Это идиотское занятие – думать Карлин Джордж
Тогда же произошло еще одно событие, грустное, но не лишенное романтики. Мы посмотрели «Шоу Джека Пара»[80] («где рождаются мечты»), и у нас появилась идея фикс – попасть к нему.
Мы раздевались до трусов – в Техасе стояла страшная жара, поэтому мы ходили в одних трусах – и разыгрывали диалоги с Паром. Один из нас изображал Пара, другой – Бернса или Карлина.
– Расскажите-ка нам, ребята, – мягко, по-змеиному шипит Пар, – как вы познакомились?
– Ну, у меня был роман с матерью Джека. Она, кстати, черная. И вот как-то раз занялся я ее клитором, а тут входит Джек…
Мы решили, что пора выбираться из Форт-Уэрта. Я пошел к Эрлу, директору радиостанции. (Эрл страдал периодическими запоями и мог, проснувшись где-нибудь в Сиэтле, позвонить в офис: «Я буду через неделю».)
Так и так, говорю, мы уезжаем в Голливуд, хотим стать комиками и выступать в ночных клубах. Он отвечает:
– Ну, Джордж, многие уезжали отсюда в Голливуд, и многим пришлось вернуться обратно. Мы занимаемся вашей раскруткой – вон какие фотки вам сделали. А вы просто берете и уезжаете.
– Я делаю то, что считаю нужным, – говорю я.
– Джордж, если надумаешь вернуться, новую фотку мы делать не будем.
– О’кей.
Мы купили «Додж дарт», красивую двухдверную светло-голубую машину. Тонированные стекла и все такое. Загрузились и двинули по 80-й магистрали на запад, в направлении Эль-Пасо. Майк Амброуз, ночной ведущий (он выходил в эфир после моей смены), долго прощался с нами, пока мы не выехали из зоны приема сигнала. «Они в пути, – звучало в эфире. – По дороге в Голливуд. Они станут настоящими звездами». Потом он поставил «Эль-Пасо» Марти Роббинса[81]. Непередаваемые чувства.
Мы держали курс на Эль-Пасо, Лас-Крусес и дальше на запад. Прямо как «В дороге» Джека Керуака[82]. Однажды ночью, в полнолуние, запасшись упаковкой пива в банках, мы пересекали пустыню. Выключили фары и летели так километр за километром. Только ветер свистел в этой Великой американской ночи, на излете 50-х. Фантастика. Улет. Чистый адреналин.
Мы решили заехать в Мексику и через нее проделать остаток пути до Калифорнии. Двигались по 2-й магистрали, но не знали наверняка, куда она ведет. Дорожных знаков было очень мало, а если они и попадались, то на сраном иностранном языке. Когда стемнело, я поднял голову и увидел ковш Большой Медведицы. «Вчера, когда мы ехали на запад, Большая Медведица была на этом же месте, – сказал я. – И сейчас она тут. Значит, мы все еще движемся на запад». Оказалось, я знаю, как выгрести из этого дерьма.
Мы повернули на север и добрались по Голливудской автостраде до окраин Лос-Анджелеса. Когда вы въезжаете с автострады Харбор, на этой дороге есть один участок, где в поле зрения вам внезапно попадают высокие-высокие пальмы – голые стволы с пучками листьев на макушке.
А вскоре вы видите знак «Следующие 6 съездов: Голливуд». Вожделенная цель! Конечный пункт всех тех киногрез, которые посещали меня в темноте кинотеатра «Немо» на 110-й улице.
Что мне больше всего запомнилось в атмосфере Голливуда, так это удивительное ощущение утра. Предвкушение огромных возможностей. В самом запахе воздуха, в его вкусе. И – нет, это не шутка про смог. В атмосфере было разлито счастье. Какой-то покой, умиротворение без суеты и тревог, несмотря на забитые дороги. Вы ощущаете себя в безопасности и при этом можете целыми днями предаваться мечтам. Воображать любые варианты будущего.
Реальность же была такова, что мы договорились о жилье в Ассоциации молодых христиан и сразу же подались на поиски злачных мест типа ресторана «Вилла Капри» в надежде, что туда заглянет Фрэнк Синатра. Или кто-нибудь скажет: «Посмотрите, какие интересные молодые люди у барной стойки. Они просто созданы для шоу-бизнеса!»
У нас были кое-какие сбережения, и мы купили костюмы в «Сирс»[83], такие стильные пиджаки на трех пуговицах в духе «крысиной стаи»[84]. Костюмы при разном освещении казались то зелеными, то коричневыми. Как будто приобрел сразу два костюма.
Направляясь в «Браун дерби»[85] на Вайн-стрит, в дверях мы разминулись с Роком Хадсоном[86]. Тогда я впервые понял, что не стоит верить всему, что пишут в журналах для киноманов: Рок так легко двигался в туфлях, словно даже не касался тротуара.
Однажды вечером за столиком в «Браун дерби» мы увидели щегольски одетого немолодого мужчину с двумя или тремя женщинами. А под рукой у него был телефон! Прямо на банкетке! Мы подумали, что это, наверное, охуенно крутой агент. Через пару недель наш новый менеджер договорился, чтобы в ночной клуб, где мы выступали, пришел фотограф и поснимал нас на сцене. Им оказался этот охуенно крутой агент.
Так прошло около месяца. Однажды, вернувшись к себе в Ассоциацию молодых христиан, мы обнаружили, что из ящика для носков пропали деньги – все, что у нас оставалось. Нас обокрали – по всей вероятности, всё те же молодые христиане. Катастрофа. Надо было искать работу, как-то зарабатывать. К несчастью, у нас с Джеком был договор, что работать, как все, мы никогда не будем. Не пойдем ни в парковщики, ни в официанты. Или шоу-бизнес – или голод.
Пришлось снова идти на радио. Как я уже сказал, работать мы не собирались. Первое место, куда мы направились – дневная радиостанция под названием KDAY – искала комиков для утренних эфиров. Они вещали на Голливуд! Мы записали демокассету, и нас взяли. Окрестили братьями Райт, надели на нас авиационные шлемы, и мы сделали первое шоу с борта самолета.
Вставать в пять утра – отдельная головная боль. На случай опозданий, если владельцу станции взбрело бы отследить ситуацию и он услышал бы мертвый эфир, мы придумали такую уловку. Начиная программу, подрезали первые слоги в словах, имитируя помехи сигнала. «…эк Бернс! …ое утро, Лос-Анджелес!»
На нашем этаже в небольшом здании на Вайн-стрит находились не только студии. В маленьких комнатках сидели издатели музыки, репертуарные агенты и прочие мелкие сошки шоу-бизнеса, которым нужен был контактный адрес и номер телефона.
Радиостанция заканчивала вещание на закате. Мы с Джеком обычно оставались и работали над номерами для ночных клубов. Как-то вечером во время репетиции мимо проходил парень из соседнего офиса. Звали его Мюррей Беккер.
Понаблюдав за нами какое-то время, он сказал: «Я работал агентом у Роуэна и Мартина[87], у Форда и Хайнс[88], я знаком со многими коллективами и агентами, у меня есть связи, я работал с комиками. У вас здорово выходит, вы молодые, свежие, у вас всё в тему, это круто, заходит отлично, почему бы вам не взять меня в менеджеры?»
А почему бы и нет?
Неделю назад мы устроились на работу в кафе «Космо Элли». Контракта у нас не было. «Контракт нужен обязательно», – сказал Мюррей. Первым делом он составил договор между Бернсом, Карлином и Мюрреем Беккером. Потом отправился в кафе и подписал все бумаги. Он привел нас в АГАЭ (Американская гильдия артистов эстрады), где у него были знакомства. Мюррей был щупленький еврей, располагавший к себе и знавший, что к чему. Сверхнадежный. Если он начинал с вами работать, то рассказывал о вас в восторженных тонах на каждом углу.
Потом произошли два важных события. Во-первых, Мюррей знал одного парня из «Эры рекордз», Херба Ньюмана, и уговорил его сделать нашу студийную запись. Аванс – триста баксов, но… мы в Лос-Анджелесе всего месяц, а уже записываем альбом!
Во-вторых, важное место в нашей программе занимали пародии на Морта Сала[89] и Ленни Брюса[90]. Я показывал их обоих, у меня это выходило лучше, чем у Джека. Пародировать их в 1960 году – это был почти акт неповиновения. Мы воображали себя такими эпатажными. В то время так и говорили: ЭПАТАЖНЫЕ ребята! Они показывают Ленни и Морта Сала!
«Я знаю Милта Эббинса [менеджера Морта Сала], я знаю Ленни Брюса, – сказал нам Мюррей. – Мы вместе служили во флоте. Думаю, смогу уломать их встретиться с вами, заодно они вас при случае и прорекламируют. Мы с ними перетрем. Вы молодые, шустрые, злободневные, вы крутые…»
В общем, Морт пришел на нас взглянуть. Похвалил. Назвал «башковитой парочкой», а впоследствии порекомендовал нас Хью Хефнеру[91] для сети его клубов «Плейбой». Нас окрестили «дуэтом убойных приколистов».
А через пару дней зашел и Ленни со своей женой Хани. И хотя значения этой исторической встречи мы тогда до конца не осознавали, я хорошо запомнил, что на Ленни была голубовато-зеленая спортивная куртка.
Ленни сыграл в моей жизни очень важную роль. Его пластинка «Интервью. Наши дни» попала мне в руки еще в Шривпорте и изменила меня навсегда. Бунтарь во всем, он изумительно пародировал, блистал интеллектом, излучал свободу. Мне казалось, это недостижимый для меня уровень, но я старался учиться у него всему, чему только мог.
Есть такой простой трюк – подражание. Мне удавалось отлично копировать его манеры, а вот говорить его голосом я не научился. Но мы ему понравились! Думаю, пародия ему польстила, ну и, конечно, он оценил нашу дерзость. Настроен он был дружелюбно и пожелал успехов («Эмми»!).
Тут подоспела еще одна новость – пришла телеграмма от Джека Соубела, главы Всеобщего объединения артистов (ВОА), одного из крупнейших агентств того времени («ВОА: мы работаем со всеми!»). В телеграмме говорилось: «Опираясь на восторженный отзыв Ленни Брюса, нью-йоркский департамент настоящим уполномочивает департамент ВОА на Западном побережье подписать с Бернсом и Карлином договор об эксклюзивном представительстве во всех сферах. Джек Соубел». Уф…
Июнь 1960 года. Мы в бизнесе пять месяцев. У нас уже есть альбом, менеджер и контракт с крупным агентством. Нас похвалил Ленни Брюс! Вот это пруха – похоже, ощущение голливудского утра нас не обмануло.
Мои политические взгляды кардинально изменились. Уже несколько месяцев шла кампания по раскрутке нового молодого кандидата от демократов, расклады становились все определеннее. Джек давно поддерживал Кеннеди. И когда тот выиграл праймериз в Висконсине, Джек сказал: «У него большое будущее». А у меня побежали мурашки.
Нас пригласили, на этот раз с оформлением всех формальностей, в законопослушный ночной клуб «Клойстер инн» в Чикаго. Заведение первого эшелона, о котором регулярно писали в «Вэраети»[92]. Прямо на Раш-стрит, в самом сердце ночного Чикаго, через улицу от клуба «Хэппи мидьем», неподалеку от ресторана «Ливинг рум» и ночных клубов «Плейбой» и «У мистера Келли». Мы выступали на разогреве у Бобби Шорта. «Почему это мы на разогреве у пианиста? – спрашивает Джек. – Должно быть наоборот».
Нас принимают на ура. С нами продлевают контракт. Нас слушает Хефнер. Мы ему нравимся. Мы на сцене клуба «Плейбой». В то время «Плейбой» был на подъеме – эстетическая, если угодно, сторона революции, борьбы за сексуальную свободу и свободу слова. Те, кто покупал здесь наркоту, по сути, были обычными лошарами, но воображали себя крутыми, потому что Хеф сумел им это внушить. А нам нравился этот коктейль.
Пригласили нас и в «Шоу Джека Пара». Каких-то десять месяцев назад мы сидели в одних трусах в Форт-Уэрте, представляя себе этот день. Мы показали, как Хантли и Бринкли[93] берут интервью у Никсона и Кеннеди. Никсона я начал пародировать еще в 1960 году (по-моему, я был первопроходцем, а Кеннеди у меня получался лучше, чем у Вона Мидера[94]. Ха!). Тот выпуск вела Арлин Френсис, а не сам Пар. Поэтому не удалось вставить наш диалог о том, как мы познакомились, когда Джек якобы застал меня за кунилингусом с его матерью-афроамериканкой. Зато мы кое-что поняли про Кеннеди и устройство властных кабинетов: на эфир пригласили Артура Шлезингера-младшего[95].
Бернс и Карлин были на верном пути.
Будь у нас цель, мы сказали бы, что хотим работать на пересечении жанров, на стыке нахрапистой, вульгарной комедии квартирников и утонченной интеллектуальной стилистики «Голубого ангела»[96]. Это уже удалось Шелли Берману[97], Морту Салу, Николсу и Мэй[98], это пытались делать Боб Ньюхарт[99] и Дик Грегори[100]. К этому стремились и мы.
Не стоит забывать, однако, что мы очень рисковали. Мы были далеки от тогдашних стандартов. Ничего общего с чистенькими выкормышами университетских кампусов.
Неотесанные ирландцы, дети улицы. В приличных костюмах, умеющие красиво говорить, социально адекватные, но гораздо более грубого помола. Когда позднее мы прослушивались в «Голубом ангеле» – а это был очень важный этап, хотя все и происходило в моем родном Нью-Йорке, – утонченная истсайдская публика, надрывавшая животы от шуток Шелли, Морта, Николса и Мэй, смотрела на нас в гробовом молчании.
Промахнулись мы и в клубе «Плейбой» в Чикаго. Хеф сказал, что в гости к нему заехал Джо Кеннеди, отец Джона Ф. Кеннеди, и спросил, не можем ли мы выступить специально для него в библиотеке. Мы не были уверены, что Джо Кеннеди оценит наш юмор. «У них у всех отличное чувство юмора. У всех Кеннеди», – возразил на это Хеф.
Мы показали сценку, где я был в роли Джона Кеннеди, а Джек брал у меня интервью. Есть одна загвоздка с выступлениями перед объектом твоих пародий: зрители начинают смеяться, только увидев реакцию этого человека. Или не начинают. Что с нами и произошло. Потому что Джо был вне себя. Какое уж тут чувство юмора, когда задели его мальчика.
«Не время ломать комедию», – гласил заголовок в журнале «Вэраети» на следующий день. «Джозефа Кеннеди не тронуло перевоплощение Джорджа Карлина в главу государства… Уходя, папаша Кеннеди бросил: „Не вижу ничего забавного в насмешках над моим сыном“. Что означало: гореть вам всем в аду».
На самом деле наши политические репризы были вполне безобидными. Только видимость остроты, намек на дерзость. Нам было гораздо интереснее в кого-то перевоплощаться, особенно в простых ирландских парней, чем делать заявления. Наши политические взгляды влияли на характер шуток, но мы не использовали юмор в политических целях. Ирландские типажи – вот кто всем заправлял. Они диктовали правила. Каждый из них мог в любой момент внезапно ляпнуть что-то возмутительное, поставить всех в неловкое положение. Шокировать, а не пощекотать нервы. Это давало эффект, мы балансировали на грани.
Этот контингент мы хорошо знали по своему уличному опыту: копы, наши папаши, бармены с бейсбольными битами. Представители власти на местах, среди которых мы росли, в противовес Конгрессу, крупным корпорациям и прочим анонимным властным структурам. Это было веселое занятие на грани сатиры – приписывать им ханжеские или агрессивные высказывания, показывая их истинное лицо. Они стали своего рода предтечами таких экранных воплощений ирландского фанатизма, как Джо в исполнении Питера Бойла[101] и Арчи Банкер, которого сыграл Кэрролл О’Коннор[102]. Позднее, уже в 80-е, этот простой ирландец с улицы сыграл ключевую роль в эволюции моего сценического образа, который окончательно оформится к началу 90-х. Они всегда со мной – он и его родня из белого Гарлема, вдохновившие меня на целую вереницу персонажей.
Затем еще года два мы с Джеком выступали в ночных клубах первого эшелона: «Эмберз» в Индианаполисе, «У Фредди» в Миннеаполисе, «Тайдлендз» в Хьюстоне. Билл Бреннан, владелец дейтонского клуба «Ракет», прилетел в Чикаго взглянуть на нас и пригласил к себе через месяц. Это было очень важное событие. Не в профессиональном плане – в конце концов, речь шла о вшивом Дейтоне, штат Огайо. А потому, что именно там я познакомился со своей женой Брендой.
Ночные клубы – места непредсказуемые. Иногда нас принимали отлично. В клубах «Плейбой», как правило, все проходило гладко. Но случались и провалы. Хозяин одного из клубов на окраине Детройта сказал нам: «В последний раз я приглашал артиста в 1941 году, это был Бобби Кларк[103]. Вы уж, ребятки, постарайтесь. Сегодня придет моя команда по софтболу».
Это был шлакоблочный бар с музыкальным автоматом, столиками и небольшим танцполом. И вот прибывает софтбольная команда, все в спортивной форме, и мы начинаем. Показываем Кеннеди. Шутим о европейском едином рынке. Юмора они не догоняют, а может, им просто неинтересно. Никто не смеется. Тишина. С нас сходит семь потов. Минут через десять кто-то бросает четвертак в музыкальный автомат, и они начинают танцевать – а мы еще не показали и половину.
Когда мы уже сворачивались, подошел хозяин.
– Да, ребятки, пролетели мы с вами. Подложили вы мне свинью.
– Как Ленни Брюс? – спросили мы.
– Какой еще на хрен Ленни Брюс? Вам про сиськи надо чего-нибудь, про задницы. У вас еще два вечера, не профукайте свой шанс.
Ёшкин кот. Мы побежали и купили мне лохматый парик, и на следующий день Джек изображал Эда Марроу[104], а я официантку в клубе. Ничего подобного мы не делали ни до, ни после. Мы продержались неделю. Нас не уволили. Это был кошмар.
Иногда происходило наоборот. Владелец одного клуба в Аллентауне, штат Пенсильвания, обожал Ленни Брюса. И поскольку Ленни нас хвалил, он тоже решил предоставить нам сцену. Реклама в газете уверяла: «Любимые комики Ленни Брюса». Никто в Аллентауне, штат Пенсильвания, понятия не имел, кто такой на хрен Ленни Брюс, а если бы и узнал, то воспылал бы к нему ненавистью. Вечером в зале, довольно вместительном, собиралось человек пять-шесть. Несмотря на это, хозяин пригласил нас снова. И каждый вечер повторялась одна и та же история.
В глубине души работать я не хотел. Мне было лень, к тому же я понимал, что рано или поздно начну выступать один. А наш тандем с Джеком – просто очередная ступень. Я понятия не имел, когда это произойдет, но знал, что это неизбежно. Мы сделали две программы – одну позаковыристей и вторую попроще – на случай, если эти долбаные зрители за передними столиками все-таки не разойдутся. Но это был наш пик, дальше все катилось по инерции.
Джек часто повторял, что Бернс и Карлин не сработались, потому что были слишком похожи. Наши персонажи мало чем отличались. Оба упрямые ирландцы, католики, тертые калачи. У нас было много общего – это скрепляло нашу дружбу, но не играло нам на руку на сцене.
Однако горькая правда состояла в том, что я сам не хотел делиться своими идеями с кем-то еще. В творчестве я был эгоистом. Мне надоело выкладываться ради Джека и вместе с ним.
Наши пути разошлись в марте 1962 года – точнее, ушел я. Это произошло в Чикаго, в отеле «Мэриленд», где мы сыграли свое первое большое шоу. Новость Джека шокировала, но, думаю, подсознательно он понимал, что это должно было произойти. Мы изрядно обкурились, начали валять дурака. Джек выбросил в окно свою книжку – в тот момент нам почему-то казалось, что это очень весело. Но когда она улетела в морозную ночь, он вдруг вспомнил, что внутри был весь его гонорар. Он спрятал его там от греха подальше. Мы подбежали к окну и смотрели, как в заснеженном воздухе кружатся двадцатки и полтинники, и оба понимали, что, пока спустимся на улицу, их уже и след простынет. Пришлось делить мою половину.
Джека приняли в театр «Компас»[105] в Сент-Луисе (он прослушивался одновременно с другим перспективным актером – Аланом Алдой[106], оба прошли), а затем перешел в «Сэконд сити»[107], где позже сложился его комедийный дуэт с Эйвери Шрайбером, намного более удачный, чем наш. В итоге он стал весьма успешным телепродюсером и сценаристом. Мы остались лучшими друзьями.
Несколько лет назад Джек сказал, что, не будь дуэта Бернса и Карлина, он до конца жизни работал бы на складе в «Эй энд Пи»[108]. Может быть. И вполне возможно, что без Джека я превратился бы в тупорылого старого пиздуна, загрязняющего ночной радиоэфир своим брюзжанием.
7
Представляю свою обожаемую и очень талантливую Бренду!
Бренда родилась в Дейтоне, штат Огайо, в 1939 году, в общедоступной больнице Святой Елизаветы, которой заведовали францисканские сестры. Лет через сорок меня однажды занесло туда среди ночи, и я чуть не угробил свою машину. А мой нос уцелел тогда чудом.
Старшая из двух дочерей, она всегда была папиной малышкой. Отца звали Арт. Он повсюду таскал ее с собой, включая любимые питейные заведения, где сажал ее на стойку, пока сам напивался. Во времена сухого закона Арт пел в чикагских ресторанах, подпольно продававших спиртное, под псевдонимом Шепчущий Тенор. Жена Арта, Алиса, заставила его завязать с пением. Она считала, что из-за ошивавшихся там гангстеров, с которыми он вынужден был пить, у него начались проблемы с алкоголем. Насколько я мог судить, когда познакомился с ним, вынуждать Арта не приходилось. Но Алиса не любила гангстеров и алкоголь, поэтому Арту пришлось отказаться от карьеры Шепчущего Тенора.
Главой их семьи была Алиса, и Бренда ее боялась. Она считала совершенно нормальным отмечать крестиком в календаре дни, когда у Бренды месячные. Человек по-своему неплохой, она была слишком сухой и строгой. Скорее всего, лютеранкой или кальвинисткой. Про Арта ничего не могу сказать. Одно время Бренду заставляли играть в церкви на органе.
Арт работал заведующим производством в типографии «Макколл», где отвечал за журнал «Ньюсуик». Крупнейшая типография Соединенных Штатов, печатавшая 60–70 изданий только в Дейтоне. В детстве Бренда любила, когда отец брал ее с собой и показывал, как работают огромные печатные станки, любила вдыхать запах типографской краски. Став постарше, она даже делала оригинал-макеты для зарубежной версии «Ньюсуика». Маленькие шаги к ее школьной мечте – стать журналисткой.
После школы она собиралась поступать в колледж – ей гарантировали стипендию в Уэслианском университете Огайо. Но мать запретила: зачем поступать в колледж, если не хочешь стать учительницей? Ей надо было сказать: «Хорошо, я буду учительницей», поступить в университет, а потом перевестись на факультет журналистики. Но она всегда была милым, послушным, прилежным ребенком, и такое ей даже в голову не пришло. А мать была непреклонна. В итоге Бренда так и не попала в колледж. И была этим очень-очень недовольна.
Года три она встречалась с соседским парнем. Как и она, он был «хорошим ребенком», они ничего такого себе не позволяли, но после истории с колледжем Бренде было так хреново, что она почти силой затащила его в постель. И после первого же раза забеременела.
Мать снова была непреклонна: они должны пожениться. И Бренда снова согласилась. Месяц спустя она шла по церковному проходу в белом платье, сшитом матерью (та была неплохой портнихой). Еще через две недели, едва истек медовый месяц, у нее случился выкидыш. Она могла вообще не выходить замуж. При первых же симптомах она потеряла сознание прямо в универмаге в центре города, но в больницу мать ее не повезла. Выкидыш произошел дома, тайком от всех.
Что же касается ее муженька, то он, бедолага, совсем сник и потерялся, так что при первой же возможности Бренда подала на развод. Это был переломный момент в ее отношениях с родителями – в их семье еще никто не разводился. Так из чудесной прилежной пай-девочки Бренда в одночасье превратилась в отвергнутую всеми двадцатилетнюю разведенку.
Она устроилась секретаршей в приборостроительную компанию, и все было хорошо до тех пор, пока не выяснилось, что начальство задействует в работе и свои приборы тоже, равно как и приборы тех, с кем ведет дела. После того как ей поручили организовать девушек по вызову для внештатных коммивояжеров, а потом заставили смотреть, как они работают, чтобы научиться и самой брать в рот, она уволилась.
Сегодня Дейтон – еще один проблемный город в «Ржавом поясе»[109]. А в те времена тут были сосредоточены огромные производственные мощности, работали предприятия «Фриджидэйер», «Нэшнл кэш реджистер», «Дженерал тайер»[110]. В эпоху избытка заводов и рабочих мест сюда ломились гастролеры. Для комиков и музыкальных групп город был чем-то вроде испытательного полигона. В шоу-бизнесе ходила поговорка: «То, что прокатило в Дейтоне, прокатит везде».
Одним из самых внушительных заведений Дейтона был клуб «Ракет», расположенный в пригороде Кеттеринг. Днем тут работал бассейн, играли в теннис, а по вечерам открывал двери фешенебельный ночной клуб с отличной развлекательной программой.
Когда до Бренды дошел слух, что их метрдотель слег с сердечным приступом, она тут же отправилась в клуб. «Я слышала, что у вашего метрдотеля сердечный приступ. Возьмите меня на его место». (Смелости Бренде было не занимать.) У нее спросили: «Где вы работали?» Она ответила: «Нигде, но я хорошо лажу с людьми». Клубу до зарезу нужен был хоть кто-нибудь на это место, и ее взяли на испытательный срок.
Ей нравилась эта работа, и у нее хорошо получалось. Вся ее жизнь вертелась вокруг ночного клуба. Известные артисты выступали там регулярно, в 1960 году к ним заезжал и Ленни Брюс. Они с Брендой стали хорошими друзьями – она уверяла, что у них чисто платонические отношения; он переспал с ее подругой, а она с ним просто тусовалась и весело проводила время.
Каждый вечер Бренда привозила деньги для клубных нужд. Ленни жил в мотеле неподалеку, она заезжала за ним и подбрасывала на работу. Как-то раз, когда они проезжали через заросшее цветами поле, Ленни воскликнул: «Останови машину!» Он выскочил и убежал в заросли, прыгал, валялся в цветах и нес всякую чушь. Бренда решила, что у него поехала крыша; она не знала, что он под кайфом и его просто тянет, как всякого наркомана, поваляться среди цветочков. Потом он вернулся в машину, и они поехали в клуб.
В следующее воскресенье он зашел еще дальше: отправил ее в аэропорт за посылкой. Она съездила, забрала пакет и привезла ему. Уже много позже он сказал ей, что там был героин. Но что она понимала? Она просто выполняла просьбу своего нового друга. Уезжая, Ленни подписал для нее открытку: «Ты родишь мне ребенка. С любовью, Ленни».
Ленни порекомендовал нас с Бернсом хозяину клуба, и мы приехали в «Ракет» в августе 1960 года. Это был наш второй или третий ангажемент после Чикаго. Получив рекламные фотографии, Бренда на пару с Элейн, своей соседкой по комнате, разумеется, окинула нас оценивающим взглядом. Бренда ткнула в меня и сказала: «Этот мой». «А Джек мой», – решила Элейн. Они называли нас свежей плотью.
Я обратил на нее внимание в первый же вечер. А она на меня. Позже она призналась, что я напомнил ей Ленни – такой же язык тела. Отыграв первое выступление, я подошел к ней и спросил:
– Чем можно заняться у вас в городе?
– Можно пойти с кем-нибудь позавтракать, – ответила она. – Или найти, у кого есть дома хорошая стереосистема, и напроситься в гости.
– У тебя есть хорошая стереосистема?
– Да, – кивнула она.
И привела меня к себе домой. На две недели. Между нами сразу проскочила искра. Заискрили отношения, заискрили шутки. Мы оба тогда подумали: «Это будет прикольно!»
Отработав контракт, мы с Джеком собрались уезжать. Бренда призналась, что влюбилась. Я не понимал, люблю я ее или нет. Но знал, что это не просто очередная гастрольная интрижка. Хотя после моего отъезда все в клубе твердили ей: «Ты его больше никогда не увидишь».
Мы с Бернсом много работали, Бренда легла в больницу с приступом аппендицита, так что у каждого были свои заботы. Я очень хотел ее увидеть, но никак не мог решиться, потому что чувствовал: если я это сделаю, случится что-то непоправимое. Я нервничал, теряясь в догадках. В итоге так и не решился. Тем временем Бренда тосковала, думая, что друзья оказались правы и она больше никогда меня не увидит. В конце концов я позвонил, мы поговорили, и все оказалось так просто, что я не мог понять, какого хрена я не сделал этого раньше. На Новый год я собирался в Чикаго и предложил ей приехать. Она не могла. У меня в Чикаго были кое-какие дела, но потом я пообещал заехать в Дейтон. Всего один день подождать.
Я вынужден был задержаться еще на пару дней, зная, что рано или поздно до нее доберусь. Чего я не знал, так это того, что, когда я не приехал, Бренда проплакала всю ночь. А потом еще одну, потому что на следующий день я тоже не явился. Она ужасно расстроилась, думая, что я морочу ей голову.
Теперь она работала в клубе и днем, а не только по вечерам. Когда в начале января, с опозданием на несколько дней, я наконец добрался до Дейтона, было как раз время обеда.
Я открываю двери, а она рассаживает людей, раздает меню, берет заказы – все как положено, и вдруг оборачивается и видит меня на пороге. Она бросает меню, летит через весь зал и кидается мне на шею. Мы идем в мотель и пропадаем там на три дня.
Мы валялись в постели, пили пиво, я в первый раз дал ей попробовать траву. И спросил, выйдет ли она за меня замуж. Она сказала: «Да!»
Надо было как-то сообщить об этом ее родителям, и мы договорились пообедать с ними. Ее мать сидела с видом протестантской мученицы. В голове у нас с Брендой вертелась одна и та же мысль, что-то вроде: «Вот блин!» Мы будто языки проглотили. Поэтому, когда Арт вышел в уборную, я отправился следом. И там, стоя рядом с ним перед писсуаром, я сказал: «Я хочу жениться на вашей дочери». Он ответил: «Ой. Да, хорошо».
Я нравился ее отцу, он тоже когда-то работал в шоу-бизнесе, и это давало ощущение какой-то близости. Арт, как и я, любил пиво – еще одна общая черта. Чем-то мы были похожи. Чего не скажешь о ее матери. Когда я сообщил ей: «Я хочу жениться на вашей дочери», – она, похоже, была в шоке. Не могу сказать, нравился я ей или нет. Она умела скрывать свои чувства. Скорее всего, она просто не доверяла мне: комик, который выступает в ночных клубах?.. Чего от него ждать? Но она видела, что ее дочь счастлива со мной, и, так уж и быть, пошла на уступки.
Как минимум она пошила Бренде свадебное платье.
Потом мы отправились в Нью-Йорк. Причин было две: представить Бренду моей компании и познакомить с матерью. Именно в таком порядке: самое главное было получить одобрение старых дружбанов. Сценой для ее дебюта я выбрал отличный бар «Мойлен таверн» в белом Гарлеме.
«Мойлен» находился на давно не существующей улице Мойлен-плейс. Прямо под надземкой, недалеко от Бродвея, в районе 125-й улицы. На этом месте позднее что-то построили.
Это был классический нью-йоркский салун. Пристроившись на пересечении нескольких районов, он играл важную роль в межкультурных контактах. Там собирались черные и пуэрториканцы всех профессий, семинаристы из Еврейской теологической и Объединенной богословской семинарий, ирландские строители, полицейские, пожарные, студенты и профессора из Джульярдской музыкальной школы, Колумбийского университета и педагогического колледжа, пенсионеры и молодые ирландские балаболы, доказывавшие, что они не лыком шиты. Какие только нью-йоркские типажи тут не отирались, и, как правило, вполне мирно ладили.
Это было нечто гораздо большее, чем обычный, живущий особняком, этнически чистый бар на районе. Этим он и притягивал. Словно знакомое окно в малоизвестный мир, он приучал к терпимости в противовес той агрессивной среде, в которой я вырос.
И вот он должен был стать сценой для еще одной премьеры. Бренда нервничала, я тоже. Я надеялся на их одобрение. Если бы они сказали: «Блин, Джорджи, это отстой!» – я не знаю, что бы я делал.
Общий вердикт гласил: она крутая. Когда мы с ней вошли, в «Мойлене» собралось человек пятнадцать парней, и увиденное им всем понравилось. Особенно то, что она пила вместе с ними за барной стойкой, а не села за столик, как другие девушки. Она умела быть хамелеоном, подстраиваться под любые обстоятельства. Глядя на нее, казалось, что для девушки, выросшей в Огайо, на Среднем Западе, нет ничего естественнее, чем пить с суровыми ирландскими парнями в нескольких кварталах от Гарлема. Но был один момент, когда я напрягся. С грудью у Бренды не очень сложилось, и она носила маленькие резиновые накладки. И вот мы с ней играем в бильярд, а трое-четверо парней не отрываясь наблюдают за нами. Бренда ложится на стол, чтобы прицелиться, и у нее выпадает одна из накладок. Выскальзывает из бюстгальтера прямо на стол. Я моментально хватаю эту присоску. Оглядываюсь. Никто ничего не заметил. Даже Бренда. Когда она опускает кий, я протягиваю накладку ей: «Вот, держи, твоя фальшивка вывалилась».
Что касается Мэри, то она сразу Бренде понравилась. Это потому, что они обе Близнецы по знаку зодиака, решила Бренда, и легко просекают женские хитрости друг друга. А Мэри сразу приняла Бренду как дочь. У нее никогда не было дочери, а у Бренды, можно сказать, уже не было матери.
Мы поженились 3 июня 1961 года в Дейтоне, в доме ее родителей, на Ривер Ридж Роуд, 4477. Брак зарегистрировал мировой судья. Из Нью-Йорка прилетела моя мать. Шафером у меня был Джек Бернс, со стороны невесты – Мюррей Беккер. Подружкой невесты была Элейн, лучшая подруга Бренды.
Познакомились мы с ней в августе 1960 года. Из этих десяти месяцев мы провели вместе пять недель. Но Бренде не терпелось удрать из Дейтона. Она часто говорила: «Я чужая в этой семье. Чужая в этом городе. Мне иногда кажется, что меня вырастили волки».
Налегке, захватив только ее одежду, мы загрузились в машину – Бернсу и Карлину снова предстояла дорога. Но для нас с Брендой все стало теперь по-другому. Мы начинали собственное путешествие, которое продлится почти тридцать шесть лет. Приключений у нас хватало, и самых разных – как вместе с Джеком, так и потом, когда я выступал один. Проблемы чаще всего возникали, когда ехать нужно было бог знает куда и по пути на собственный концерт приходилось преодолевать всевозможные препятствия.
Незабываемый случай произошел в Далласе, где нас с Джеком арестовали за вооруженное ограбление. Мы должны были выступать в небольшом симпатичном джаз-фолк-клубе «Гэслайт». Мы с Брендой ехали из Дейтона, а Джек из Чикаго; встретиться договорились на месте.
Жили мы в отвратительном мотеле без кондиционера, а в Далласе жара стояла хуже, чем в аду. Мы с Джеком отдали свои рубашки в прачечную, чтобы их постирали до завтра, к началу вечера. На следующий день я отправился за ними. Вхожу в химчистку и вижу – сидят двое в штатском, при галстуках, ничем не заняты, просто расселись как в очереди в парикмахерской. Выглядело странно, но я не придал этому значения, протянул квитанцию женщине на выдаче, а она тут же кивнула этим двоим, даже не маскируясь, и нырнула за стойку. «Что за херня? – думаю. – Я что, типа миллионный клиент?»
И вдруг эти двое достают пистолеты и требуют поднять руки. Меня заваливают на прилавок, защелкивают наручники и выводят на улицу. Там еще трое или четверо с дробовиками. Они роются в нашей машине – вещи из нее так и вылетают. Я не понимаю, что за хрень, и никто мне ничего не объясняет. Меня заталкивают в патрульную машину и везут в мотель.
Я знал, что в такую жару Бренда будет в одних трусиках. Поэтому, когда копы стали тарабанить в дверь, я тоже постучал и, как придурок из ситкома, крикнул: «Оденься, дорогая!» Быстренько что-то накинув, Бренда открыла дверь, а тут я в наручниках. Копы ворвались в комнату и стали перерывать все подряд – шкафы, ящики, чемоданы. Из соседнего номера вывели Джека. Его затолкали в одну машину, нас с Брендой – в другую. Управление полиции, куда нас привезли, кишело детективами – как будто раскрыто преступление года.
Мы были женаты всего месяца три, и Бренда еще толком не знала Джека. Я догадывался, о чем она подумала. «В какую херню я вляпалась?..»
Нас развели по разным комнатам. Один коп допрашивал Бренду: «Зачем ты ездишь с двумя мужиками?» Она говорит: «Джордж – мой муж, а второй парень – его напарник. У них комедийный дуэт. Они тут выступают в каком-то клубе». А коп ей: «Да? И часто они выступают в „AAA“?» Она думает, что он имеет в виду Американскую автомобильную ассоциацию. Поэтому, естественно, отвечает: «Как они могут выступать в „AAA“?» А этот ублюдок начинает выспрашивать: «Ты спишь с ними?» Она говорит, что спит со мной. «А с другим парнем не спишь? Что ты с ним делаешь? Дрочишь ему?»
Они играют с нами в Пата и Паташона: Джеку говорят, что я во всем признался, а мне – что Джек все рассказал. В общем, обычная полицейская херня. Но добиться от нас ничего не могут, потому что мы сами ни хрена не понимаем. Тем временем прошло уже полдня, нам вечером выступать, к тому же первыми, а мы еще и рубашки из прачечной не забрали.
Наконец до нас начало доходить, в чем дело. Джек хотел сделать репризу о европейском едином рынке. И специально вырезал из чикагской газеты статью на эту тему. А на обороте вырезки оказалась совпадающая по размеру заметка про крупное вооруженное ограбление в Чикагском автоклубе. Двое мужчин и женщина. Копы блеснули проницательностью – засекли двух мужчин и женщину. Джек приехал из Чикаго. Еще и хранит статьи о своих подвигах, бандит.
Ключевую улику подсунула им девушка из прачечной: она нашла в кармане рубашки Джека газетную вырезку и позвонила в полицию. Да уж, у нее был великий день: она помогла задержать трех вооруженных грабителей государственного уровня.
Было ясно, что копы облажались, но отпускать нас они не собирались и продержали почти до шести часов. И только тогда выпустили. Извинений мы не дождались, мол, «простите, ошибочка вышла, как мы можем загладить свою оплошность?». Нам вернули машину и вещи, мы поехали в мотель и добрались до клуба как раз к началу – в грязных рубашках.
Это была дичь. Абсурд. Это был Даллас.
Главный коп – тот, что выспрашивал у Бренды, не дрочила ли она Джеку, – впоследствии оказался Уиллом Фрицем, следователем, который вел дело об убийстве Кеннеди. Он допрашивал Освальда, когда того арестовали. Вывод очевиден: Освальд имел такое же отношение к убийству, как и наша троица к ограблению Чикагского мотоклуба.
Колесить вместе с Брендой не всегда было весело. Особенно тяжело стало, когда я начал работать сольно. Однажды нашу машину взломали и украли все, что у нас было. Мы тогда едва сводили концы с концами, и это была катастрофа. Но нас не так-то просто было сломить. Мы говорили: окей, что бы ни происходило, мы выкарабкаемся.
Вот этим мы тогда и занимались – выкарабкивались. Из нас вышла хорошая команда. Очень хорошая.
8
Эти великолепные шестидесятые
Однажды в Балтиморе, в клубе «Блу дог», мне пришлось выступать перед пустым залом. Владелец настаивал: «Если кто-нибудь заглянет, пусть знает, что здесь идет шоу».
Клуб «Колони» в Омахе встретил мои старания почти гробовой тишиной. А в виде бонуса повсюду несло навозом со скотного двора. Даже на сцене.
Публика в «Оуктон мана» в Висконсине, казалось, была сильно озадачена тем, кто я такой и что делаю. На их лицах читалось: «Почему этот человек так одет? Зачем он все это говорит? При чем тут мы?»
В клубе «Копа» в Кливленде артисту приходилось стоять позади барной стойки, так что он едва маячил над бутылками. Все, что я мог видеть, это затылок бармена и людей на барных стульях, выкрикивающих: «Еще одно пиво!» На второй вечер хозяин сказал мне: «Ты знаешь, народ тебя не прохавал». Я ответил: «Ты знаешь, ты прав».
В Спрингфилде, штат Иллинойс, в клубе «Лейк» бросалась в глаза длинная-предлинная барная стойка и целая тьма столиков. А сцена была на одном уровне со столиками. Не много радости, когда артист всего на полметра выше публики. А если ты не выше, то ниже. Ты в самом низу. Иногда я все еще вижу сотни пар недружелюбных глаз, которые не мигая смотрят из темноты…
Прошло всего пару месяцев – а я уже нахлебался всякого дерьма. Можно сосчитать по пальцам места, где все проходило гладко. Сколько раз после выматывающих выступлений я уговаривал себя: «А помнишь, как здорово тебя принимали в позапозапрошлую пятницу? Так что не теряй надежды. А вчерашний вечер – просто случайность. Было слишком шумно, они напились, ты выступал во второй раз, что-то они уже слышали…» (Всегда можно объяснить, почему на самом деле все не так и плохо.) Но это очень угнетало. Зато какие вырастали крылья, когда вдруг брезжила надежда. Перевес надежды над отчаянием был ничтожно мал, но этого хватало, чтобы не разочароваться окончательно.
На какое-то время нашей штаб-квартирой стал Чикаго – сердце Среднего Запада. В городах по соседству хватало отличных модных клубов. Плюс отсюда рукой подать до Дейтона, где жила семья Бренды. Освоившись в Чикаго, я сблизился с маргинальной фолк-тусовкой и зарождающимся рок-андеграундом. Со здешними музыкантами я был как у себя дома.
Потерпев ряд неудач на сцене «Плейбоя», я отправился за дозой оптимизма в район Нир-Норт-Сайд, на Уэлс-стрит, центр всей рок– и фолк-движухи. Выступая в клубах «Райзин мун» и «Эрл оф олд таун», куда вход был свободным, я впервые проникся атмосферой андеграунда и теми эмоциями, которые тут царили. Полная свобода на сцене, открытые люди с незашоренным сознанием, не просто готовые к любым экспериментам, а буквально жившие этим. Тут в принципе невозможно было с треском провалиться, как на тех площадках, где все шло по правилам.
С 1962 по 1964 год моя жизнь текла в двух измерениях. Я выступал в ночных клубах, чтобы заработать, а почти все свободное время проводил с фолк-музыкантами, рокерами и артистами из «Сэконд сити». Аутсайдер и бунтарь, в их компании я набирался сил. Ну и, как курильщик марихуаны со стажем, я тоже вполне вписался. Мне было хорошо с ними. Из этой среды впоследствии вышли хиппи со своей философией и свободным стилем жизни, чуждым условностей.
С ними я мог говорить о том, о чем не рискнул бы заикнуться в ночных клубах: о расовой интеграции, Обществе Джона Берча[111], Ку-клукс-клане[112].
Расставшись с Джеком Бернсом, я придумал несколько реприз на общественно-политические темы. Например, такой пассаж про Кеннеди на все случаи жизни:
Приятно вернуться в Чикаго с его отлаженной машиной для подсчета голосов. Добрались мы хорошо, хотя и возникли небольшие проблемы, когда мы спускали яхту по морскому пути Святого Лаврентия[113]…
Стандартная заготовка про Общество Джона Берча:
Мы выиграли смешанную лигу боулинга – цветные против белых. Ждали прибытия гостя из ККК – Великого Верховного Всемогущего Всесокрушающего Непобедимого Топотуна, но в тот день его не отпустила жена…
Про Юг обязательно что-то вроде:
В Южной Каролине есть текстильная фабрика с расово интегрированной столовой, но по-прежнему сегрегированными туалетами. Ну это типа как: «Блин, я готов разделить с ними еду, но не кишечные газы…» Текстильная промышленность переместилась на Юг по одной причине – из-за роста спроса на полотенца…
Разумеется, не этого ждала публика в милом клубе «Лейк» в Спрингфилде, штат Иллинойс, или в фантастическом клубе «Коупа» в Кливленде.
Меня раздирали противоречия: как любому артисту, мне хотелось выйти на как можно более широкую аудиторию. И в то же время меня привлекала более узкая тематика: мне нравилось выступать для этих фанатов фолка и будущих хиппи, говорить от их имени.
Времена мы переживали сложные, очень сложные. У нас с Брендой не было ни дома, ни адреса. Оставаясь без работы, мы жили в Дейтоне у родителей Бренды или с моей матерью на Манхэттене. Случалось ночевать и на заднем сиденье машины. А осенью 1962 года Бренда забеременела.
Это было не запланировано. Мы приехали в Новый Орлеан на Мировую серию, и «Янкиз» победили. Мы это дело отметили, а через несколько часов Бренда забеременела (по ее словам, она была абсолютно в этом уверена). Мы вернулись в Чикаго, где я работал в «Плейбое», и – вполне в духе клуба – прошли кроличий тест[114]. Ясное дело, крольчиха умерла.
Беременность протекала замечательно, и на седьмом месяце Бренда поехала домой, в Дейтон, где планировала рожать. В аэропорту ее встретили родители, мать так исхудала, что весила, наверное, килограммов сорок. Бренда переполошилась. У отца спрашивать было бесполезно, он, похоже, и сам ничего не знал. Бренда поехала к семейному врачу: «Что, черт возьми, происходит с моей матерью?»
Он сказал: «Она умирает от рака». Он никому не говорил об этом – ни отцу, ни младшей сестре, никому. А мать Бренды была из тех, кто никогда ни с кем ничем не делится. Но жить ей оставалось считаные недели. Бедняжке так хотелось увидеть нашу малышку – она украсила для нее детскую, нарядила колыбельку, сшила специальное одеяло и детскую одежду. Маленький дворец для новорожденной. Но ее мечте не суждено было сбыться. Вскоре она впала в диабетическую кому и через день умерла.
Пока мать Бренды умирала, родилась наша малышка.
Мы назвали ее Келли.
Теперь нас было трое. Нищих. И бездомных. Мы вернулись на 121-ю улицу, я одалживал деньги у кого только мог: у старых друзей, живших рядом, у Морта Сала, у матери – у всех подряд. С Дугом, моим старым приятелем, у нас был текущий дебетовый счет. Помню, сидели мы с ним однажды на скамейке на пересечении Бродвея и 122-й улицы, прихватив упаковку баночного пива и пару косяков, и расслаблялись. Я уже должен был Дугу шестьсот долларов, но мне нужна была четырехзначная сумма. Я предложил ему: «Ты одалживаешь мне X долларов, которых мне не хватает до нужной суммы, а я обещаю до конца жизни выплачивать тебе процент от моих будущих доходов». Он сказал «о’кей», и больше мы никогда к этому не возвращались.
Чего не скажешь о моей матери, которая могла напоминать бесконечно: «А как же тот телеграфный перевод, помнишь, когда я выслала вам пятьдесят долларов в Чикаго? Сам перевод стоил 2,50. Значит, всего 52,5 доллара». На что я отвечал: «А ты еще вспомни про те кроссовки, которые купила мне в четвертом классе! Где заканчивается родительская забота и начинается кредитор?»
В марте 1963 года, когда Бренда была на шестом месяце беременности, наступил переломный момент. Как-то после выступления в кафе «Хаус оф Пегасес» в Форт-Лодердейле я познакомился с компанией ньюйоркцев, среди которых были и будущие участники группы Spanky and Our Gang. Пока мы курили косяк за косяком, во мне вызревало решение – я должен сделать выбор. «Пора определиться, – сказал я тогда Бренде. – Нам придется выживать в Нью-Йорке – или умереть. Я не могу больше ездить из одной дыры в другую, развлекать захолустную публику – не к этому я стремился. Хочу разобраться, как быть дальше».
Мы рисковали остаться даже без тех скромных доходов, которыми располагали, и тем не менее она меня полностью поддержала. Я стал внимательно прислушиваться к себе, к тому, что вызревало внутри меня. Как и внутри нее. Это было что-то вроде творческого синдрома кувады[115].
В те времена у ищущих работу комиков была только одна площадка, где они могли себя показать, называлась она «хут» – сокращенное от «хутенэнни». Изначально это был импровизированный фолк-концерт, который эволюционировал в нечто вроде открытого микрофона для начинающих артистов разных жанров. Любой мог блеснуть талантами – не только певцы, музыканты и комики, но и жонглеры, танцоры, фокусники.
Тогда же, в марте, я впервые пришел на хут в кафе «Ва?» – та еще дыра – в окрестностях Бликер-стрит, а на следующий день подался в «Биттер энд», уже на самой Бликер-стрит. Ноль реакции. Через пару дней я прослушивался в «Виллидж Вангард», респектабельном старом джаз-клубе в Вест-Виллидж. Опять ничего. В апреле я снова проделал тот же маршрут, и в «Биттер энде» меня заметил Хауи Соломон. У Хауи был новый, довольно большой клуб-кафе на Бликер-стрит под названием «Оу гоу гоу».
«Оу гоу гоу» вскоре стал эпицентром движения, которое сегодня ассоциируется с Бликер-стрит и, шире, с Вест-Виллидж 60-х. Стэн Гетц[116] записал здесь одноименный альбом «Оу гоу гоу», тут играли такие джазовые звезды, как MJQ[117] и Нина Симон[118]. Регулярно выступал Морт Сал. Стивен Стиллз[119] начинал здесь сольную карьеру, как и многие фолк-музыканты, позднее исполнявшие рок. Хауи знал толк в своем деле и предложил мне именно то, что я искал: бессрочный контракт с правом выступать в дни открытого микрофона, два вечера тут, четыре – где-то еще, загляните к нам сегодня, если будете в центре. Такие же условия он предложил еще нескольким молодым музыкантам, но еще только одному комику – Ричарду Праеру[120], на три года моложе меня.
«Оу гоу гоу» давал мне преимущество игры на своем поле. Я по-прежнему соглашался выступать за пределами Нью-Йорка – от денег я не отказывался, – но теперь у меня была своя площадка. Место, в котором я был уверен, моя лаборатория, вскоре ставшая эпицентром современной контркультуры. Зрители, открытые для новых идей, острых высказываний. Инстинктивные или сознательные аутсайдеры, они не принимали навязанных ценностей и презирали условности, их отталкивало самодовольство консервативного среднего класса Америки. Пройдет месяц-другой, и они разбавят этот взрывоопасный микс тлеющей яростью…
Когда к власти пришел Кеннеди, я воспринимал себя как одного из шустрых молодых ирландцев католического вероисповедания. Мы принадлежали к разным классам, но к одному племени. Да, он политик; но, как и многие мои ровесники, я был еще слишком молод, чтобы успеть разочароваться. С ним, казалось, могло начаться нечто новое, он давал надежду на реализацию идей, отражающих реальную жизнь и чувства людей, их взаимоотношения с миром. На медленное, но неуклонное движение к пониманию: первичны люди и их интересы, а не собственность. Самый яркий и впечатляющий пример – борьба за права черных, но с Кеннеди связывались и другие надежды, тайные или явные, исходившие от людей, которых игнорировали, оттеснив на обочину в погоне за потребительским раем 50-х.
Во времена Кеннеди я определился со своими политическими приоритетами. Вернее, выработал убеждения, которые выражали чувства человека, не вовлеченного в политическую жизнь.
Я продолжал изображать Кеннеди, но если раньше пародировал JFK с теплотой, то теперь мне нравилось иронизировать над ним. Хотя во мне и сидел чужак, пришелец, рвущийся наружу, но, по большому счету, я был просто маленьким хвастунишкой, который любит смешить. Как я смаковал эту фразу Кеннеди: «Мы с-снизим пос-ставки с-сахара с-с Кубы». Я обожал ее, потому что в предложении из шести слов я произносил с придыханием четыре свистящих «с». Дешевые звуковые эффекты. Мой путь к славе.
Как и многие другие, я помню, где был и что делал в момент убийства. Я гулял со своей дочкой по 110-й улице и Бродвею, катая ее в модной коляске, которую купила для нее Мэри. На углу стоял газетный киоск, где работал слепой продавец. Я подошел купить газету, но у него не осталось ни одной. Он только спросил: «Вы слышали, что с президентом? Его застрелили в Далласе».
Я зашел то ли в «Рексолл», то ли в «Лиггетт», то ли еще в какую-то аптеку и позвонил Бренде. «Включи телевизор», – сказал я и понял, что плачу. Я всхлипывал и глотал слезы. Хотя, пока не заговорил с ней, кажется, ничего не чувствовал. Эмоции нахлынули, только когда я произнес это вслух…
Больше я ничего не запомнил. Описать свои тогдашние чувства мне сложно. Я был эгоцентристом – меня мало что интересовало, помимо карьеры. И еще я, видимо, все эти годы ограждал себя от некоторых вещей. Плюс верная марихуана.
Но я был очень подавлен. Дошло ли до депрессии, не помню. Что касается нашей компании в «Мойлене», то все были шокированы самим фактом, что такое могло произойти. В Америке или где-то еще. Но этот всеобъемлющий шок заглушил или оттеснил другие, более тонкие эмоциональные оттенки, на которые – если бы не это потрясение – мы обратили бы внимание. Одним из нас нравился Кеннеди, другим не нравился. Нас с ним объединяла общая культура: мы были ирландскими католиками. Однако большинство моих приятелей оставались консерваторами, а Кеннеди был либералом.
Когда застрелили Освальда, я сидел в «Мойлене» и вместе со всеми смотрел телевизор. Насколько я помню, в то воскресенье, когда произошло убийство, бар работал как обычно. Странное было ощущение: «Мы тут пьем, а по телику такое показывают!»
А между тем совершалось еще одно убийство – более медленное и методичное, но в итоге такое же страшное. Задевавшее меня напрямую и гораздо сильнее.
За два года до этого, в 61-м, Ленни Брюса несколько раз арестовывали за непристойное поведение в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе (в трех разных клубах), Чикаго и, наконец, в Нью-Йорке (дважды за две недели) в клубе «Оу гоу гоу». Из Великобритании полиция его тоже депортировала, не дав выступить в Лондоне.
Я понимаю, что меня могут обвинить в паранойе, но мне кажется, все это было скоординировано. Все аресты заканчивались либо оправданием, либо рассмотрением дела с нарушениями (однажды Ленни даже заочно незаконно осудили), часто его забирали в участок, когда он ждал суда за предыдущий арест. Как тут не заподозрить, что все подстроено? Словно по мановению волшебной палочки, стражи порядка по всей Америке, как сговорившись, делали все, чтобы заткнуть этого комика на хрен.
Когда Ленни арестовали в Чикаго, я тоже был там, фактически нас вместе и загребли. Это произошло в декабре 1962 года в клубе «Гейт оф хорн». Мы с моим другом Бобом Кэри из фолк-группы The Tarriers пили пиво на втором этаже и смотрели гениальное, как всегда, выступление Ленни. И вдруг в зале поднимается полицейский и произносит – точно так же, как они говорят на улице, когда кого-то подстрелили или сбила машина и нужно разогнать зевак: «Так, всё, концерт окончен!» А тут он произносит это не метафорически, а буквально, таким начальственным тоном: «Всё, концерт окончен!» Офигеть.
Ленни увели. Его так часто арестовывали, что на сцену он выходил в пальто, на случай если прямо отсюда его заберут в участок. (Он не хотел расставаться со своим пальто из отличного кашемира.)
Полиция уводит бармена со второго этажа, который обслуживал клиентов, пока Ленни выступал, а заодно и владельца клуба, Алана Риббека. Мы с Кэри остаемся наверху. Внизу копы пытаются закрыть входную дверь и, пока народ не разошелся, начинают проверять документы – хотят поймать малолеток. Их задача – наказать клуб, которому хватило смелости выпустить на сцену Ленни. В конце концов они выловили девчонку лет пятнадцати или шестнадцати, и у Алана добавилось проблем с законом.
Клуб «Гейт оф хорн» уже никогда не будет прежним.
Мы с Кэри допивали за столиком – набрались мы тогда прилично, я нарочно задержался и выходил почти последним. «Ваше удостоверение личности», – попросил полицейский. «Я не верю, что личность можно удостоверить, – ответил я. – Пардон». И начал нести какую-то пьяную хрень.
Коп схватил меня за воротник и штаны и, как вышибала старой школы, спустил с лестницы. А потом протащил через вестибюль к выходу. Спотыкаясь мимо бара, я крикнул: «Бренда, меня замели в участок!» Меня вытолкали на улицу, надели наручники и затолкали в автозак, где уже сидел Ленни.
Я знал Ленни не только как человека, который дал нам с Джеком шанс, но и как друга Бренды. Если мы выступали в одном городе, то обязательно пересекались, и он всегда был рад нас видеть, особенно Бренду, эту «шиксу». Он был обаятельным и милым – даже с копами. Он всегда называл их «блюстителями порядка».
– А ты как тут, чувак? – спросил он у меня.
– Я сказал им, что не верю в это их дерьмо, – ответил я. И не стал уточнять, что это была не столько принципиальная позиция по Первой поправке, сколько желание выпендриться.
Ленни показал мне, как продеть руки под задницей и переступить ногами, чтобы наручники оказались впереди. Кое-как я справился. Стало полегче. И мы с Ленни покатили в автозаке в участок. Начиналось все как пьяная шутка, но подействовало на меня радикально.
Все только усугубилось, когда Ленни арестовали в «Оу гоу гоу». Причем дважды. Меня тогда не было в городе, потому что, когда в «Оу гоу гоу» приглашали знаменитостей, постоянным артистам делать там было нечего.
К этому времени в общем-то было уже ясно, что непристойное поведение – просто отмазки, арестовывали Ленни не за это. Преследовали его за высмеивание религии и особенно католицизма. Среди полицейских в больших городах немало ирландцев-католиков, не только в Нью-Йорке, но и в Филадельфии, Сан-Франциско, Чикаго. У тех, кому Ленни стоял поперек горла, даже фамилии были соответствующие: Райан (судья, заочно осудивший его в Чикаго), Хоган (окружной прокурор, санкционировавший его арест в Нью-Йорке) и Мертаг (судья первой инстанции в Нью-Йорке). Суд над Ленни в Чикаго начался в Пепельную среду[121] 1963 года. В зал суда все прибыли после мессы – и судьи, и присяжные с пепельными крестами на лбу.
Так что, наверное, не стоило удивляться, что коп из полиции нравов, который брал Ленни в «Оу гоу гоу» (он носил жучок и все записывал), вырос в моем районе. И все-таки я не поверил своим ушам, когда через пару недель мне рассказали об этом в «Мойлене». Парня звали Рэнди. Первый вопрос был: зачем Рэнди это сделал? Он же должен понимать, какие классные вещи делает Ленни, как он видит всех насквозь, как он их припечатывает! Да все, с кем мы выросли, согласятся с этим. Нам всегда было начхать на законы, для нас не существовало авторитетов.
А через несколько дней Рэнди является в «Мойлен» с расшифровкой записей, которые он делал тайком. И показывает всем: «Вы должны это увидеть. Посмотрите, что он несет… Сиськи монашки, распятие в говне, Папа то, кардинал се». Все громко возмущаются. Я робко пытаюсь защитить Ленни, а они возмущаются еще больше. И у меня опускаются руки. Они же никогда никого не уважали, они перестали посещать мессу лет в двенадцать-тринадцать! Для них не было ничего святого.
Это было самое убедительное доказательство тех несокрушимых рамок, которые устанавливало католическое воспитание; тех жестких границ, которые выстраивала клановая этика ирландских работяг. Из того факта, что вы выросли с человеком и совпадали с ним в пунктах A, B, C, D и E, не следовало, что, когда дойдет до пунктов F и Z, вы не окажетесь по разные стороны баррикад.
За двенадцать дней до смерти Ленни в 1966 году мы с Брендой навестили его дома в Голливуде. Мы только что сюда переехали и решили заглянуть к нему, как в старые добрые времена. Он отрастил бороду и с головой ушел в судебные тяжбы, тщательно изучая юридическую сторону своих дел. В клубах он больше не выступал, ни в каких, ирландским копам и судьям удалось-таки заткнуть ему рот. Весь свой интеллектуальный потенциал, как и все заработки, он направлял на то, чтобы оправдаться, и был уже на грани банкротства. Мы посидели, поболтали, он, как всегда, был милым и обаятельным. Больше живым мы его не видели.
Ленни был одним из тех немногих комиков – а может быть, и единственным, – с кем мне было так легко и с ним всегда хотелось общаться. Друзей среди комиков у меня никогда не было. Я не любил после поздних концертов заваливаться в закусочную или кафе и болтать ночи напролет, а потом вместе завтракать. И никогда не чувствовал себя одним из них, скорее чужаком. Не кем-то особенным, не самым лучшим – просто не вписывался. То, что их объединяло, не привлекало и не интересовало меня. Дух соперничества мне претил. Я не был шоуменом от Бога. Соображал я всегда хорошо, но никогда не был заводилой, душой компании. Я человек скорее рациональный, чем спонтанный. Только позже я осознал всю странность своего положения: предпочитая дистанцироваться от всех, я до смерти жаждал признания. Мечтал стать для них своим, быть в центре внимания. Но на своих условиях.
Я тусовался с некоторыми комиками, с Ричардом, например, но гораздо больше на меня повлияли рок-музыканты. Джон Себастьян, Кэсс Эллиот, Залман Яновски, Фил Оукс[122] – весь этот народ в Виллидже[123] середины 60-х, который то объединялся, то кочевал между группами типа Mugwumps[124] и Poco[125]. Пройдя посвящение на Уэллс-стрит, я был с ними на короткой ноге. Мы дружили, а не конкурировали.
В конечном итоге я стал одиночкой. Одиночкой, который наслаждался одиночеством. Я работал один, писал один. И следовал своему плану, который вынашивал много лет. Первый этап: радио как ступень к шоу-бизнесу. Второй этап: стать комическим артистом вроде тех, которых я слушал в детстве по радио. Третий этап: стать знаменитым комиком и осуществить свою заветную мечту – прославиться в кино. Быть как Дэнни Кей[126] – или стать вторым Дэнни Кеем. (Хотя на сегодняшний день скорее можно говорить о втором Джоне Леммоне[127].)
Первый этап моего плана уже сработал. У меня не было причин сомневаться, что рано или поздно реализуется и второй этап, приведя меня – так же неумолимо, как ночь сменяет день, – к этапу номер три, когда Голливуд, надрывая животы от смеха, падет к моим ногам.
Однако второй этап обернулся долгой, трудной и одинокой дорогой. Была и более серьезная проблема: на сцене я не чувствовал себя свободно. Такой очень зажатый, протестантско-католический комик. Даже с марихуаной, которую я курил каждый день, я так и остался на уровне клуба «Плейбой» в том же галстуке, с теми же шуточками про Барта Старра в дурацкой рекламе «Ваиталиса»[128] и про то, как он умеет бросать мяч и хватать за задницу. Я знал, что есть мир грубого циничного стеба, и прекрасно понимал, что так и не стал его частью, но это не отменяло того факта, что я был его живым представителем.
Как бы комфортно я ни ощущал себя в Гринвич-Виллидж среди аутсайдеров, левых либералов и марихуанщиков, тусовавшихся в «Оу гоу гоу», это было не то. Если я начну уверять, что мне нравилось делать рискованные заявления, изобличать, брать на себя роль социального критика (отмечу, что Гринвич-Виллидж был вполне подходящим местом, и публика тут подбиралась подготовленная), это будет полная туфта. Если я о чем-то и мечтал, то о своем шоу.
Или, точнее, о хорошем пяти-шестиминутном номере, который открыл бы мне дорогу на телевидение.
И вот он появился. Назывался он «Сержант-индеец». Спасибо всем тем вестернам, которые я пересмотрел в детстве. В армии США, в рядах первопроходцев или среди ковбоев всегда был такой видавший виды, закаленный в боях сержант или погонщик, который поднимал боевой дух перед решающим сражением. Вот и у индейцев мог быть свой старшина с таким же амплуа. Моего сержанта-индейца я подсмотрел среди потрепанных жизнью ирландцев из Верхнего Вест-Сайда…
Так, вижу, оглобли торчат за деревьями, жиробасы расселись за камнями, а это кто тут с побрякушками на шее? Сгинь с глаз! Боже, где вас только понабирали!
Итак, каждому из вас выдали кусок бересты и перо, смоченное в крови орла. Берете перо и пишете на бересте, в правом верхнем углу… В ПРАВОМ ВЕРХНЕМ углу! Справа – это там, где вы держите СТРЕЛУ. Пишете свое имя-фамилию. Сначала фамилию, потом имя. Если вас зовут Бегущий Медведь, пишете: «Медведь Бегущий». Под именем нужно указать возраст. Количество весен. Если вы прожили восемнадцать весен, пишете: «18 весен». Что, Ковыляющий Медведь? (пауза) Если ты родился осенью, об этом писать не надо. Затем указываете дату призыва. День, когда мы пришли, забрали вас у родителей и устроили вам веселую жизнь.
Так, дальше. Многие интересуются продвижением по службе. Всем хочется стать Храбрецом второго ранга. Заработать еще один шрам на руке. Что ж, пришли результаты ваших тестов, вы молодцы. С «Поджогом домов колонистов» справились все. «Подражание койоту» тоже все прошли. «Бесшумное перемещение по лесу» одолели все, кроме Хромого Быка. В связи с чем Хромому Быку вручается пара корректирующих мокасин…
Сегодня я получил дымовой сигнал из штаба. Хотя по факту я его не получал. Когда поступил сигнал, меня не было на месте, поэтому я ответил им позже. Передали следующее: резня сегодня в девять часов. Встречаемся здесь, у костра, чуток потанцуем и выступаем. Четвертую ночь подряд будем атаковать форт. Но теперь задача усложнится, не то что раньше: сегодня в форте будут СОЛДАТЫ!
Теперь насчет формы. Это ОФИЦИАЛЬНАЯ резня. Надеваете летнюю набедренную повязку класса А. Две зеленые полоски над глазом, без перьев. Руки синие, ноги красные, грудь по желанию. Чего тебе, Гарцующая Антилопа? Нет, нельзя красить веки в пурпурный цвет. Э-э, а это снова ты с бряцалками? Я же сказал – сдрысни!
Не стану утверждать, что это было остро, смело, рискованно, социально значимо и так далее, не об этом мечтал бунтарь и аутсайдер, куривший траву. Зато сработало.
«Шоу Мерва Гриффина» было синдицировано, чем и отличалось от других программ сетевого телевидения. Поэтому, хотя фактически оно было ничуть не «свободнее», чем любое другое развлекательное телешоу, бремя согласования материала не ложилось целиком и полностью на продюсера и съемочную группу, а распределялось по всей сети станций, которым приходилось ждать решения не менее двух недель. Отсюда – меньше страхов, меньше напряжения. Да и персоналу спокойнее. Мерв не был таким же полноправным хозяином эфира, как Пар[129] или Карсон в своих шоу. А Маленький театр на Западной 44-й улице, где в первые годы снималась его программа, казался самым подходящим местом, где так легко воссоздавалась дружеская обстановка живых концертов. Тут царила гораздо более располагающая атмосфера, чем в телестудии среди бездушнойтехники: ощущалась та теплота, которую можно было принять за свободу. Как минимум свободу слегка сплоховать или в чем-то облажаться, а потом обернуть все это в шутку.
Все стремились попасть на «собеседование» к Гриффину – первый шаг на пути к самому шоу: вы приходите и рассказываете продюсеру или кастинг-директору (например, легендарному Тому О’Мэлли), что собираетесь показать, если вас пригласят на съемки.
Мы с Ричардом Праером работали в «Оу гоу гоу» примерно в одно и то же время. Но собеседование у Гриффина Ричард прошел первым, в начале 1965 года. Моих номеров они еще не видели. Пообщавшись с Ричи, Том О’Мэлли пришел посмотреть на меня и тоже пригласил на прослушивание. К тому моменту, когда оно состоялось, Ричард уже появился в первом шоу. А пока я успел сняться в первый раз, у Ричарда уже было два эфира. И так далее. Я никак не поспевал за Ричи: на неделю или месяц, но он всегда опережал меня в карьерном продвижении. Это длилось годами, я отставал от него с альбомами, премиями «Грэмми» и специальными телешоу, пока наконец не обогнал, первым добежав до инфаркта.
Читать бесплатно другие книги:
