается сбить.

Дворецкий меня уже поджидал – как будто знал, что я приеду последним автобусом. Стоял у ворот, с Недом на поводке.

– Что, прямо сразу идем? – спросил я. – Я только что вернулся.

– И Нед сознает это со всей остротой, как вы можете догадаться по его скрещенным лапам.

– Разве они скрещенные?

– Будь его лапы чуть подлиннее, он бы их скрещивал. – Дворецкий передал мне поводок. – Желаете ли вы, чтобы я составил вам компанию?

Я пожал плечами.

– В вашей стране не самый высокий уровень культуры, молодой господин Картер. Вы принесете отечеству большую пользу, если постараетесь не подавать дурной пример.

– Мне надо бы сначала поздороваться с мамой.

– Ваша матушка пошла по делам в церковь Святого Михаила.

Я уставился на него.