Повнимательнее, Картер Джонс! Шмидт Гэри
– Ага, не задумывался! – крикнул я ему вслед.
Тут подошел Билли Кольт и тоже уставился на флаг.
– Когда «Индия» обставит вас на миллион очков, этот флаг покажется дурацкой тряпкой.
– Нет, Картер, где уж «Индии» обставить нас на миллион очков – мы сшибем все ваши калитки.
Я посмотрел на Билли.
– Вы живете иллюзиями, друг мой.
Билли поднял глаза к флагу.
– Интересно, от монархии болельщики будут?
Я тоже поднял глаза к флагу.
– Кребс с этим не смирится.
– Думаешь, у него где-то завалялся индийский флаг? – спросил Билли.
– А может, и завалялся – почем ты знаешь?
И тут на нас обоих упала тень.
– Если вы не собираетесь стоять здесь и петь «Боже, храни королеву», вам пора идти в вашу классную комнату, – сказал Дельбанко.
Билли Кольт запел. И допел аж до строчки «Пошли ей, Боже, ратные победы», и только тогда Дельбанко велел ему перестать.
Мы пошли в классную комнату.
– Эх ты, тори, – сказал я.
– А тот, кто обзывается, тот сам так называется, – ответил Билли Кольт.
Когда мы вошли, миссис Хокнет уже собиралась начать перекличку.
– А вот и наши крикетисты, – сказала она. – Кто из вас играет за «Индию»?
Билли Кольт показал пальцем на меня.
– Значит, Картер, это ваша работа?
– Какая еще работа? – спросил я.
Миссис Хокнет посмотрела на меня.
– Делаешь вид, что не знаешь?
– Не знаю? О чем?
Она указала на окно – а туда уже смотрел весь класс. Мы с Билли Кольтом тоже посмотрели.
На флагштоке перед школой развевался огромный – серьезно, огромный-огромный – флаг. Но не американский. Нижняя полоса – зеленая, средняя – белая, верхняя – оранжевая. Шафранового оттенка, поправила миссис Хокнет. Посередине – синее колесо со спицами.
– Догадайтесь, чей это государственный флаг? – сказала миссис Хокнет.
Я понял и без догадок.
Индийский флаг реял на осеннем ветру, неторопливо разворачиваясь во всю ширину. Такой большой, что по нему как бы перекатывались пологие волны.
– Красивый флаг, – сказал я.
– Ты знаешь код?
– Код?
Миссис Хокнет вздохнула.
– На трос флагштока кто-то повесил кодовый замок. Пока не узнаем код, флаг снять не сможем.
Я снова посмотрел в окно. Флаг опять неторопливо расправил складки, и по нему перекатился волной ветер.
Миссис Хокнет опять вздохнула.
– Ну хорошо, дети, по местам.
Когда я пришел на естествознание, миссис Врубель уставилась на меня во все глаза. И спросила:
– Ты тоже из этих злоумышленников?
Что такое «злоумышленники», я точно не знал. И потому ответил:
– Да вроде нет.
А миссис Врубель сказала:
– Хотелось бы надеяться.
На обществоведении мистер Соласки спросил:
– Вы на полном серьезе проводите крикетный матч?
Мы с Билли Кольтом закивали.
– Крикетный?
Мы опять закивали.
– И поэтому появились эти самые флаги?
Мы опять закивали.
– Из-за крикета?
– Из-за самой красивой и благородной из всех игр, которые изобрело или когда-либо изобретет человечество, – сказал я.
Мистер Соласки посмотрел на меня. И сказал:
– Ну хорошо.
На математике мистер Баркес задал нам задачу: «Если большой флаг, развевающийся на площадке под открытым небом, каждый год изнашивается на 10 процентов, через сколько лет он износится и перестанет развеваться? Для удобства предположим, что флаг перестает развеваться, когда степень его износа достигает 85 процентов. И, чтобы предотвратить прискорбно примитивные ответы, заранее скажу, что ответ “через 8 лет” неправильный».
Дельбанко так и не смог снять флаг. Когда уроки закончились, флаг реял над школьными автобусами. Гордость Индии развевалась, расправляя свои зеленые, белые и шафрановые полосы, у нас всех над головой.
Ранним вечером начался дождь. В смысле, настоящий дождь.
Наподобие австралийской тропической грозы.
Я решил навести чистоту в своей комнате.
Типа как чистоту.
Взял фото капитана Джексона Джонатана Джонса на фоне американского флага, сложил вдвое. Разорвал надвое. Обе половинки тоже разорвал надвое. А потом выкинул все обрывки в мусорную корзину.
Взял берет из его первой заграничной командировки и скомкал. Попробовал разорвать надвое, не смог и просто выкинул его в мусорную корзину.
Потом взял тактические очки, в оправе которых до сих пор застрял песок Афганистана, и согнул оправу, а потом стал топтаться на очках, пока стекла не разбились и песок Афганистана не рассыпался по полу. И тогда я выкинул очки в мусорную корзину.
И повалился на кровать.
И стал слушать шум австралийской тропической грозы.
Когда в Голубых горах начинался дождь, мы с отцом забирались в палатку и ложились на матрасы. Я никак не мог припомнить, о чем мы разговаривали, а жаль. Знаю только, что я пробовал завести разговор о Карриэре, но о Карриэре отец разговаривать не хотел, а я при каждой попытке понимал, что вот-вот разревусь, – вот почему я так и не показал отцу зеленый шарик. Один раз он попытался рассказать мне про Афганистан и про Германию, но дождь был такой силы, что разговаривать стало невозможно.
Потому что дождь шумел слишком громко.
Перед ужином Дворецкий постучался ко мне, приоткрыл дверь, заглянул.
– Через пятнадцать минут вы спуститесь ужинать, – сказал он.
– Угу.
– «Угу» – американизм, не менее варварский, чем…
– Да, мистер Боулз-Фицпатрик, я спущусь через пятнадцать минут, – сказал я.
– Гораздо лучше, – сказал он.
А потом увидел на полке над моим столом пустое место. И посмотрел на меня.
А я – на него.
– Помогло? – спросил он.
– Чуть-чуть.
– Вы разговаривали с матушкой о…?
– Да так, чуть-чуть. Ей слишком больно…
Дворецкий кивнул.
– Только ей?
Я промолчал.
Дворецкий вошел, подошел поближе.
– Вам будет больно оттого, что вы на него сердитесь, но вы все равно будете на него сердиты – с этим ничего не поделать.
– Я на него не злюсь, – сказал я.
– А по-моему, все-таки сердитесь, – сказал Дворецкий.
– Не злюсь и не сержусь.
– Молодой господин Картер, если только вы не замаскированная мать Тереза, я крайне удивился бы, если бы вы не сердились. Совершенно не зазорно…
– В общем, я спущусь через пятнадцать минут, – сказал я.
Дворецкий кивнул, но подошел к мусорной корзине. Достал из нее скомканный берет.
– Итак, через пятнадцать минут, – сказал он.
– Угу, – сказал я.
Дворецкий ушел, забрав с собой берет капитана Джексона Джонса.
Я лежал на кровати.
Упирался пятками в спинку кровати.
Упирался ладонями в другую спинку кровати.
И бился головой об подушку.
И бил ногами по матрасу.
Потому что он кого-то любит сильнее, чем любит нас.
Кого-то там другого в этой своей дурацкой Германии.
Потому что он уехал в эту свою дурацкую Германию и больше нас не любит.
Уехал – и все.
Если это не йоркер, даже не знаю, что тогда назвать йоркером.
20
Блок-яма
«Блок-яма» – ямка, появляющаяся на питче под конец матча оттого, что бетсмен ударяет битой по земле. Глубокими блок-ямами может воспользоваться боулер: если он подаст йоркер, бетсмену при защите калитки придется, как говорят крикетисты, «откапывать мяч».
Вы ведь помните, что в октябре с субботними крикетными тренировками на футбольном поле школы Лонгфелло была одна загвоздка: в тот же день в десять утра начинались футбольные матчи «Минитменов», команды школы Лонгфелло. Вот почему по субботам мы вставали раньше, чем в будни, – чуть ли не затемно. Вдобавок Дворецкий считал, что перед тренировкой я должен выгулять Неда вокруг квартала, и потому по субботам мне приходилось вставать ну очень-очень рано.
– А знаете, – сказал я в предпоследнюю субботу месяца, – Энни тоже может выгуливать Неда.
– Мисс Энн – ваша младшая сестра, – сказал Дворецкий.
– А это тут при чем?
– Ни ваша матушка, ни ваши сестры не должны выгуливать собак.
– Потому что…
– Как любопытно, молодой господин Картер, что вы не только начинаете фразу с составного союза, присоединяющего придаточное предложение, но и обрываете ее, словно я должен закончить ее вместо вас.
– Но почему же Энни не может выгуливать Неда?
– Ваша сестра не может выгуливать Неда, потому что она юная леди.
– Разве девочки не могут выгуливать собак?
– Если у них есть старшие братья – не могут.
– Мистер Боулз-Фицпатрик, по-моему, в наше время такие взгляды против закона.
– О да, именно так. Вот поводок Неда. Вы успеете довести его до загубленных лилейников прежде, чем ему станет невтерпеж.
Вот так при Дворецком проходили субботние утра перед крикетными тренировками.
А вот как проходили дневные тренировки на последней неделе перед матчем «Индии» с «Британией».
Кребс отбивал примерно тысячу мячей слипам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.
А потом Кребс отбивал примерно тысячу мячей каверам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.
А потом Кребс отбивал примерно тысячу мячей мидам «Индии» и заставлял их поскорее бежать назад с мячами.
А пока слипы, каверы и миды играли в догонялки с тысячами мячей, мы, остальные игроки команды, поочередно совершали перебежки между калитками, как будто мы бетсмены.
– При первой перебежке не жалейте сил – может, успеете еще несколько раз сбегать, – кричал Кребс.
И мы при первых перебежках не жалели сил, и так продолжалось, пока Хеттинга не стал переползать между калитками вместо того, чтобы перебегать, и тогда Кребс сжалился над нами, взял биту и велел нам подавать по очереди.
– Помните, – сказал он, отбивая все наши подачи, – тут у нас настоящая калитка. Бетсмен имеет все преимущества. – И еще: – Стойте, заступив одной ногой за линию криза. – И еще: – Когда боулер подает в хорошем темпе, мяч летит быстро и у филдеров меньше времени на подготовку. Значит, будьте готовы поймать мяч в любую секунду. – И: – Руку вскинь над головой. Над головой. Нет – над головой! И: – На поле не зевать! Не зевать! Кто ловит мяч, тот и выигрывает матч!
– А знаете, – сказал Хеттинга, пока Челл подавал, а Кребс отбивал все мячи далеко-далеко, дальше каверов, – по-моему, «Британия» проводит время повеселее.
– Будешь филдером на позиции галли, – сказал Кребс. – Когда мы завоюем кубок, им будет уже не до веселья.
– А разве в нашем матче будет кубок?
– Вы поняли, о чем я, – сказал Кребс. – Челл, достаточно. Будешь одним из боулеров. Джонс, теперь ты попробуй подавать.
Играть на подаче не так-то просто, согласны? Играть на подаче – совсем непросто, особенно когда на флагштоке перед школой неторопливо разворачивается индийский флаг, и от ветра по нему как бы перекатываются пологие волны, и тебе чудится, что весь мир международного крикета смотрит на тебя во все глаза. Держи мяч так, чтобы пальцы касались швов. И вот бежишь на бетсмена, а это все равно что спринтерский забег, который повторяется снова и снова, и разница только в том, что в середине забега ты, боулер, поднимаешь руку, замахиваешься, вскидываешь руку выше головы – так, как в обычной жизни никто никогда не делает. И, пока ты все это проделываешь, ты должен выбрать место для отскока своего мяча. И вдобавок, если ты не метишь прямо в калитку, проку от подачи не будет. И подавать надо по-быстрому, иначе бетсмен, знаете ли, отобьет мяч далеко-далеко, дальше границы поля. Но вы уже все это знаете, да?
Короче, это непросто.
Но угадайте, что случилось. В тот день я играл неплохо. С четвертого мяча поразил калитку Яна. С девятого – калитку Челла. А Хеттинга? Я подавал так, что он выбыл из игры, не набрав ни одного очка. Правда-правда. Это называется «утка»[33].
И тогда встал Карсон Кребс.
– А ну-ка, торопыга, – сказал он.
И пару раз невысоко взмахнул битой.
Я выполнил длинную подачу.
Он отбил мяч дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.
Я выполнил подачу подлиннее.
Он отбил намного дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.
Я выполнил короткую подачу.
И снова мяч был отбит намного-намного-намного дальше, чем любой «Минитмен» из школы Лонгфелло смог бы бросить футбольный мяч.
– Таким способом мою калитку не возьмешь, – сказал Кребс.
Я подал еще два мяча, быстро-быстро.
Он взмахнул битой так, словно вышел прогуляться, и улыбнулся: мячи просвистели мимо мид-оффа.
И тогда я подал йоркер.
Он выпорхнул из моей руки так, как надо.
Завертелся так, как надо.
Ударился о землю почти у ног Кребса и полетел к его калитке – как и должен лететь йоркер, если калитка настоящая.
Кребс ни на долю секунды не выпускал мяч из виду и отбил его каверам.
И улыбнулся мне:
– Не худшая попытка.
Я запулил два гугли, закрученные внутрь.
Их он отбил, по-моему, вообще одной рукой – в смысле, биту держал одной рукой, а не двумя.
И тогда я приготовился к следующей подаче. Ощупал мяч, пока не почувствовал, что держу его за швы именно так, как надо.
– Это тебе не поможет, – сказал Кребс.
Я несколько раз вскинул руку над головой.
– Все равно не поможет, – сказал Кребс.
Я начал разбег. Кребс покрепче взял биту прямыми руками.
И я присмотрел точку для отскока, и крутанул рукой, и подал мяч так быстро, как человек вообще в силах подать крикетный мяч, и выполнил самую длинную подачу в этот день, и в этот раз мяч полетел прямо к внешнему столбику калитки Кребса – полетел, не закручиваясь, и отскочил прямо у его ног.
Йоркер.
Самый настоящий йоркер.
Скажу только, что, когда перекладины свалились, я побежал назад к другой калитке, заскользил по траве на коленях, скинул рубашку, поиграл бицепсами и завопил так, словно мы только что выиграли чемпионат мира.
И что вы думаете? То же самое проделали все слипы и все каверы.
Все до одного.
Мы вопили, скинув рубашки, играли бицепсами – между прочим, на холодном ветру, и это кое о чем говорит.
А Карсон Кребс стоял у своей калитки, держа в руке перекладины, опираясь на биту, и улыбался.
– Парни, когда вам надоест, снова возьмемся за дело. Похоже, мы наконец-то нашли себе второго боулера.
Индийский флаг три дня развевался на ветру, и по нему как бы перекатывались пологие волны, а потом, поздно вечером, его кто-то снял.
Миссис Свитек не стала проводить расследование. Ведь она могла снова пользоваться флагштоком. Да и вычислить того, кто снял флаг, было бы несложно. Как и того, кто его поднял.
Но мистер Дельбанко, наш завуч, все равно ходил довольно хмурый, и, думаю, вовсе не из-за индийского флага. Думаю, его стал здорово раздражать крикет, в основном потому, что теперь все разговаривали только о матче «Британия» – «Индия». В последние недели октября в школе Лонгфелло всем полагалось бы разговаривать только о футбольных матчах «Минитменов». А теперь о футбольных матчах «Минитменов» вообще разговоров не было.
Например, утром в классной комнате на занятиях у миссис Хокнет, пока Дельбанко объявлял по радио, что в эту субботу «Минитмены» примут на своем поле «Сетонских барсуков».
– Значит, ты все время будешь на подаче? – спросила Патти Троубридж.
– Соперники встретятся в четырнадцатый раз, – сказал из репродуктора Дельбанко.
– Весь матч, – сказал я. – Мы с Челлом будем подавать по очереди, половину оверов – он, половину – я.
– На данный момент преимущество «Барсуков» над «Минитменами» составляет восемь к шести, – сказал Дельбанко.
– Оверов? – переспросила Патти Троубридж, как глупая шестиклассница.
– Овер – это шесть подач, – сказал я.
– Но в этом году наше нападение набирает в среднем двадцать четыре очка за матч, – сказал Дельбанко.
– А Кребс когда будет отбивать? – спросила Дженнифер Уошбёрн.
– По этому показателю мы на втором месте в своей конференции, – сказал Дельбанко.
– Он пока не решил, но, наверное, он выйдет третьим, – сказал я.
– И мы совершенно уверены, что «Минитмены» с разгромным счетом обыграют своих заклятых соперников.
– Но ведь, если он играет лучше всех, ему следовало бы выйти четвертым? – сказала миссис Хокнет.
– Итак, приходите поддержать свою команду. В десять утра вводим мяч в игру!
– Третий номер – самый важный, – сказал я. – К четвертому боулеры выматываются, а хорошенько их измотать – задача третьего бетсмена.
– А кто же будет отбивать первым? – спросила Дженнифер Уошбёрн.
– Приходите поддержать свою команду!
– Кребс нам пока не сказал, кого из бетсменов выставит первым. Возможно, первым будет Челл, а вторым Бриггс.
– Приводите родных!
– В эту субботу? – спросила миссис Хокнет.
– В эту субботу! – сказал мистер Дельбанко. – В десять. Не забудьте!
– В эту субботу, – сказал я. – В восемь.
– Вперед, «Минитмены»! – крикнул мистер Дельбанко.
– Я приду, – сказала миссис Хокнет.
Читать бесплатно другие книги:
