Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри

21

Флай-слип

«Флай-слип» – позиция полевого игрока в крикете. Флай-слип стоит дальше, чем обычный слип. Его задача – ловить так называемые «глубокие мячи», чтобы противник не набрал несколько очков сразу.

Шла последняя неделя перед матчем. В среду после тренировки меня встретил Дворецкий и отвез домой на Баклажане. Тренировка была напряженная: мы с Челлом подавали поочередно, а в свободное от подач время я отбивал мячи, перебегал между калитками и играл в поле на позиции слипа. Устал так, как только может устать крикетист из команды «Индия», и не сказать, чтобы очень уж предвкушал прогулку с Недом вокруг квартала. И потому, когда мы въехали в ворота и я увидел на крыльце Энни с Недом на поводке, у меня мелькнула мысль, что, может быть, в жизни все-таки есть справедливость.

Но Дворецкий был другого мнения.

– Молодой господин Картер сопроводит Неда, – сказал Дворецкий, когда мы вылезли из машины.

– Я не против его выгулять, – сказала Энни.

Я посмотрел на Дворецкого.

– Я согласен.

– Я могу его выгулять, – сказала Энни.

– Она может его выгулять, – сказал я.

– Как правило, мисс Энн, молодые леди не…

Энни уперла руки в боки и посмотрела на Дворецкого Супервзглядом. Правда-правда.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, мы живем в Америке.

Он посмотрел на нее. На меня. И опять на нее. И, наконец, сказал:

– Да, мы в Америке. Мы оба сопроводим вас.

Я-то надеялся совсем на другое.

Но мы пошли ее сопровождать.

Наверное, со стороны это была просто умора: три человека выгуливают одну таксу мимо зелено-бурых азалий Кечумов, мимо зелено-бурых рододендронов Бриггсов, мимо зеленого падуба Роккаслов с россыпью красных ягод, мимо засохших петуний Кертджи; доходят до ворот Билли Кольта и ждут, пока Нед сделает свои дела, а потом еще ждут у лилейников – уже пожелтевших, конец октября все-таки, – пока Нед делает то, что ему позарез надо сделать.

А пока Нед делал то, что ему надо было сделать, Энни посмотрела на меня и спросила:

– Папа не вернется домой?

Меня начало мутить. Казалось, вот-вот стошнит. Как будто я такса.

– Мама говорила с тобой о папе? – спросил я.

– Он не вернется? – опять спросила Энни.

– Ты лучше поговори с мамой, – сказал я.

– Молодой господин Картер, – сказал Дворецкий. Таким голосом, который слышишь разве что в тихих снах. – Мисс Энн задает своему старшему брату вопрос.

Я посмотрел на Дворецкого.

– Вы все слили.

– Она просит старшего брата сказать ей правду, – сказал он.

Нед расправился с лилейниками.

В Голубых горах в Австралии вы бы даже не обратили внимания на лилейники наподобие тех, которые растут у ворот Билли Кольта. В Голубых горах в Австралии у всех растений здоровенные листья, и все они затеняют друг дружку, и с них все время капает вода, потому что то и дело случаются тропические грозы, и заросли там такие густые, что вряд ли продерешься, даже если попробовать. Такие густые, что под ними почти не видно земли.

В Голубых горах в Австралии Нед потерялся бы в один момент, едва сойдя с тропы. И как знать, что за змеи шуршат в низкой траве, поджидая его? В Голубых горах в Австралии почти все змеи, поджидающие, пока ты сойдешь с тропы, ядовиты. Один укус – и ты не успеешь добраться живым до домика лесника. Просто не доживешь, и точка.

Надо следить за всем повнимательнее, потому что в Голубых горах в Австралии есть то, чего ты просто не можешь разглядеть. И то, что ты, будь твоя воля, и разглядывать бы не стал. И то, о чем ты, будь твоя воля, говорить не стал бы.

– Он не вернется? – спросила Энни.

– Да, – сказал я. – Он не вернется.

Дворецкий взял у Энни поводок, а Энни обхватила меня руками, прижалась лбом к моей груди и заревела.

И никак не унималась.

Мы там очень долго стояли – так долго, что Нед решил еще раз сходить в лилейники.

А когда он собрался сходить в них третий раз – вот сколько мы там простояли, – Энни подняла глаза и спросила:

– Мы сделали что-то не так?

Я посмотрел на Дворецкого.

– Мисс Энн хочет услышать от вас правду, – сказал он.

Я притянул Энни к себе и сказал:

– Ты ничего «не так» не делала.

И мы все вместе пошли обратно.

Дома Дворецкий сказал, что мне надо привести себя в порядок, и я постоял под душем – струи молотили по мне, как австралийская тропическая гроза, – а когда я вернулся в гостиную, Энни, Шарли, Эмили и мама сидели все вместе на диване, сидели и все вместе плакали. Я примостился рядом – на диване было довольно тесно, и Эмили забралась ко мне на колени – такого очень давно не бывало – и обхватила меня руками за шею так, словно, если она перестанет за меня держаться, весь мир погибнет. Мне показалось, что она уже никогда меня от себя не отпустит. И знаете что? Мне тоже не хотелось ее от себя отпускать – никогда-никогда.

В тот вечер мама предложила поужинать пиццей, а Дворецкий сказал:

– Мадам, позвольте возразить.

– Давайте без пререканий, хотя бы сегодня, – сказала мама.

Он посмотрел на нее.

– Пицца – итальянское блюдо.

– И всем моим детям она нравится, – продолжила мама.

– А вы когда-нибудь пробовали пиццу? – спросил я.

– Молодой господин Картер, возможно, вы не расслышали, но я только что напомнил о ее национальной принадлежности: пицца – итальянское блюдо.

– Это и значит – быть беспристрастным, чтобы проникнуть в истину и высказать ее?

– Всему есть предел – и мудрым изречениям тоже, – сказал Дворецкий.

– Как вы можете говорить, что вам не нравится пицца, если вы ее никогда не пробовали?

– И все же я могу так говорить об очень многих вещах: о мозгах обезьяны, щупальцах кальмара, китовом жире. Я уверенно включаю пиццу в список того, что, как я точно знаю, вызовет у меня отвращение, даже если я это не пробовал. Оставим за скобками тот факт, что благоразумный человек всегда избегает еды, подаваемой на стол не прямо с кухни, а из автомобиля.

– А можно заказать с пепперони? – спросила Эмили.

– И с ананасами? – спросила Шарли.

Мама посмотрела на Дворецкого.

– Хотя бы разок.

– И с ветчиной? – спросила Эмили.

У Дворецкого вырвался вздох глубочайшего отчаяния – как будто ему сказали, что вот-вот наступит конец света или еще что-нибудь такое.

– Семь бед – один ответ, – сказал он и пошел к телефону.

Мы подождали минут двадцать, а потом Дворецкий предложил всем вместе поехать на бентли в «Пиццерию и сандвичи Уилли» – тогда, по крайней мере, наш ужин не пострадает из-за халатностей, которые может допустить за рулем приспешник Уилли.

– Что такое «приспешник»? – спросила Энни.

– Незрелый юноша, – сказал Дворецкий. – Прошу поторопиться.

Машину вел я. Мама сидела на заднем сиденье, вцепившись во всех трех дочерей мертвой хваткой.

Но вот что я вам скажу: если не считать одного знака «Стоп», которого почти не видно за ветками дурацкой елки, которую давно пора обрезать, – куда только ее хозяин смотрит! – я справился хорошо.

Когда мы вошли в пиццерию, пицца была уже готова. Две пиццы с пепперони, ананасами, ветчиной и зеленым перцем. Зеленый перец предложил Дворецкий. Сказал, что ничто не мешает нам включить в ужин хотя бы один здоровый продукт. И мы расселись вокруг столика, над которым висел телевизор, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о необходимости ужинать под телевизором, – а скатерть была пластиковая – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о пластиковой скатерти, – и Дворецкий стал прислуживать за столом: подал всем ломти пиццы, а один ломоть положил себе, на бумажную тарелку, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о бумажных тарелках, – и попросил подать настоящие нож и вилку, и Уилли лично принес пластмассовый нож и пластмассовую вилку – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о пластмассовых ноже и вилке, – и Дворецкий заказал имбирный эль, потому что чая у Уилли не подают, – лучше сами вообразите, как отозвался Дворецкий о меню Уилли, – и мы похватали ломти пиццы с пепперони, ананасами, ветчиной и зеленым перцем – лучше сами вообразите, как Дворецкий порывался отозваться о том, что мы хватаем еду руками, но он промолчал, – и съели все до последней крошки.

Когда Дворецкий доел, Уилли спросил, как ему понравилась пицца.

– Можно отметить обилие моцареллы, – сказал Дворецкий.

– Мы этим знамениты. Дополнительный слой сыра, – сказал Уилли.

– А близкое соседство зеленого перца с ананасами производит неизгладимое впечатление, – сказал Дворецкий.

– Я раскладывал их сам, – сказал Уилли.

– А пепперони и ветчина настолько пикантные, что невозможно и мечтать о большем.

– Мы используем только лучшие ингредиенты, – сказал Уилли. – Значит, вам понравилось?

– Этот вечер войдет в анналы гастрономической истории, – сказал Дворецкий.

Уилли хлопнул его по плечу.

– В следующий раз попробуйте пиццу «Супремо от Уилли».

– В следующий раз – всенепременно, – сказал Дворецкий.

22

Ран-аут

Если бетсмен, начав перебежку, не успевает добраться до криза раньше, чем в зону калитки вбросят мяч и сшибут перекладины, бетсмен выбывает из игры. Перекладины может сбить любой филдер, и тогда бетсмен выбывает из игры. При «ран-ауте» бетсмен уступает место другому бетсмену.

Ночь выдалась тяжелая.

Девочки то и дело просыпались, вспоминали, что случилось, и начинали плакать, и я слышал, как мама выходит из своей комнаты и идет к ним. Тихие голоса в темноте – нежные и печальные. Мама уходила, Шарли и Эмили начинали шушукаться. В их комнату входила Энни. А в конце концов они все втроем пришли ко мне с одеялами, подушками и Недом, устроились на моей кровати, и все мы улеглись вместе, кучей. (Смотрите не говорите об этом Билли Кольту!) И потом мы все-таки уснули, и к моей спине кто-то привалился, а может быть, не один «кто-то», а два человека, а может быть, два человека и собака. Пару раз я просыпался, слышал, что вокруг все сопят, и радовался этим звукам.

Правда-правда, радовался всему этому сопению.

Даже сопению Неда.

Но все равно ночь выдалась тяжелая.

И на следующее утро, когда мы кое-как погрузились в Баклажан, все мы были сонные. И конечно же, шел дождь, не такой сильный, как австралийская тропическая гроза, но дворники метались по стеклу быстро-быстро, и Дворецкому приходилось вытягивать шею, чтобы разглядеть, что там впереди.

Сначала мы заехали в церковь Святого Михаила и высадили маму – вы не поверите, но она должна была вести совещание насчет бюджета даже не на будущий год, а на два года вперед! Наверное, и впрямь времени в обрез.

А потом мы подъехали к начальной школе Лонгфелло, и у двери для второклассников Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Эмили, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

– А после уроков вы будете ждать здесь? – спросила Эмили.

– Разумеется, я буду ждать здесь, – сказал Дворецкий, и она обняла его, стоя под зонтом.

Когда мы подъехали к двери для четвероклассников, Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Шарлотта, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

Она обняла его, стоя под зонтом.

Когда мы подъехали к двери для пятиклассников, Дворецкий вышел из машины, раскрыл свой зонт – спутниковую тарелку, открыл заднюю дверцу, наклонился и сказал:

– Мисс Энн, принимайте обдуманные решения и помните, кто вы.

Она его тоже обняла.

Когда мы подъехали к корпусу средних классов, Дворецкий стал было выбираться наружу с зонтом – спутниковой тарелкой, а я сказал:

– Даже не думайте.

– Разумеется, даже не подумаю, – сказал Дворецкий. – Разве я решусь предложить вам свой зонт? Ведь тогда я лишу вас удовольствия просидеть весь день в сырых брюках и промокших носках.

– В джинсах, – сказал я. – Это называется «джинсы».

– Так или иначе, в сырых.

Я открыл дверцу.

– И, чтоб вы знали, обниматься с вами я тоже не буду.

– Всего наилучшего, молодой господин Картер, – сказал Дворецкий. – Принимайте обдуманные решения и помните о тех, кто вас любит.

Я посмотрел на него.

– Я думал, вы всегда говорите: «Помните, кто вы».

Дворецкий заглянул мне в глаза.

– Это одно и то же.

– Разве?

– Молодой господин Картер, когда вы выгуливаете Неда, чтобы помочь своей матушке, когда вы приходите к мисс Энн на конкурс по робототехнике и не объявляете вслух, что такие конкурсы – «геморрой», извините за выражение, когда вы болеете за мисс Шарлотту на футбольном матче, хотя ее нога ни разу не соприкоснулась с мячом, когда вы сопровождаете сестру на выставку картин Тёрнера, когда вы ведете младших сестер покупать фруктовый лед, когда вы позволяете обращаться с собой как с музейным экспонатом в качестве «Человека недели» в классе мисс Эмили, когда вы присутствуете на двух вечерах балета, хотя относитесь к этому виду искусства неприязненно – что, кстати, весьма огорчительно и не слишком проницательно с вашей стороны, – вы без слов говорите всем, что это одно и то же.

– Ну-у… Значит, это типа и есть «быть джентльменом»?

– Молодой господин Картер, мы – то, что мы любим.

Мне показалось, что я вот-вот разревусь, как маленький.

Правда-правда, я чуть не разревелся.

– Мистер Боулз-Фицпатрик, я…

– Поторопитесь, на обивку салона попадает дождь, – сказал Дворецкий.

– А вы будете…?

– Как я уже сообщил вашей сестре, я, как обычно, буду здесь.

– Я о другом хотел спросить.

– Вполне отдаю себе отчет. Идите, молодой господин Картер.

– Иногда вы хуже геморроя, – сказал я.

– В этом я тоже отдаю себе отчет. Как я уже говорил, таков один из моих многочисленных талантов.

Я побежал в школу.

Но под дождь все-таки попал. Весь день просидел в сырых джинсах и промокших носках. И почему-то мне весь день казалось, что виноват в этом Дворецкий.

А еще я почему-то весь день вспоминал о тех, кто меня любит.

В Голубых горах в Австралии надо быть повнимательнее, знаете ли. Чуть зазеваешься – все что угодно может стрястись. Даже за дровами ходить опасно: столько змей шуршит в траве.

Но если вы никогда не побываете в Голубых горах в Австралии, то, наверное, так никогда и не приучитесь повнимательнее смотреть по сторонам.

В эту пятницу – то есть за день до матча, – пока я продолжал вспоминать о тех, кто меня любит, в школе началось полное безумие, особенно в коридоре на этаже восьмого класса – там на всех шкафчиках учеников появились стикеры с флагами команд «Индия» и «Британия». Все учителя, которые преподают в восьмом классе, надели белые свитера, и некоторые учителя, которые преподают в шестом, – тоже: миссис Хокнет, и миссис Врубель, и мистер Соласки, и мистер Баркес. Миссис Хокнет решила сегодня вместо чтения показать нам отрывок из какого-то фильма. Фильм был допотопный – еще черно-белый, но про то, как учитель латыни играл в крикет, причем играл отлично. (Угу, знаю-знаю – верится с трудом.)

Миссис Врубель – под лабораторным халатом на ней был белый свитер – решила денек отдохнуть от колб и бунзеновских горелок и поговорить об аэродинамике крикетных мячей, о том, почему мяч летит по кривой, а не по прямой, а потом нарисовала на доске гугли и показала, как предсказать его отскок. (Я сказал Билли Кольту: «Тебе это все равно ничуточки не поможет».) Мистер Соласки – а он расхаживал по школе с крикетной битой, но махал ей неправильно, потому что сгибал предплечье, – решил рассказать о расширении империй на примере крикета в Австралии, Индии и Пакистане. А у мистера Баркеса все задачи сегодня начинались со слов: «Два крикетиста заняли свои места у калиток».

В столовой выстроились две очереди. Можно было выбрать из двух блюд: либо рыба с жареной картошкой по английскому рецепту, либо курица в сливочном соусе и рис с карри на гарнир. Догадайтесь, в какой очереди стояла команда «Британия», а в какой команда «Индия»?

А на седьмом уроке, когда всю школу вместо занятий собрали в спортзале, чтобы порепетировать, как мы будем болеть за «Минитменов» на их завтрашней решающей игре с «Сетонскими барсуками», половина спортзала начала кричать «Бри-та-ни-я!», а другая половина – «Ин-ди-я!», как только нам представили «Минитменов», и все футболисты растерянно озирались. Крозоска смеялся до упаду. Дельбанко, похоже, вскипел, но ничего поделать не смог, и школа средней ступени имени Лонгфелло отрепетировала, как будет болеть на первом крикетном матче в ее долгой и славной истории.

Начиная нашу последнюю дневную тренировку, Дворецкий напомнил, что на следующее утро мы должны быть на питче ровно в семь тридцать.

– У нас всего два часа, – сказал он, – и, хотя сокращать крикетный матч – варварство, «Минитмены» воображают, что поле принадлежит скорее им, чем нам, и воображают, возможно, не совсем беспочвенно, если учесть диковинные вкусы вашей страны по части спорта. Итак, в семь тридцать утра в обязательном порядке.

– А за кого болеете вы?

– Молодой господин Кребс, – сказал Дворецкий, – я не «болею». Болеют гриппом. Болеют краснухой. Безусловно, есть и другие неприятные хвори, которыми можно болеть. Однако, будь я склонен громогласно подбадривать – молодой господин Кребс, обратите внимание на правильный термин, – будь я склонен громогласно подбадривать игроков, я бы беспристрастия ради сдержался.

– Значит, вы за «Британию» болеете? – спросил Сингх.

– Всегда, кроме данного случая, – сказал Дворецкий. – Что ж, приступим?

И мы приступили. Я подавал мяч за мячом, а отбивали все по очереди, и мячи, отбитые Дворецким на части поля, которая называется «офф-сайд», долетали до слипа, галли, кавера и мид-оффа «Индии», а на части поля, которая называется «он-сайд», до мид-она и мид-викета, а потом команды поменялись местами, и мячи, отбитые Дворецким, долетали до слипа, галли, кавера, мид-оффа, мид-она и мид-викета «Британии», и я все подавал, подавал, подавал, и у меня чуть рука не отвалилась, и палец, которым я раскручиваю мяч, покраснел, и кожа на нем немножко стерлась.

– Молодой господин Кребс, молодой господин Сингх, обе команды заметно выросли. Смею предсказать, завтра утром нас ждет вполне серьезный матч с нешуточной борьбой, хоть и с не самым высоким счетом, а поскольку этому описанию отвечают многие широкоизвестные тестовые матчи – вспомнить хоть полуфинал чемпионата мира 1999 года, Австралия против Южной Африки, – мы не опозорим крикет.

– А вы болеете за «Британию», правда? – сказал Сингх.

– Думайте что хотите, – сказал Дворецкий.

Мы убрали инвентарь и поехали на Баклажане домой. Уже смеркалось. От земли веяло холодом, ветер усилился и трепал почти голые ветки деревьев.

– Условия для игры, пожалуй, завтра будут не из лучших, – сказал Дворецкий.

Я выглянул из машины.

– И все же это ваш первый крикетный матч, молодой господин Картер. Какой чудесный момент в вашей жизни.

Да, по идее, мне следовало бы визжать от радости. Понимаете, многих ли шестиклассников специально приглашают в команды восьмого класса? И многих ли берут в боулеры? Да, мне следовало бы визжать от радости. По идее.

– Надо заняться вашим пальцем, – сказал Дворецкий.

Вот только вспомнилось: когда я впервые увидел, как воздух окрашивается в голубой цвет, отец сказал: «Надо бы нам когда-нибудь опять слетать в Сидней – всем вместе», а я сразу же подумал: «Нет, “всем вместе” – это уже невозможно, потому что Карриэра с нами не будет».

Но тогда я не подумал: «Нет, “всем вместе” – это уже невозможно, потому что отца с нами не будет».

Дурак.

– Молодой господин Картер?

Дурак.

– Смажем мазью и наложим пластырь?

Какой я был дурак.

23

Стойка бетсмена

Когда боулер готовится подать мяч, бетсмен встает в игровую стойку. Его плечо (неважно, левое или правое) должно «указывать» на калитку.

Утром в субботу мы приехали на футбольное поле школы Лонгфелло и обнаружили кое-что, чего никак не ожидали.

Приехали мы загодя. Дворецкий всех поднял ни свет ни заря – не только меня, но и маму, Энни, Шарли и Эмили. Нед здорово разволновался – видно, сообразил, что происходит что-то необычное, – и потому его стошнило дважды. Я пошел выгуливать его вокруг квартала, а Дворецкий тем временем сварил кашу из резаного овса – такой овес называется «ирландский».

– Не следует презирать все, что дает миру какая-либо страна, даже если о ее политике остается только сожалеть, – сказал он.

– А что, на Италию это не распространяется?

– Увы, пицца затмевает все, что иначе могло бы очаровывать, – сказал Дворецкий.

Когда Дворецкий поставил миску перед Эмили, она сказала, что ненавидит овсянку, и тростниковый сахар не любит, и изюм не любит, а сливки противные, и вообще, почему мы больше не покупаем однопроцентное молоко?

Я же говорю, встали мы очень-очень рано.

– Должно быть, сегодня с утра на питче будет свежо, – сказал Дворецкий.

– Крикет – скучища, – сказала Эмили.

Дворецкий протянул ей ложку.

– Мисс Эмили, так могут думать только остолопы.

– А кто такие остолопы?

Дворецкий посыпал овсянку Эмили тростниковым сахаром.

– Ваши телеканалы сейчас отдают почти все время под трансляции трехчасовых низкопробных клоунад, которые в Америке ошибочно называют «футболом». Если бы вы смотрели рекламные ролики – а вы их смотреть не будете, зачем отравлять сознание… Итак, если бы вам довелось их посмотреть, у вас не возник бы этот вопрос. А теперь приступайте, пожалуйста, к завтраку.

– Эмили, – сказал я, – если ты съешь овсянку, я разрешу тебе подать первый мяч.

– Правда-правда? – спросила она.

– Но ты должна съесть всю овсянку до последней ложки.

– Первый мяч?

Я кивнул.

Эмили раньше всех доела свою овсянку из ирландского овса, и, когда остальные тоже позавтракали, мы погрузились в Баклажан. Девочки надели куртки – ведь прогноз Дворецкого сбылся и условия для игры были не из лучших. Я не стал надевать куртку. На мне был белый свитер – все еще длинноват, но я к нему привык.

– Сегодня, молодой господин Картер, ваши руки должны двигаться свободно, – сказал Дворецкий.

– А если я замерзну?

– В таком случае вы станете подавать еще энергичнее, – сказал Дворецкий.

Короче, в семь тридцать утра мы приехали на футбольное поле школы Лонгфелло и оставили Баклажан на школьной парковке. Кребс уже был там, и его отец тоже. И Крозоска. А через пару минут подоспели все игроки «Индии» и все игроки «Британии», и все мы подпрыгивали, и хлопали руками по бокам, и засовывали руки под мышки, потому что было холодно и ветрено – «свежо», говоря языком Дворецкого.

– Недолго и задницу отморозить, – сказал я.

– Похоже, скоро снег пойдет, – сказал Крозоска.

Дворецкий достал из багажника пледы для моих сестер и мамы, а мне вручил три новеньких ярко-красных крикетных мяча и три новенькие биты.

– Мы с мистером Кребсом-старшим обстучали биты собственноручно, – сказал Дворецкий, и мы зашагали к футбольному полю школы Лонгфелло, домашнему стадиону «Минитменов».

Там-то мы и увидели то, чего совершенно не ожидали.

– Что там шумит? – спросила Эмили.

– Ветер, – сказала Энни.

Но это был не ветер.