Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри
– Она никогда не ходит в церковь Святого Михаила.
– В таком случае сегодняшний день – исключение из правил. Пойдемте.
И мы пошли вокруг квартала, и Нед рвался с поводка, волоча нас за собой, потому что ему было невтерпеж. По всей видимости.
Пока я ехал на автобусе, окончательно похолодало, и теперь ветер срывал пачками первые желтые листья и прижимал Неду уши к голове. Нед, щурясь на ветру, трусил себе дальше.
– Итак, у вас была дополнительная тренировка? – спросил Дворецкий.
– У меня и Карсона Кребса.
– Достойный юноша. Даже недолгий срок жизни в Индии сделает из американца джентльмена.
– Ну уж наверное, – сказал я. Мы прошли мимо азалий Кечумов – почти все лепестки уже осыпались. Рододендроны Бриггсов, падуб Роккаслов, петунии Кертджи тоже почти отцвели. У ворот Билли Кольта мы остановились, потому что остановка потребовалась Неду. – Стоп, а откуда вы знаете про дополнительную тренировку? – спросил я.
– Я соотечественник сэра Артура Конан Дойла, – сказал Дворецкий. – Дедукция.
– Да какая там дедукция, – сказал я. – Вы просто знали.
Дворецкий – в кои-то веки – промолчал.
– Вы поговорили с Кребсом.
Ни звука.
– Это вы ему сказали, чтобы он потолковал со мной после уроков. Сказали, чтобы он организовал тренировку и тогда… Для чего? Чтобы он мог со мной поговорить? Про моего отца? Вы ему про моего отца рассказали? Как вы вообще узнали?
– Это обвинения, молодой господин Картер?
– Дедукция. И обвинения.
– Вы намеренно позволяете Неду справлять нужду на последние уцелевшие лилейники?
– Он всегда здесь это делает. Не тяните канитель.
Дворецкий немного выждал. А потом неторопливо сказал:
– Вы наверняка помните, молодой господин Картер, что я снял две комнаты в доме мистера Кребса и…
– Черт, значит, вы ему все про нас слили.
Дворецкий повернулся ко мне. – Я ничего никому не «сливаю», молодой господин Картер. Я навожу справки, выясняю и информирую.
– Нет, слили.
– А ведь мы, британцы, сокрушаемся, что американцы, беззастенчиво пользуясь нашим языком, слепы к его тонкостям и нюансам. Как только мы могли такое подумать?
– Слили.
– Я надеялся поощрить товарищеские отношения во времена, когда вы, возможно, в легкой растерянности.
– И все равно взяли да слили.
– Я также надеялся поощрить ваши товарищеские отношения с юношей, побывавшим в сходном положении. Рассудил, что между вами может возникнуть взаимопонимание, полезное обоим.
Не знаю, в чем была причина, но, пока Нед топтался, примеряясь, с которым из лилейников сегодня расправиться, мне показалось, что я вот-вот разревусь. Или что меня вот-вот вырвет – ком какой-то в горле. Или что со мной приключится то и другое сразу.
В Голубых горах в Австралии можно идти, идти, идти вперед и тебе никогда не придется думать ни о чем, кроме тропы.
В Голубых горах в Австралии слышишь только шум воды – как она капает, журчит и льется сверху.
Иногда – визгливый ор белых птиц. И охотничьи крики, и шорохи, и треск подлеска.
В Голубых горах я прошел с отцом много миль и у нас никогда не было нужды в разговорах. Когда мы останавливались пообедать, и он и я знали, что надо сделать. Когда мы останавливались разбить лагерь, и он и я знали, что надо сделать. Однажды я чуть не показал ему зеленый шарик Карриэра – хотел было, но так и не показал. «Ох, всегда бы так», – сказал он однажды темной ночью, когда я пытался разглядеть звезды между высокими кронами эвкалиптов. Засыпая, я слышал, как он мурлычет под нос Бетховена.
Дворецкий взял у меня поводок Неда.
– Ничего, молодой господи Картер. Все уладится.
– Уладится? Каким образом?
Он посмотрел на меня.
– Вы научитесь улаживать все сами.
Я сильно засомневался, что научусь, но не мог же я так ответить – потому что, если бы я об этом заговорил, обязательно бы разревелся.
– Что ж, не пойти ли нам домой? – спросил Дворецкий. – Ваша матушка скоро вернется.
И мы пошли домой, но, когда мы поднимались по ступенькам к черному ходу, я прямо на пороге обернулся к Дворецкому и сказал:
– И все равно вы слили.
А Дворецкий сказал:
– Да, я это сделал.
В субботу пошел дождь – точнее, град – и крикетную тренировку отменили. В воскресенье снова пошел дождь, и Дворецкий рассудил, что нам остается только одно – делать домашку, и Энни, Шарли и Эмили разделались со своей примерно за десять секунд. Дворецкий сказал, что для Энни это великолепный шанс посвятить чуть больше времени гаммам, а затем перейти к игре под метроном, – короче, сослал ее на час в гостиную.
Дворецкий сказал, что Шарли и Эмили, потому что они чересчур радовались ссылке Энни, проведут этот час в своей комнате, практикуясь в археологии. «У вас есть шанс, – сказал он, – выяснить, какого цвета ковер, скрытый под культурным слоем вашего хлама».
– Он синий, – сказала Эмили.
Дворецкий наклонился к ней.
– Ловлю вас на слове: докажите мне, что он синий.
Чтоб вы знали, я ничем не показал, что радуюсь ссылке Энни. Не обронил ни слова, ни полслова.
Но это ни на что не повлияло.
Дворецкий встал с дивана.
– Ваш черед, молодой господин Картер.
– Мой?
Он открыл учебник обществоведения, полистал.
– Вы изучаете мятеж американских колоний?
– Американскую революцию, – сказал я. – Мне задали написать доклад о Декларации независимости.
Дворецкий вздохнул.
– Тема и впрямь не самая увлекательная.
– Вот-вот.
– С другой стороны…
Знаете, в книжках иногда пишут: «Он встрепенулся». Уж не знаю наверняка, что такое «встрепенуться», но, по-моему, именно это и проделал Дворецкий. Заулыбался, в глазах блеснула какая-то искра, и он сказал:
– Возможно, ваш доклад стал бы интересным, если бы вы изложили точку зрения британской стороны на этот документ и прозвучавший в нем опрометчивый призыв к независимости.
Я посмотрел на него.
– Зачем я буду так писать? Британцы вообще-то считали, что для Декларации независимости не было никаких веских причин.
– Весьма проницательно с их стороны, – сказал Дворецкий.
– Что это значит?
– Это значит, что Декларация была совершенно беспричинным шагом, – сказал Дворецкий.
– А налоги без представительства[22]? Это разве не причина?
– Явление, несомненно, досадное, но с ним ежегодно сталкиваются обитатели вашего Федерального округа Колумбия, где ныне пребывает ваше правительство. Но что-то не видно, чтобы эти граждане строили баррикады и провозглашали независимость.
– Да? А там вообще много народу живет? Человек четырнадцать типа?
– Но, молодой господин Картер, вы же не станете всерьез утверждать, что в вопросах истины и справедливости все решается количеством – якобы кого больше, те и правы?
– Ну хорошо, а Бостонская бойня[23]? По-вашему, нормально, когда солдаты стреляют в безвинных мирных граждан?
– Нападать на безвинных мирных граждан – специализация террористов. Однако Джон Адамс – а он был из ваших – на судебном процессе доказал: когда солдаты защищаются от толпы, которая на них уже напала, это далеко не стрельба по безвинным мирным гражданам. А Джон Адамс, не премину вам напомнить, стал вторым президентом вашей страны, и это свидетельствует о том, что хотя бы некоторым мудрым и порядочным американцам удается прийти к власти.
– А все угрозы британского правительства?
– Это британское правительство арестовало чиновников, вымазало их дегтем и вываляло в перьях? Это британское правительство врывалось на борт британских торговых судов и громило там все, выбрасывая их грузы за борт? Это британское правительство напало на дом губернатора Массачусетса и расшвыряло почти все листы рукописи, подготовленной к изданию? Вот какова была судьба книги об истории колонии Массачусетс! Это британское правительство…
– Ну ладно, ладно. Но я же помню, кто я. Я американец и такие вещи писать не могу.
– Конечно, не можете, молодой господин Картер. Ведь попытки мыслить беспристрастно, чтобы проникнуть в истину и высказать ее, – занятие куда менее похвальное, чем повторять, как попугай, пропаганду двухсотлетней давности.
Я уставился на Дворецкого. Он брал верх в нашем споре и прекрасно это сознавал.
– А как же Бенедикт Арнольд[24]? – спросил я. – А? Как же Арнольд?
– Я не вполне уверен, каким образом существование Бенедикта Арнольда оправдывает вашу Декларацию независимости, если только вы не хотите сказать, что этот документ подводит рациональную базу под хамские и противозаконные выходки, – а он и впрямь таковую подводит. Однако во имя беспристрастия отмечу, что патриот Бенедикт Арнольд, когда ваш Конгресс пренебрежительно отнесся к его беспримерным подвигам, решил взамен на скудную, что показательно, денежную сумму передать крепость, находившуюся в руках американцев, ее законным владельцам. Потому что он ставил перед собой благородную цель – прекратить войну, гибельную для обеих стран, хоть и сознавал, что для его личной безопасности и материального благополучия этот шаг станет катастрофой. Вы говорите об этом джентльмене?
Я посмотрел на Дворецкого.
– А помните, вы меня недавно слили? Язык без костей!
Дворецкий посмотрел на меня.
– Молодой господин Картер, разрешите дать вам один совет: попробуйте преодолеть предвзятость, обусловленную вашей позицией, и начните доклад такими словами: «Поскольку то было время помрачения умов…» Или: «Революционеры самонадеянно вздумали…» Или: «Отказываясь замечать многочисленные благодеяния метрополии, они поддались своей безрассудной амбициозности…» Смею предположить, любой из этих вариантов подойдет.
– И все они такие непредвзятые, что дальше некуда, – сказал я.
– Позвольте, я заварю чай, чтобы разбудить в вас вдохновение, – сказал Дворецкий. – Но при условии, что вы не поступите по примеру предков и не выбросите весь «Эрл Грей» в соседский бассейн.
– Язык без костей, – сказал я.
Дворецкий пошел на кухню заваривать чай. Но сначала зашел в гостиную и попросил Энни погодить с гаммами и сыграть «Правь, Британия, морями!». Фортиссимо, пожалуйста.
16
Сухая калитка
«Сухой калиткой» иногда называют питч, на котором вытоптана трава. На таком покрытии обычно удобно выполнять быстрые подачи, но оно выгодно и бетсмену: отскоки мяча легче предсказать, а боулеру хуже удаются крученые подачи. Но если калитка очень сильно пересохнет, грунт может растрескаться, а трещинами ловко воспользуется мастер крученых подач.
Как-то утром в Голубых горах в Австралии я проснулся раньше отца. Попробовал разжечь костер: хотелось самому приготовить завтрак, но костер отказывался разгораться, потому что дрова отсырели. Пришлось ждать, пока встанет отец. Он что-то буркнул под нос, а потом разжег костер, словно дрова были совершенно сухие, – вот что умеют американские военные со стажем. Он пожарил бекон с яичницей из яичного порошка, и мы позавтракали и почти не разговаривали. Слушали, как переругиваются у нас над головой визгливые птицы, и как со всех сторон шумит вода, и как ветер раскачивает верхушки эвкалиптов. Потом собрали все свои вещи. Большую часть отец сложил в свой рюкзак.
Это было наше последнее утро в Голубых горах. Помню, днем, когда мы лезли по склону, покидая долину, воздух стал голубым-голубым – таким, каким я его даже там не видел. А потом мы сели в джип и поехали обратно в город.
И я расплакался.
Девочкам мы до сих пор ничего не рассказали.
Была минута – в следующую субботу днем, – когда я едва не рассказал. Еще чуть-чуть – и рассказал бы.
Я стоял рядом с Дворецким и смотрел, как Шарли играет в футбол: она бегала взад-вперед по полю, а я кричал: «Молодец!» Иногда она пыталась пнуть мяч, катившийся мимо, но всякий раз мазала мимо мяча. Почти все время болтала с какой-то девчонкой из команды Элленвиллской начальной школы, и под конец они обе уселись на поле и стали выдергивать травинки.
Когда матч кончился, она спросила:
– Мы выиграли?
Я обнял ее крепко-крепко.
В воскресенье утром мы с Дворецким повезли Эмили завтракать в город, потому что она провела субботу не на футболе, а у стоматолога: ей ставили пломбу. И теперь ей захотелось чего-нибудь необыкновенного, и Дворецкий сказал, что мы пойдем в приличный ресторан, где не подают «Сахарные звездочки Аса Роботроида», а Эмили предложила: «Давайте возьмем маму!», но Дворецкий ответил, что маме сегодня как-то не до ресторанов и лучше мы пойдем втроем, а мама побудет дома в тишине и спокойствии. И мы поехали – кстати, за рулем Баклажана был я, – и Дворецкий заказал нам всем овсянку из резаного овса, сваренную на цельном молоке. – Может быть, побалуем себя и посыплем ее клюквой? – сказал Дворецкий. Но, когда он сделал заказ, я сказал, что мне нужно в туалет, а сам нашел нашего официанта и спросил, не мог бы он посыпать овсянку не клюквой, а «Сахарными звездочками Аса Роботроида». Он сказал: «Конечно». И действительно посыпал.
Увидев «Сахарные звездочки», Эмили завизжала. Давно мы их не ели.
– Вы осквернили овсянку, – сказал Дворецкий официанту.
– Заказ есть заказ, друг мой, – сказал официант. И кивнул мне.
Эмили вскочила, полезла ко мне обниматься.
– Ты мой самый любимый брат. Можно я скажу в школе, что ты мой «Человек недели»?
Я обнял ее.
Дворецкий не оставил чаевых.
После обеда мы все поехали в «Яблочный сад самообслуживания Спайсера». У них на рекламном щите написано: «Яблоки сам набери, отдохни и яблоксни». И знаете, кто вел Баклажан? Снова я. Меня усадили на подушку, чтобы было удобнее достать до руля.
– Нам лучше не привлекать внимание блюстителей порядка: они могут неблагосклонно отнестись к вашим шоферским навыкам, – сказал Дворецкий. Мама сидела на заднем сиденье, столбенея от ужаса, крепко-крепко обнимая Энни, Эмили и Шарли.
– Как представляется, – сказал Дворецкий, – мистер Спайсер страдает грамматической хромотой и стилистической глухотой одновременно.
– Что такое «сти-ли-сти-че-ска-я глухота»? – спросила Эмили.
– В данном случае – пагубные последствия равнодушного отношения к своему родному языку, – сказал Дворецкий. – Все, кто находится в этом автомобиле, разумеется, не повторят его ошибку.
Мы собрали шестьдесят с лишним кило яблок, а потом Эмили и Шарли решили, что собирать яблоки десятками килограммов скучно. В магазине, где надо было рассчитываться за яблоки, продавался апельсиновый фруктовый лед, и совсем дешево, а ведь они уже помогли собрать шестьдесят с лишним кило яблок, и пожалуйста, ну пожалуйста…
Я пошел с Энни, Эмили и Шарли за апельсиновым фруктовым льдом, и когда их руки, губы, а у Эмили и Шарли – еще и футболки стали ядовито-оранжевыми, я помог Дворецкому погрузить все шестьдесят с лишним кило яблок в Баклажан.
Домой нас вез Дворецкий. Он сказал, что девочки могут сесть впереди, только пусть вначале хорошенько умоются и вымоют руки – и они отмылись под питьевым фонтанчиком, и втиснулись втроем на одно сиденье, и он пристегнул всех трех одним ремнем.
– Это, скорее всего, противозаконно, – сказал я.
– Я познакомился с директрисой школы Лонгфелло, – сказал Дворецкий.
– А чем это поможет?
– Никогда нельзя предугадать, какие знакомства в самый неожиданный момент могут оказаться бесценными, – сказал Дворецкий.
Я сел на заднее сиденье, и мама взяла меня за руку.
Рука у нее была холодная.
– Помнишь, как мы собирали яблоки в прошлый раз? – спросила она шепотом.
Я кивнул.
– Помнишь, как Карриэр…
Вот и все, что она сказала. Все, что она смогла выговорить.
На обратном пути мы с мамой держались за руки, а в моем кармане лежал зеленый шарик, и мы оба – и я, и мама – могли думать только об одном: однажды осенью, не в таком уж далеком прошлом, Карриэр надкусил яблоко, и ему попался червяк, и Карриэр выплюнул червяка, а потом стоял – в одной руке яблоко, в другой червяк – и смеялся, а мы смотрели на Карриэра, а на червяка старались не смотреть.
– Картер, спорим, ты бы не смог найти червяка! – сказал он.
– Ты победил, – сказал я, а он смеялся, смеялся, смеялся без умолку.
В понедельник утром я сказал маме, что собираюсь изложить точку зрения британской стороны на Декларацию независимости.
– Да-а? – сказала она.
– Угу.
– И что ты напишешь?
– Что Декларация независимости была жульническим рекламным трюком.
Долгое молчание.
– Жульническим рекламным трюком?
– Угу, – сказал я.
– Думаешь, мистер Соласки воспримет это спокойно?
– Он сам задал доклад на эту тему, – сказал я.
– А как, по-твоему, воспримут это твои одноклассники?
– Они догадаются, что я пытаюсь мыслить беспристрастно, чтобы проникнуть в истину и высказать ее. И не желаю повторять, как попугай, пропаганду двухсотлетней давности.
Мы все – Энни, Шарли, Эмили и я – сели в Баклажан и отправились в школу. Эмили ерзала от нетерпения: ее класс ехал на экскурсию в Мэрисвиллскую пожарную часть.
– Превосходно, – сказал Дворецкий.
Шарли подготовила доклад об Э. Несбит – теперь это ее самая-самая-самая любимая писательница.
– И это свидетельствует о том, – сказал Дворецкий, – что все мы способны развить в себе тонкий читательский вкус.
У Энни на физкультуре будет отбор в футбольную команду девочек.
– В английский футбол будете играть? – уточнил я.
– В американский, – сказала она. И улыбнулась Дворецкому, а он улыбнулся ей в зеркало заднего вида.
– Совершенно правильное решение, – сказал он. – А вы, молодой господин Картер? Чего вы ждете от этого дня?
– Я собираюсь объявить всему классу, что нам не надо было провозглашать независимость.
– Вот верная оценка событий, – сказал Дворецкий. – Подумайте, сколько было бы у вас преимуществ, если бы вы не подняли мятеж и остались колонией.
– Это, например, какие?
– Вы не только научились бы говорить грамотно, – например, избегали бы нескладных и обрывочных неполных предложений, – но и открыли бы для себя все выгоды сотрудничества, а заодно успокоительный эффект умело заваренного чая.
– Наверное, когда у нас шла Война за независимость, про чай мало кто вспоминал.
– Да, во время мятежей такое, видимо, случается, – сказал Дворецкий. – Среди глубоких тревог и больших горестей нужно иметь душевное благородство, чтобы делать мир вокруг себя добрее, пусть даже ваши попытки кажутся слабыми и мизерными.
– Опять какая-то ваша фраза, в которой должно быть больше смысла, чем кажется?
– Опять какая-то фраза, которая станет понятна, если всю жизнь читать Диккенса и Троллопа. Но если учесть, как скудна программа по литературе в американской школе, утешимся тем, что жизненный опыт и даруемая им мудрость, а также верность правилам хорошего тона – прекрасные наставники.
Я посмотрел на Дворецкого.
– Похоже, вы все еще стараетесь обратить меня в свою веру. В смысле, сделать из меня джентльмена.
– Благодарю, – сказал Дворецкий.
Вот с такой мыслью я в тот день вошел в школу – пытаясь понять, чего хорошего в какой-то дурацкой верности каким-то там дурацким правилам хорошего тона.
Кстати, я бросил ждать ответа от отца.
Наверное, что-то мне подсказывало: ответа не будет.
Скорее всего, он тоже не знает, что это за дурацкие правила хорошего тона.
17
Нога перед калиткой
Если бетсмен предотвращает попадание мяча в калитку, заслонив ее ногой или корпусом, судья вправе вывести бетсмена из игры за нарушение правил. Оно называется «нога перед калиткой».
И вот что случилось после моего устного доклада «Декларация независимости и американский мятеж».
Мистер Соласки только присвистнул. Такое долгое, басовитое «фьють». А потом сказал: – Что ж, ознакомиться с альтернативной точкой зрения – это обычно ценно.
Патти Троубридж подняла руку и спросила, что патриоты делали с предателями тори.
Райан Мур обернулся ко мне и сказал: – Мазали дегтем и вываливали в перьях.
Ну, точнее, даже не «сказал».
А прорычал.
Билли Кольт глянул на меня и покачал головой. И шепнул: – Да будет земля тебе пухом.
Урок тянулся бесконечно.
Патти Троубридж перед тем, как начать свой доклад о Бетси Росс, сказала, что ее предки сражались при Банкер-Хилле[25] и отдали жизнь за нашу свободу, «не то что некоторые».
Дженнифер Уошбёрн перед тем, как начать свой доклад о бое у Старого Северного моста[26], сказала, что один ее родственник помогал Аврааму Линкольну тайно добраться на инаугурацию в Вашингтон[27] – «не то что некоторые».
А Райан Мур перед тем, как начать свой доклад о Бостонской бойне, сказал: как здорово, что Криспус Аттакс[28] и другие настоящие американцы подняли восстание – «не то что некоторые».
– Подумаешь, большое дело, – сказал я Билли Кольту в полдень в столовой. Он вскрывал мой пакет с завтраком – хотел посмотреть, что туда положил Дворецкий. – В смысле, с тех пор прошел уже миллиард миллиардов лет.
– Ты будешь эти плюшки с изюмом? – спросил Билли.
– И все эти люди давно умерли.
– Или они с голубикой, не с изюмом?
Райан Мур задержался у нашего стола.
Я обернулся к нему.
– Тори. Изменник, – сказал он. Схватил обе плюшки и ушел.
Билли Кольт вытащил из пакета вареные яйца.
И спросил:
– Ну тогда… можно я хоть это съем?
Дворецкий приехал за нами на Баклажане. Энни, Шарли и Эмили тараторили так, словно сладкого объелись.
Энни сказала, что на пробном футбольном матче забила три гола, а могла бы и четыре, если бы не запрещенный прием в последнюю секунду, а за диктант получила девяносто баллов из ста, а могла бы и сто, если бы не забыла поставить в конце одного предложения точку, а тренер Крозоска сказал на пробном футбольном матче, что мяч она бросает с прирожденной ловкостью. Шарли поручили прочесть по школьному радио Клятву на верность флагу[29], и миссис Свитек, директриса, сказала, что она отлично справилась, и поручила ей читать Клятву каждый день до конца недели для всей школы, а ее доклад про Э. Несбит понравился всем, кроме мальчишек, но что они понимают, эти мальчишки, – правда ведь, ничего не понимают? А Эмили сказала, что Мэрисвиллская пожарная часть – это очень круто, и им разрешили включать сирены и вообще все делать, и она попросила разрешения съехать со второго этажа по столбу, но ей сказали, что это разрешают только пожарным, и, наверное, она когда-нибудь станет пожарным и сможет съезжать по столбу сколько захочется. А потом они вернулись в школу, и всем выдали новые наборы восковых мелков, и не какие-то там обыкновенные, по шестнадцать цветов, нет, там целых шестьдесят четыре цвета, есть даже золотой, серебряный и бронзовый.
– А как провели день вы, молодой господин Картер? – спросил Дворецкий.
– Замечательно, – сказал я.
– Ваша интонация свидетельствует об обратном, – сказал он.
– Ну, раз меня обозвали тори и изменником, то, наверное, могло быть и лучше.
Дворецкий перехватил мой взгляд в зеркале заднего вида.
– А вы, разумеется, разъяснили своим несведущим товарищам, что американцы не могут состоять в британских политических партиях.
– Угу. Вот прямо этими словами и сказал.
Читать бесплатно другие книги:
