Это идиотское занятие – думать Карлин Джордж
Однажды, когда мне было лет двенадцать, выйдя из кафе-мороженого «У Маллера» на Бродвее, я заметил на другой стороне улицы, возле университетского гриль-бара, своего приятеля Микки. Он усердно надирал задницу студенту Джулиарда. Пацан выглядел как типичный музыкант с длинными волосами. В 1950 году только они и могли отращивать такие волосы. «Ах ты, патлатая залупа, мудозвон херов!» – не сдерживал себя Микки.
Патлатая залупа, мудозвон херов. Отлично. Я все записал. В другой раз я услышал, как Крис, один мой знакомый, обозвал миссис Колер «швабской пиздой». Швабская пизда. Круто! Я снова записал.
Парня, вернувшегося со службы, я стал расспрашивать, как оно – в армии. «Супер, – ответил он, – если ты готов просыпаться в пять утра, когда над ухом надрывается какой-нибудь отожравшийся громкоротый хуесос». Отожравшийся громкоротый хуесос. Какой в этом ритм! Громкий отожравшийся хуесос – уже не то. Я и это записал. И вскоре у меня набралось с десяток таких записей.
Кто бы сомневался, что моя мать этот список нашла. Последствия были ужасные: она пригрозила мне психиатром. Но через двадцать лет мой список принес свои плоды. В нем оказались все «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору», они же «Семь неприличных слов», наверное, самый известный номер на моем нашумевшем альбоме «Классный шут», который, в свою очередь, стал основой для всех монологов, написанных за последние тридцать лет, о разных способах словоупотребления и злоупотребления словами.
Не пришлось волноваться и насчет альбома «FM & AM». Промелькнули полгода, и он вышел в январе 1972-го. И сразу попал в хиты.
Он быстро стал золотым. Идея «AM против FM», по всей видимости, нашла у людей отклик. В начале 70-х у всех было ощущение, что из жестоких сумбурных 60-х прорастает что-то новое и свободное.
Обложка отражала это ощущение. Не обычный, расчетливо глуповатый юмористический альбом, а серьезный и продуманный. Он доказывал, что пародия – далеко не все, что я умею. Я уже нечто большее, чем был до сих пор: кодировщик слов, свободных от своего буквального смысла и растворяющихся в ночи…
К моменту выхода «FM & AM» мне уже не терпелось взяться за следующий альбом. Джорджа FM Карлина распирало от собственных идей: реальные случаи из жизни, школьные воспоминания, истории от первого лица, реакция на происходящее вокруг – те самые «Семь слов». И везде я – настоящий. Наконец-то Джордж Карлин стал главным героем своего творчества.
К этому времени «FM & AM» казался мне пройденным этапом, о котором пора забыть, если я хочу развиваться дальше. Я спокойно относился к тому, что, хотя он очень прилично продавался, можно было положить его на полку. В прямом и переносном смысле.
Я был не против, чтобы люди держали его у себя на полках, да и мне всегда нравилась идея завести полку для всяких таких штук. Для вещественных доказательств моих достижений. Аккуратных рядов видеокассет и компакт-дисков. Если у меня случится обширный инсульт и до конца жизни мне останется только смотреть телевизор, я смогу бросать взгляды на эту полку и говорить себе: «Ты хорошо поработал. Молодец. Ты сделал все, что хотел».
Уже через четыре месяца после «FM & AM» я записал «Классного шута». Я понял, что эти тексты родились и созревали уже давно и останавливала меня только собственная неуверенность. И вот они вырвались на волю во всей красе.
Раньше я был ирландцем, католиком. Теперь я просто американец. Люди РАСТУТ, понимаете? Я родом из ирландских кварталов Нью-Йорка. Приходская школа. Названная, как и церковь, школой Тела Христова, но это могла быть любая другая католическая церковь. Богородицы Великих Страданий. Святой Риты Морено[179]. Богоматери Вечного Движения. Это не была типичная школа строгого режима, где усердствовала в телесных наказаниях какая-нибудь сестра Мэри Карающая со стальной линейкой.
ХРЯСЬ! «AAAAAAАЙЙЙ! Рука!!!» Так и становишься двоечником-второгодником по чистописанию.
– У него двойка по чистописанию, миссис Карлин. Не знаю почему.
Потому что ему ОТБИЛИ РУКУ – ВОТ ПОЧЕМУ! Он пытается научиться писать ЛЕВОЙ РУКОЙ!
У нас этого не было. Пастор симпатизировал Джону Дьюи[180] и убедил епархию поэкспериментировать с педоцентризмом. И при этом все равно насаждать нам религию, а потом посмотреть, что из этого получится. Нам многое разрешали. Не ставили оценок, не требовали носить форму, не делили на мальчиков и девочек. Свободы у нас было так много, что к восьмому классу многие утратили веру! Нас поощряли задавать вопросы. А ответов у них, по сути, не было. Они шли на попятный: «Ну это ТАЙНА…» – «Тайна? Оу, ну спасибо, падре».
Я делал пародии на священников, и это граничило с богохульством. Лучше всего у меня выходил отец Бирн. Он проводил мессу для детей и рассказывал притчи про Дасти и Бадди. Дасти был католиком. А Бадди не был. И постоянно уговаривал Дасти съесть в пятницу хот-дог.
Я так похоже изображал отца Бирна, что мне захотелось заменить его на исповеди. Прийти в субботу в исповедальню и выслушать пару покаяний вместо него. Ведь я знал, что, согласно религиозным постулатам, если бы кто-то на самом деле принял меня за отца Бирна и хотел получить отпущение грехов, то, ВЫПОЛНИВ ЕПИТИМЬЮ, которую я на него наложу, он получил бы ПРОЩЕНИЕ! Нас же так учили: самое главное – это намерение. То, что ты намерен сделать. Ведь что такое смертный грех? Это серьезный проступок, совершенный абсолютно осознанно и по доброй воле. ТО, ЧЕГО ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОТЕЛИ!
Более того, само желание уже греховно! Нельзя ХОТЕТЬ! Твой грех уже в том, что ты ХОЧЕШЬ полапать Эллен. Грех – ПЛАНИРОВАТЬ, как бы полапать Эллен. Грех – ИСКАТЬ МЕСТО, где можно полапать Эллен. Грех – ПРИВЕСТИ туда Эллен, чтобы полапать ее. Грех – пытаться ее полапать, и само лапание – тоже грех. ШЕСТЬ ГРЕХОВ из-за одного ЧУВСТВА!..
Но вернемся к ирландскому священнику на исповеди.
Во-первых, он узнает ваш голос, потому что вы выросли у него на глазах. Он всех вас знает. «Зачем ты это сделал, Джордж?» – «О Господи! Он ЗНАЕТ!» А ирландских священников хлебом не корми, дай наказать и помучить. Это они придумали девятидневное моление, девять Первых Пятниц, пять Первых Суббот, стояние Крестного пути, паломничество в Лурд. Вот это и смущало меня в моей религии. Конфликт между болью и удовольствием. Они всегда навязывают вам боль. А вас всегда тянет к удовольствиям!
Смущало меня и другое. Моя церковь легко меняла правила. «Этот закон непреложен, за исключением ЭТИХ ВЫХОДНЫХ!» Специальное разрешение! Есть мясо по пятницам – несомненно, грех, но не для жителей Филадельфии – ПОТОМУ ЧТО ОНИ СОБРАЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ МЕТАЛЛОЛОМА!
Сейчас все это давно позади. И даже мясо по пятницам я грехом не считаю. Но могу поспорить, что в аду до сих пор мытарятся грешники, наказанные за мясо.
Раз в неделю отец Рассел объявлял «Время Самых Важных Таинств». Для отца Рассела приберегались самые странные вопросы. Бывало, у нас уходила целая неделя, чтобы придумать вопрос позаковыристей. «Э-э-э, падре, если Бог всемогущ, может ли он создать такой большой камень, который сам не сможет поднять? А-ХА-ХА-ХА-ХА! Вот он и попался!»
Или вы берете самый простой грех и окружаете его невероятными обстоятельствами, смягчающими вину. Например, вы должны выполнить свой пасхальный долг – причаститься на Пасху, выбрав день между Пепельной средой и Днем Святой Троицы. Вопрос священнику звучит так: «Э-э-э, падре, предположим, у вас не получилось выполнить пасхальный долг, а уже наступила Троица. Вы плывете в море на корабле. Капеллан внезапно впадает в кому. А вы очень хотели причаститься. Но наступает понедельник – вы опоздали! И вдруг… вы пересекаете линию перемены даты!..»
Когда в 1973 году вышли «Классный шут» и «Профессия – фигляр» (по сути, это был «Классный шут», часть вторая), у меня появилось ощущение, что я снова оживаю, наслаждаюсь полнотой существования, что я еще столько всего могу сделать! Обшаривая самые темные закутки, я везде видел новые возможности. Все, что я делал до этого, казалось каким-то ограниченным, ведущим в тупик. Новый подход снимал ограничения. Давал простор, открывал будущее.
Пока вы способны наблюдать, пока можете изучать вещи и сверять их со своим внутренним камертоном, испытывать чувства и сравнивать с тем, что вы переживали раньше, вам всегда будет о чем поговорить. Меня постоянно спрашивают: «Неужели вы никогда не задумывались над тем, что идеи могут закончиться? Вам не бывает страшно, что когда-нибудь вам нечего будет сказать?» Конечно, мне это приходило в голову, но человеку свойственно рассуждать в терминах начала и конца. Факт в том, что идеи не могут закончиться – как минимум пока я получаю новую информацию и могу ее обрабатывать.
Я обнаружил в себе навыки и таланты, о которых даже не подозревал. Изначально я рассматривал стендап просто как средство для достижения цели. Но теперь, когда он сам стал целью, развился в то, чем является сейчас, исчезли все преграды. «Господи, у меня все получается. Когда что-то рассказываешь и добавляешь еще две минуты чистой импровизации, разве это не здорово само по себе?» Я брал свою жизнь и выносил ее на обозрение. Артист, писатель, шоумен, я творил из ничего или, может быть, из того, о чем знал, но не знал, что я это знаю. Творил нечто значительное из всякой чепухи.
Все три альбома в конце концов стали золотыми, а «FM & AM» принес мне первую «Грэмми». Комедийные альбомы переживали новый бум, и моим пластинкам повезло оказаться на переднем крае. К формату альбома обращалась и контркультура, и рок-музыка, отвергнутые телевидением и сами отказавшиеся от него. Альбом как способ достучаться до слушателя органично подходил для новых форм юмора. Поэтому стали возможны и «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору». Хотя с недавних пор стало можно иногда произносить некоторые из них с телеэкрана, это по-прежнему один из моих любимых монологов, хотя бы потому, что он задевал чувства людей, чьи чувства грех было не задеть.
В английском языке четыреста тысяч слов, и семь из них нельзя произносить по телевизору. Только представьте это соотношение! Триста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто три… к семи! Хуже них, наверное, ничего нет. И это вопиющее безобразие должно быть изолировано от остального словаря. «Вот вы где, все здесь… Вся ваша мерзкая семерка».
Помните, как нам говорили? «Это плохое слово». Но разве бывают плохие слова? Плохие мысли, дурные намерения – да, но не существует плохих слов.
Вы ведь знаете их, эти семь слов, которые нельзя произносить по телевизору? Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи. Какая мощная семерка! Это из-за них у вас болит душа, развивается сколиоз, а страна не может выиграть войну. Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи.
Сиськи тут выглядят не в своей тарелке. Такое дружелюбное слово. Как будто кликуха, правда? «Эй, Сиська, топай сюда!» «Привет, Сиська, это Сосиська. Сиська, Сосиська, Сиська, Сосиська». Похоже на закусь, да?
Знаю я, что и закусь такая есть. Но пусть это будет на совести сексистов.
Я имею в виду что-то типа новой линии «Сисек Орео»: обмакни, лизни, все дела. Новые сырные сиськи. Кукурузные сиськи, кунжутные сиськи, луковые сиськи или сиськи со вкусом пиццы. Картофельные сиськи… Спорим, одной не наешься? Я обычно переключаюсь с одной на другую. Но это немножко не о том…
По большому счету, ни одному слову в этом списке не место, но разве не ясно, почему некоторые из них сюда попали? Не такой уж я чурбан и с чувствами других людей тоже считаюсь. Насчет некоторых слов и ежу все понятно. Взять хотя бы хуесоса и долбоеба. Это тяжелая артиллерия. Тут столько всего намешано. Хватает смысловой нагрузки и помимо буквального значения и эмоциональных оттенков. Последний ударный слог – хуе-со`с, долбо-еб – как жест агрессии, как атака. Хуесос, долбоеб – они буквально набрасываются на вас.
Еще два примечательных словца – «пизда» и «ссать», эта сладкая парочка… Пардон, просто шутка ударила в голову. Итак, пизда и ссать. В список они попали по той причине, что давным-давно жили-были дамы, заявлявшие: «Есть две вещи, которые я называть не буду. Я ничего не имею против „насрать“ и „ебать“, но П и C – под запретом! П и C – это табу!» Поэтому иногда случается услышать такую дичь: «Ладно, уебки, я пойду пожурчу».
И, конечно же, «ебать». Я на самом деле – опять тянет пошутить – не хочу вдаваться в подробности. На это уйдет уйма времени. Но «ебать» – очень важное слово. Это зарождение жизни и в то же время слово-оскорбление, слово-удар. Кто-то из умных (не в пример мне) людей как-то сказал: «Уж лучше пусть мой сын смотрит фильм, где двое людей занимаются любовью, чем тот, где два человека хотят друг друга прикончить». Не могу не согласиться. Прекрасные слова, жаль, не знаю, кто это сказал. Но я бы пошел еще дальше. Я бы заменил «убивать» на «ебать» во всех расхожих клише из фильмов, на которых мы выросли:
«Ну что ж, шериф, сейчас мы тебя выебем. Но ебать мы будем очень медленно».
Эти семь слов никогда, ни при каких обстоятельствах вы не сможете произнести по телевизору, это просто невозможно. Даже с самым умным и невозмутимым видом вам не разрешат вставить их в диалог с Доком, Эдом и Джонни[181]. Абсолютно исключено. Забудьте эти семь слов, как будто их нет. А вот что есть – так это двусмысленные слова. Член, например. Одно дело – члены партии, тут все окей. И совсем другое – партия членов…
В истории с моими альбомами был еще один волнующий бонус – их продвижением занималась «Атлантик рекордз»[182]. За мной стояла вся корпоративная система на пару с музыкальной индустрией. Каждый визит в их офис был праздником! Куда ни зайдешь, стены увешаны наклейками, плакатами и всякой такой ерундой. Все одеваются, как хотят. Женщины выглядят отпадно. Как будто собрались старшеклассники и решили: «А не поиграть ли нам в офис?»
Было чувство, что ты в одной обойме с остальными подопечными компании – суперзвездами рок– и фолк-музыки. А как еще реагировать, когда человек, у которого ты сидишь в кабинете или с которым решаешь рабочие вопросы, отвечая на телефонный звонок, называет такие имена? «Ого, я в одной упряжке с Rolling Stones!»
Есть вещи, которые делают все, у кого выходит альбом. В музыкальном магазине вы ощупываете глазами десяток ваших пластинок. Или изучаете стойку с комедийными альбомами и ищете свое имя на разделителе. Вам выделили целую секцию! Но если оказывалось, что комедийные альбомы лежат как попало, я не раз находил свой и выкладывал его спереди. Без вариантов!
И вот пошли деньги. То, о чем я фантазировал еще в школе, становилось реальностью. Суммы небольшие – три-четыре тысячи долларов за выступление, но это были, как правило, более надежные доходы, чем ожидание процентов с продаж. А если все суммировать, то выходило не так уж и мало.
У меня были деньги. Меня распирало от эмоций. И как тут снова не налечь на кокаин? 27 мая 1972 года я записывал альбом «Классный шут». Готовясь к этому дню, я сказал себе: «Я хочу быть на высоте, хочу, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Никакого кокаина». И дикция у меня там на удивление четкая. То есть, чтобы вы понимали, я уже крепко сидел на ккаине, и приходилось делать сознательные усилия, чтобы записать альбом без допинга.
Но время было прекрасное. Такое ощущение свободы! Такой драйв. Время катарсиса, примирения с собой, время отдачи. Я оказался прав, мать вашу, вы же видите? Я делаю классные вещи, и люди приходят меня слушать. И насчет успеха я теперь не заморачиваюсь. Лили Томлин[183] как-то сказала: «Успех в мире посредственностей – от одной мысли об этом меня коробит». Да и меня пугала обратная сторона массовой популярности – потеря себя. Я был счастлив, что не утратил свою сущность и при этом наслаждался вниманием, одобрением, аплодисментами, поддержкой и похвалами – в школе о таких высоких «оценках» я мог только мечтать.
Весь 1972 год и начало 73-го прошли на подъеме, и градус только повышался. Многое происходило со мной впервые. Мой первый аншлаг в клубе и в театре. У меня до сих пор хранится написанное от руки объявление, вывешенное на клубе «Мейн поинт» в Брин-Маре, западном пригороде Филадельфии. В зал набилось человек четыреста, и на двери пришлось повесить объявление: «ВСЕ БИЛЕТЫ ПРОДАНЫ». Со мной это произошло впервые в жизни!
Тогда же я в первый раз попал в пробку, причиной которой стал сам. Никогда еще по дороге в театр я не застревал среди машин, ехавших на мое выступление. (Это тоже было в Филадельфии, по дороге в концертный зал «Музыкальная академия».) Неописуемое чувство: «Я это сделал! Я устроил эту гребаную пробку!» Стоишь там, смотришь, как люди входят, и думаешь: «Боже мой, они оставили свои домашние дела, они заплатили деньги, они приехали сюда ради того, чтобы меня услышать». Это окрыляет, и воображение работает вовсю, устремляясь в будущее.
Отдельное, совершенно особое удовольствие было выступать перед студентами в колледжах.
Я как-то проскочил свою юность. Подростком я уже рассуждал как взрослый и принимал взрослые решения. Карьеру я начал планировать в одиннадцать, обручился в пятнадцать. Гораздо раньше, чем обычный ребенок отделяется от родителей, я вычеркнул свою мать если не из жизни, то из сердца точно. В семнадцать лет я пошел служить в авиацию.
Отрочество как-то отложилось на потом, точнее, его у меня не было. И вот в 1967 году, когда мне перевалило за тридцать, появляется культура, ориентированная на молодежь, привлекающая меня не только в силу политических причин, но и по неким скрытым мотивам. «Я в их возрасте, оказывается, много чего не делал. Например, они жгут машины!» Когда мне удалось разобраться с самим собой, с тем, где кончаются просто заработки и начинается чистое творчество, я подумал: «А почему бы мне не рассказать про свое детство? Ведь я такой же, как вы!» Наконец-то я нашел способ прожить отложенную до лучших времен юность.
С точки зрения поколений – как бы мы к ним ни относились – я нахожусь где-то посредине между беби-бумерами и Великим поколением[184]. В конфликте поколений своего времени я не отождествлял себя ни с одной из сторон. Оно и к лучшему, потому что я сочувствовал и тем и другим. Пусть даже я уже перешагнул магический тридцатилетний рубеж, за которым не осталось ни веры, ни надежды, ни жизни.
Иерархия ценностей старшего поколения, их отношение к власти меня давно не интересовали. Умом я понимал, да и сердце подсказывало: их ценности – пустой звук, и навязанную ими власть я не признаю. Смешно слышать, что власть делегирована напрямую от Бога моим родителям, прихожанам моей церкви, полиции или кому бы то ни было еще. Я сам себе хозяин. И силы я черпаю только в себе.
С другой стороны, и чувство уважения к Великому поколению и ностальгии по нему было удовлетворено. Летом 1972 года я дал концерт в «Карнеги-холле». Это означало больше, чем признание, – выход на новый уровень. Даже если вы не дотягиваете до уровня артистов, когда-то выходивших на эту сцену, теперь у вас с ними есть нечто общее. «Карнеги-холл» аплодировал Ленни. Аплодировал Стоковскому[185]. Аплодировал мне. Невероятно. Это означало и то, что к авторитетному мнению я иногда прислушиваюсь: «Карнеги» – действительно очень престижная площадка.
А с каким удовольствием я стоял на северо-западном углу 57-й и Седьмой улиц и наблюдал за толпой возле служебного входа. В тот летний вечер, помнится, я подумал: «Надо же, я ведь тоже когда-то стоял тут и ждал, пока выйдет Джин Крупа[186] и я возьму у него автограф». А сегодня я сам выйду из тех же дверей, у которых он дал мне автограф двадцать лет назад.
Джин Крупа был моим героем. Вообще, героев у меня в жизни было немного, и, как правило, все они не ладили с полицией. А Джин Крупа появился из служебного выхода в охрененном свободном пальто из верблюжьей шерсти, на лоб с продуманной небрежностью ниспадала прядь волос, с двух сторон к нему прижимались сногсшибательные блондинки. Улыбка от уха до уха и жвачка во рту. Я взял автограф у него и у остальных музыкантов. «Джаз в филармонии»[187]. Я до сих пор рассматриваю эти автографы и вспоминаю звучавшую тогда музыку.
На концерте я то и дело орал, потому что знал, что ведется запись, – у черного входа была припаркована передвижная студия. Мы с Дагом, моим приятелем, пришли уже подогретые. В разгар ночного шоу, во время попурри из медленных баллад, когда трубач Чарли Шейверс заиграл романтичнейшее соло, я завопил, надрывая глотку: «Чарли, жги!» Я думал, что так попаду на запись.
Позднее и со мной так будут поступать во время записи концертов. И не раз.
«Карнеги» завершал некий цикл, я словно вернулся к самому началу. Моя мать была в шоке. Это ведь, на минуточку, «Карнеги-холл» – для нее такая же заоблачная вершина, как и для меня. В тот вечер я был в ударе, читал «Семь неприличных слов» и все в таком же духе, стебался над церковью, Богом и современным бизнесом – над всем, что было ей дорого. Мне аплодировали стоя. Ее потрясло, что в таком месте моя болтовня получила такой горячий прием. Когда она пришла потом ко мне за кулисы, лицо у нее было пепельно-серого цвета. Мы с Брендой только так и описывали ее лицо в тот день – пепельно-серое.
Но вскоре она получит одобрение Святой Матери-Церкви – спасибо монахиням церкви Тела Христова, которым нравилось то, что я делаю, – и розы снова расцветут на щеках Розы Трали.
Как и положено, за всякое удовольствие приходится платить. В июле 1972 года я узнал, что моя «страшная семерка» не должна звучать не только на телевидении, но даже на улицах Милуоки. «Ассошиэйтед Пресс» так описало, что произошло:
«Комик Джордж Карлин был задержан в пятницу вечером по обвинению в нарушении общественного порядка: как утверждают, он использовал ненормативную лексику во время выступления на „Саммерфесте“, десятидневном фестивале на берегу городского озера. По словам Генри Джордана, исполнительного директора фестиваля, „Карлин вышел на сцену и… начал нецензурно выражаться. Когда он закончил, на сцену поднялись полицейские и арестовали его прямо там“. Джордан одобрил действия полиции, подчеркнув, что в семидесятитысячной толпе было много детей».
По словам производившего арест патрульного Элмера Дж. Ленца, который одновременно являлся и заявителем, среди нескольких тысяч детей было «около сорока подростков в инвалидных колясках, которые физически не могли покинуть территорию фестиваля, даже если считали происходящее неприемлемым». Все понимают, что инвалидные коляски потому и называются колясками, что у них есть колеса, с помощью которых можно легко переместиться, куда нужно. Но такая мысль в светлую голову патрульного Ленца не пришла. Зато он знал, как правильно преподнести информацию.
Чего Ленц не знал, так это того, что из-за него я чуть не попался. Когда я был на сцене, Бренда вынесла мне стакан воды и под этим предлогом предупредила: «За кулисами полиция, хотят задержать тебя, когда ты закончишь». А у меня в кармане куртки полно кокаина. Как минимум один полный флакон, один уже открытый, плюс еще маленький пакетик. И все это со мной на сцене. Просто взять и отдать все Бренде я не могу, и она уходит. Через пару минут возвращается и говорит: «Мы сделаем вид, будто ты должен уйти со сцены в ту сторону, а ты пойдешь в другую. Увидишь там Корки или Джима (двое музыкантов из группы, которая выступала передо мной), отдашь им свою куртку». Я пошел за кулисы, туда, где не было полиции, и оставил парням куртку. И мне хорошо, и им счастье привалило – все мои наркотики.
В суде мои интересы представлял известный адвокат по гражданским делам Уильям Коффи, который в свое время отстаивал интересы правозащитника из Милуоки, отца Гроппи. Через пять месяцев судья Геринджер отклонил иск на том основании, что хотя он и не сомневался в использовании нецензурных выражений, но не верил, что это могло всерьез задеть чьи-то чувства. Интересно, что на концерте я рассуждал о слове «трахать» в значении «любить» и в какой-то момент выдал, обращаясь к толпе, что так бы их всех и трахнул. Можно предположить, что чувства одного-двух жителей Милуоки из присутствовавших семидесяти тысяч были при этом приятно задеты. Все-таки парень я симпатичный. И волос у меня тогда было побольше.
На самом деле пока шло разбирательство, судья слушал не запись самого концерта, а альбом «Классный шут». Как поведал «Милуоки Джорнал», «слушая пластинку, судья Геринджер смущенно улыбался и тихо посмеивался». Патрульный Ленц был возмущен несправедливым решением суда, хотя единственным человеком, которого здесь могли несправедливо осудить, был я. Но меня оправдали.
Вынося решение, судья Геринджер обошел молчанием скромное содержание Первой поправки с ее надоевшей гарантией свободы слова. Как будто мой второй арест не имел к этому никакого отношения. Не так давно у моей «милуокской семерки», как я ее называю, появился сиквел «Бранные слова» – всё о той же лексике, от которой болит душа, страдает спина и проигрываются войны. Он впервые прозвучал в альбоме «Профессия – фигляр».
Мой список открыт для поправок. Я выслушал много разных мнений, на что-то и сам обратил внимание. Первое, что было отмечено, – это частичное повторение слова «ебать», поскольку «долбоеб» – сложное слово, имеющее в составе корень «еб». При самом строгом подходе в основном списке его быть не должно. Слово «членосос» тоже состоит из двух корней, но обе его части просто слегка двусмысленны. Корень «сос» разве что отдаленно на что-то намекает, а вот в «члене» при желании можно откопать и нечто непристойное. Непристойного в нем примерно половина, процентов так пятьдесят, смотря, какой смысл вы в него вкладываете. Помните, как классе в шестом вы впервые услышали цитату: «А если бы все были один член, то где было бы тело?» И откуда – из Библии! Сколько раз слышали, столько раз хихикали. «В Библии – и про член!» А квадратный трехчлен на алгебре? А все эти одночлены, двучлены, многочлены, помните? «Ты гонишь! – Да ну тебя, это просто тригонометрические уравнения».
Теперь возьмем славные пятибуквенные глаголы «срать» и «ебать». Очень любопытное слово «срать», которое буржуазная публика по-прежнему считает грубым, грязным и вульгарным. Но оно вместе со всеми его производными всегда под рукой у простого работяги, который может сказать в сердцах: «Насрать мне на это», «Ну тут и срань!», «Да знаю я их, все они засранцы!», «Ага, смотри, чтоб сам не обосрался!», «Мы с ним вчера посрались», «Они все просрали, что с них взять!», «Вот же срань господня!» (Кстати, мне всегда было интересно, что думают об этом служители Господа. Как они себе представляют эту самую субстанцию. «Привет! А что это тут такое необыкновенное насрано?» – «Ничего особенного, просто срань господня».) Ну и всякие там обосраться от страха или усраться от счастья, засрать мозги, развести срач, за три дня не просраться…
А можно вспомнить еще и всякие близкородственные понятия. Вот, например, дерьмо или говно. Жизнь – дерьмо! Не тронь дерьмо – вонять не будешь. «Да, парень, вляпался ты в дерьмо… Теперь ты в дерьме по уши». Дерьмовая ситуация. Утонуть в дерьме. Нахлебаться дерьма. «Вкусы у тебя, конечно, дерьмовые. – Слушай, ты сначала со своим дерьмом разберись!» Не мириться с дерьмом. Копаться в дерьме. Фонтанировать дерьмом. «А этот никак со своим дерьмом не расстанется! Как был всю жизнь мешок с дерьмом, так и остался…»
Или вот – говно. Это же клондайк. Сделать из говна пулю. Говна кусок. Говно не тонет. «Вот опять вброс говна на вентилятор». Всегда пытаюсь понять, как такие выражения возникают. Берет кто-то говно на лопате, накидывает на вентилятор и наслаждается эффектом? Разбираться в сортах говна. Как говно в проруби болтается. От говна говна не ищут. «Поговорил с ним, как говна наелся». Бурление говн или месить говны – вот как такое могло прийти в голову? Кому-то пришлось долго топтаться в говне, и он убедился, что ничего из этого не выходит? Говно человек. Ужраться в говно. Из полного говна. Понеслось говно по трубам. На говно изошел. Сожрали с говном…
Ладно, хватит на сегодня говнища.
Ну и, наконец, наша звезда – слово «ебать». То, что больше всего делает им нервы. Наверное, потому, что сам процесс часто заставляет понервничать. Тогда понятно, почему и на слово такая реакция. Ебать – это шикарное слово. Классное, легкое, удобное слово. Два упругих коротких слога, быстрый старт с «е» и такой четкий акцент на втором слоге «БАТЬ», как будто ставишь жирную точку. А можно и вертеть его на разные лады – каждый найдет тут свое. Для кого-то это агрессия, а для кого-то и задумчивость – так тихо, на выдохе: еба-а-ать…
Я обнаружил еще три слова, которые нельзя произносить по телевизору: «пердеж», «херня» и «манда». Пердеж, мы о нем уже когда-то говорили, самое безобидное из них. Это как сиськи, непроблемное слово, только немного кудрявое. Херня… Иногда она так и норовит слететь с языка, но кто ж себе это позволит? Я эту эмоцию привык выражать иначе, поэтому тут я спокоен. Ну и очень интересное слово «манда». В отличие от большей части сленга, здесь трудно представить что-то другое, кроме конкретного анатомического органа. Всякие киски, щелки и мохнатки имеют и другие, вполне безобидные значения. Даже в мультфильме Уолта Диснея можно представить фразу: «Мохнатая киска забилась в щелку». Но манда – это отдельная история.
30 октября 1973 года этот монолог прозвучал по нью-йоркскому радио WBAI в программе под названием «Ланч-бокс», как иллюстрация к дискуссии о двойных языковых стандартах, принятых в обществе. Ведущий заранее предупредил: «Если вам такие темы не нравятся, лучше переключите».
«Житель Нью-Йорка, который ехал в автомобиле со своим малолетним сыном, – говорилось в последовавшем за этим выводе Верховного суда США, – прослушав эту программу по радио WBAI, написал письмо в Федеральную комиссию по связи, в котором пожаловался на использование в эфире подобной лексики». Обсудив этот вопрос с WBAI, Федеральная комиссия по связи вынесла в 1975 году декларативное предписание относительно допущения в эфире нецензурных выражений, определяя «нецензурные» как слова, описывающие «в терминах явно оскорбительных, согласно современным общественным нормам, половую или экскреторную активность и соответствующие органы, в те дневные часы, когда не исключен риск, что слушателями могут оказаться дети». Исходя из этих норм, Федеральная комиссия сочла мой номер неприличным и вынесла предупреждение радиостанции. Радио WBAI – а точнее, фонд «Пасифика», владеющий WBAI, – оспорил решение и выиграл дело в Апелляционном суде США. Тогда комиссия по связи подала апелляцию в Верховный суд, и в 1978 году Верховный суд – сюрприз, сюрприз! – вынес решение в пользу Федеральной комиссии.
3 июля 1978 года «Лос-Анджелес таймс» поместила эту новость на первой полосе. «Суд запрещает семь неприличных слов», – гласил заголовок.
Судья Джон Пол Стивенс так изложил решение большинства: «Вещательные СМИ добились небывалого повсеместного присутствия в жизни американцев. Люди сталкиваются с материалами оскорбительного, непристойного характера, выходящими в эфир, даже уединившись в стенах своего дома, где их право на покой имеет приоритет над правом нарушителя этого покоя, обеспеченным Первой поправкой». Но почему человек не может просто протянуть руку и повернуть выключатель? «Утверждать, что избегать дальнейшего оскорбления можно выключая радио при первых звуках непристойностей, – все равно что считать, что лучшая защита от нападения – это бегство после первого удара».
Я не юрист, но, по-моему, судья пытается убедить нас, что всякий, кто использует неприличный, по его мнению, язык, сродни грабителю, который врывается в дом с оружием, или бандиту, наносящему удары трубой по голове. Это несколько параноидальный взгляд на свободу слова.
Судья Уильям Бреннан выразил свое несогласие: «В США, стране культурного плюрализма, очень многие думают, высказываются и поступают иначе, чем члены Суда, не разделяя их тонкой чувствительности. Только сильной этноцентрической близорукостью можно объяснить тот факт, что Суд одобряет цензуру средств информации исключительно из-за их словесного содержания. Решение суда – это очередная попытка доминирующей культуры заставить те группы, которые не разделяют ее ценностей, подчиняться ее образу мышления, нормам поведения и словоупотребления».
Так держать, Билл Бреннан! Ирландцы должны поддерживать друг друга. А он уловил суть. Все упиралось в слова. Но суд накладывал запрет не только на слова, но и на мышление, поступки, разговоры, общение друг с другом. Лицемерия на самом деле было гораздо больше. Первым – и единственным – пожаловался на меня не какой-то условный Джо, вставший на защиту современных социальных норм, если они вообще существуют. Это был некто Джон Дуглас, член правления широко известной праворадикальной наблюдательной группы под названием «Нравственность в СМИ». Нэт Хентофф[188] называл Джона Дугласа «профессиональным обиженным». Разумеется, он не мог выключить в машине радио, потому что это значило бы оторвать правую руку, лежавшую на руле в положении на два часа, и предаться страшному греху опасного вождения.
Но ведь он мог попросить своего «малолетнего» сына переключить на другую станцию. Сынишке на самом деле было уже пятнадцать, на два года больше, чем мне в те гораздо более наивные и невинные времена, еще в 1950 году, когда я составил свой первый патлато-залупо-мудозвоно-херово-швабско-пиздо-громкорото-членососный список. Неужели Джон Дуглас реально верил, что этот ангелоподобный подросток середины 70-х никогда не слышал слов «насрать» или «ебать»? Разумеется, нет. Если жалоба Джона Дугласа о чем-то и говорила, то только о том, что он вырастил еще одно ебанутое, затурканное подобие самого себя, а что там с сыном на самом деле, волновало его в последнюю очередь. Бедный ребенок.
Дети – это всегда ширма. «Малолетние» сыновья. «Подростки в инвалидных колясках». Налагать запрет на все непристойное нужно прежде всего потому, как написал судья Стивенс, оглашая мнение большинства, что «радио слишком доступно детям, включая совсем маленьких, еще не умеющих читать». Это, в свою очередь, означает, что без риска транслировать в любое время, в любом месте и по всем каналам можно лишь то, что подходит для детей. Может, поэтому в нашем обществе так много людей с отставанием в развитии?
Дело Федеральной комиссии по связи против фонда «Пасифика» попало в программу обучения на курсах по средствам коммуникации и на многих юридических факультетах. Испытываю нечто вроде извращенной гордости. Я попал в примечания к истории судебной системы США.
Единственное, отчего я был просто в восторге, – что всем девяти членам Верховного суда под председательством Уоррена Бергера пришлось сидеть и слушать «Нецензурные слова», изрядный кусок альбома «Профессия – фигляр». Мне было интересно: неужели изучая эти улики против меня, никто из них тайком не улыбался и не посмеивался?
12
На вершине холма
Период, когда с наркотиками стало совсем плохо, я вычислял по тому, что не мог вспомнить, кто выиграл Мировую серию. Было три-четыре таких года, где-то в середине 70-х. «Цинциннати Редс»? Два раза подряд? Когда, мать вашу, это произошло? Как, мать вашу, это могло произойти? Я всегда вел строгий – даже строжайший – учет всех своих выступлений, где бы они ни проходили. Но на волне бурного успеха после появления нового Джорджа Карлина, примерно с 1972 по 1975 год, в записях воцарился хаос. Мистер Анал превратился в Анал-под-кокаином.
Когда началась эта движуха, мы все еще жили в Венисе, как заправские хиппи. Но как только потекли деньги, мы решили вернуться домой – в Пасифик-Палисейдс, район на вершине холма. В то время в Пасифике любило селиться начальство корпорации «РЭНД»[189] вместе со своими семьями. Я был таким городским хиппи – непослушные длинные патлы, непонятная семья, способная ругаться ночи напролет, странные гости, приходящие когда попало с маленькими пакетиками в руках.
Однажды вечером мы с Келли прогуливались перед домом. Сгущались сумерки. Во дворе через дорогу гудела коктейльная вечеринка, сборище деловых костюмов. Было очевидно, что это служащие корпорации «РЭНД», устроившие скромное барбекю. Они тянули из своих бокалов, находясь в пределах слышимости. Не помню, сколько я тогда принял, но говорил довольно громко, так, чтобы они услышали: «Келли, ты только посмотри на этих мудаков!» Полезный жизненный урок для восьмилетней девочки.
Водился за мной такой грешок – я враждебно относился к миру обывателей и бизнесменов. Приятного в этом было мало, потому что эмоции брали надо мной верх, я не контролировал их вспышки. И нередко попадал в дурацкое положение, подставляя и Бренду. Иногда наркотики все только усугубляли, но случалось, что и они были ни при чем. Добившись успеха и оставаясь при этом аутсайдером, который и внешне как раз так выглядел (знаменитый аутсайдер, «тот, кто говорит все, что думает»), я был постоянно настороже.
Мне нравился процесс самопознания и моя самореализация, но совершенно не устраивало отношение к тем вещам, которые я пытался донести. А ведь у меня не было другого способа достучаться до публики. Я нисколько не сомневался, что эти «деловые костюмы» управляют миром неправильно. Они не просто ошибались, они, по сути, плевали на людей, на то, чем те владели и как зарабатывали. Однако донести эту мысль было не так-то просто. Люди по ту сторону баррикады – или улицы – видели во мне примитивного подстрекателя, пустозвона с левым уклоном. Меня это возмущало. Но мое сценическое амплуа – комик – не давало ни малейшего шанса показать, сколько сил я потратил на оформление своих идей, какими глубокими переменами они вызваны: я думал и чувствовал теперь совсем иначе. Было ощущение, что меня не понимают, и это очень напрягало. И порождало агрессию.
Один из плюсов переезда в новый дом состоял в том, что нашим соседом, чуть выше на холме, оказался актер, ставший моим самым надежным поставщиком кокаина. Позже он возьмется за ум и сделает успешную карьеру. Я часто у него бывал, чего уж проще – подняться по улице и получить дозу. Единственной знаменитостью, с которой я там сталкивался, был Питер Лоуфорд[190]. Мы вместе снюхали не одну дорожку.
Были у меня и другие поставщики, о которых я уже забыл, а Бренда, независимо от меня, вскоре обзавелась своими. Именно в этот период, в 1973–1974 годах, все начало выходить из-под контроля. Помимо алкоголя Бренда подсела на кокаин, плюс принимала таблетки вроде валиума, чтобы нейтрализовать действие кокса. Хорошо хоть, она никогда не увлекалась тяжелыми антидепрессантами, типа секонала и барбитуратов.
Я всегда принимал риталин. Зависимости он не вызывал. Обычно мне хватало полтаблетки, максимум полторы. (У меня был рецепт от врача.) То есть все начиналось еще, так сказать, в мои спокойные годы, тогда и был заложен фундамент для кокаиновой зависимости.
Когда конкретно все начало катиться под уклон, я не могу сказать, да и кто такие вещи осознает? Первый звоночек, наверное, прозвенел, когда у меня вышли три успешных альбома. Нетрудно понять, почему в той обстановке Бренде было так тяжело, почему она страдала. Пока я переживал свои метаморфозы, она подставляла мне плечо, снова помогала с прессой, с поездками, с логистикой, оставляя при себе свои сомнения, в то время как все вокруг только критиковали и придирались к тому, что я пытался делать. А как только я опять начал зарабатывать, вокруг появились менеджеры, агенты и продюсеры звукозаписи, которые взяли всю работу на себя. Снова. Ей места больше не было.
И деньги бы тут не помогли: она чувствовала, что теряет меня. Мужа у нее не было. Был некий мужчина, который принадлежал кому угодно, только не ей. И не Келли. Я такого не помню – я вообще многого не помню, – но она говорила, что однажды в интервью у меня спросили, сколько лет Келли, и я не смог ответить.
Поэтому она и пила. И нюхала кокаин. Выбиралась пообедать. Ходила по магазинам. Имитировала жизнь. У нее было чувство, признавалась она, что мои менеджеры не просто заменили ее, но и взяли над ней шефство. Как над комнатным растением. Воткнуть сюда. Время от времени поливать. Не выставлять на солнце.
Выпивая, она будила своих Джекила и Хайда. Добавьте к этому кокаин и получите гремучую смесь. Незлая от природы, она постоянно придиралась ко мне – как ни к кому другому. Доходило до драк. Она могла напиться, уже будучи под кайфом, и мне приходилось забирать и увозить ее или хотя бы сдерживать. Это было тяжело, очень тяжело. До обдолбанного коксом по крайней мере можно достучаться. Он сохраняет зачатки логического мышления. Но алкоголь деформирует все: и рассудок, и личность. Сколько раз, помню, я ее уговаривал: «Нет, ты никуда не поедешь. Отдай ключи от машины. Ты не выйдешь из дому». Она отбивалась, я не применял силу – такого никогда не было, – но мог дать пощечину. И еще часто приходилось ее отталкивать. А она била меня по яйцам.
В 1974 году у нее начались галлюцинации. Однажды, когда я уехал на гастроли, ей показалось, что у нас на крыше куча народу. Она много раз звонила в охранную фирму, требуя, чтобы те приехали и посмотрели, что они там делают. На нашей безлюдной окраинной улице ей мерещились толпы людей. Другим вечером я пришел домой очень поздно, не позвонив ей заранее. Бренда меня не ждала. Она схватила длинный нож и напала на меня, не проткнув только чудом. Она меня не узнала.
Мои дела обстояли ненамного лучше. Однажды, закрывшись в комнате, я долго разговаривал с пятью гостями, которых там не было. Потом вышел и попросил Бренду:
– Там у меня Пэт, Даг, Джимми Меллон и еще пара ребят. Может, позвонишь в винный магазин? Привезли бы нам пивка.
– Ты вообще о чем? – спросила она.
– Ну, пивка парням, – ответил я. – Мы там в комнате сидим, пластинки слушаем.
– В доме никого нет. Сегодня к нам никто не приходил.
Мы возвращаемся в комнату, смотрим – пусто. Но я несколько часов просидел там и видел их. Спрашивал о чем-то, отвечал на их вопросы. Судя по всему, получал ответы.
Когда в 1973 году мы отправились на Гавайи вместе с Келли, градус помешательства резко вырос. Мы жили в отеле «Напили каи» на острове Мауи. Я покупал восьмушку или четвертушку у шеф-повара в местном ресторане и вынюхивал ее в отеле. Одном из тех отелей, где все живут в отдельных маленьких коттеджах или апартаментах, но в неизбежном тесном соседстве с остальными. И вот сюда въезжает семейка Карлинов, с их драками, криками и взаимными угрозами, нагнетая жуть и накаляя атмосферу, – жалкие гребаные наркоманы, потерявшие всякий контроль и мучающие друг друга.
Келли часто выступала нашим арбитром. Именно она озвучила то, что мы произнести так и не удосужились: «Давайте спасем ваш брак». Тут, в «Напили каи», в кокаиновом чаду, она начала действовать. В свои десять лет она хотела все наладить.
Последней каплей стало то, что мы с Брендой начали хвататься за ножи. Нет, мы друг друга даже не поцарапали, но уже вооружились. Скорее всего, ни одного удара мы не нанесли бы, просто театрально размахивали, пугая друг друга. Тогда-то Келли и усадила нас обоих перед собой со словами: «Это надо прекратить». И расплакалась. «А вас вообще интересует, что чувствую я? – всхлипывала она. – Теперь моя очередь высказаться!»
Она тут же составила контракт, в котором говорилось: «Ты/я не будешь/не буду пить, нюхать кокаин и курить траву в оставшиеся X дней отпуска. Мы приехали на семейный отдых и прекрасно проведем время». И заставила нас его подписать.
Нас хватило на полчаса. Потом мне для чего-то потребовалось запереться в ванной. Бренда упрекнула меня, что я опять нанюхался, хотя у меня и в мыслях не было, а сама отправилась в бар. Значит, и я мог расслабиться, как хотел. Вот от чего стремилась оградить нас Келли.
Но не оградила. Ее поступок, ее слова я бы сравнил с прямым ударом в солнечное сплетение. Он не дал немедленного эффекта, но имел далекоидущие серьезные последствия. С тех пор я заставлял себя держаться в рамках. Еще сильнее действия Келли повлияли на Бренду, хотя осознала она это не сразу. Очень скоро она дойдет до ручки и решит завязать.
Что такое глюки и как от наркотиков может переклинить мозги, показывает одна забористая история, которая произошла, когда мы вернулись с Гавайев. На Гавайях необыкновенно чистый воздух, и солнце впечатано в небо четким диском. Диск не идеальный из-за окружающего его свечения, но солнце остается солнцем – ослепительным и резким. Дома, в Пасифик-Палисейдс, небо над морем постоянно окутано облаками, они то проплывают под вами, то окружают со всех сторон. В неясном мглистом небе различить солнце можно только сквозь разреженный слой облаков.
Утром, на следующий день после возвращения с Гавайев, я просыпаюсь, ожидая увидеть привычный четкий солнечный диск. В мозгу еще витает кокаин. Я встаю. Мать ночует у нас, в специально отведенной для нее комнате. Бренда еще спит. Я поднимаю голову и вижу сквозь слой облаков нечто напоминающее солнце, но очень размытое и гораздо больше, чем я привык видеть. Я решил, что солнце взорвалось.
Я бросаюсь будить Бренду: «Поднимай Келли! Солнце взорвалось! Нам осталось жить восемь минут!» Мне почему-то не пришло в голову, что, если я увидел взрыв, значит, энергия излучения уже достигла Земли. Нет, я был уверен, что после взрыва у нас есть восемь минут, пока до нас не докатится ударная волна и не наступит конец света. Я разбудил мать и Келли, вывел всех на улицу. Они еще толком не проснулись и поддакивают мне: «О'кей, это конец света. Солнце взорвалось. Давай вернемся в дом».
А потом Бренда говорит: «Подожди, а вдруг ты ошибся». Я не исключаю такую возможность и звоню в Сакраменто своему хорошему другу Джо Балладино, славному итальянскому нарику и по совместительству барабанщику. Он бросил свои барабаны и стал ездить со мной на правах моего гастрольного менеджера. Мы носили одинаковые шляпы и называли себя братья Блип.
– Слушай, Джо, – говорю я, – не мог бы ты выйти на улицу и взглянуть на солнце? Посмотри и скажи, взорвалось оно или нет?
– Конечно, чувак, – отвечает он, – подожди минутку.
Зависает короткая пауза, потом он возвращается и говорит:
– Нет, здесь все нормально.
– Ладно, наверное, я ошибся, – отвечаю я. – Может, это и не конец света.
Много, очень много кокаина. У каждого из нас было по несколько заначек. Мы сами себя обманывали, думая, что это поможет сохранить мир, а на самом деле мы только чаще ссорились. Опустошив свои заначки, я начинал искать ее кокс, а она его перепрятывала. А когда я узнавал, что у нее ничего не осталось, то ныкал свои запасы. Мы рыскали, вынюхивая тайники друг друга, и успевали забыть, где спрятали свои. Потом целовались и мирились: «Слушай, у тебя кое-что есть, у меня кое-что есть, давай всё сложим, будет каждому понемножку. Давай вместе поищем». Мы снимали с полки книги и перетряхивали каждую, думая, что там заначка. Сотни книг. Мы пролистывали их страницу за страницей. Заглядывали за книги. Пытались засунуть их обратно. Оставляли штабелями на полу.
Или ни с того ни с сего я решал, что нужно навести порядок в болтах и гвоздях. Я совсем не из тех хозяйственных мужичков, которые все делают своими руками, но у меня были тысячи гаек, болтов, гвоздей и шайб, которые мы за столько лет не выбросили к херам. Через несколько часов Бренда заставала меня на полу в окружении всех моих гаек, болтов, винтов, шайб и гвоздей, аккуратно разложенных на ковре. Я искал и складывал парами те, что подходили друг другу. Очень важная работа. И сделать все это надо именно сейчас, даже если на часах четыре тридцать утра. Хорошо, что мне не взбредало в голову пойти драить лужайку, я бы оттирал зубной щеткой каждую травинку. Чтобы все было чистенькое и веселенькое. Веселенькое и зелененькое.
Наркотики были не единственной причиной глюков, вызывал их и голод. Я мог не спать и не есть по шесть дней, изредка кидая в рот пару крошек. Такой суровый пост. Как известно, у мистиков нередко бывают видения просто от недоедания. Мне являлись средневековые святые, о которых нам рассказывали добродетельные сестры. Иисуса, однако, я никогда не видел. Приходили друзья детства с соседних улиц. А Иисуса не было.
Видения… Зачем так далеко ходить, если у меня была совершенно убийственная привычка накачивать себя наркотиками, доза за дозой, чтобы отодвинуть момент, когда нужно ложиться спать, снова и снова тянуть резину, увеличивать дозу, забивая на сон, пока я не осознавал, что сил нет уже никаких, ни на что. И тогда просто вырубался, ныряя в глубокий мертвецкий сон.
Приходилось отменять концерты. Я пропускал запланированные даты одну за другой. Тогда я отправлялся в Вествуд, к доктору фон Ледену, который лечил кокаинистов. Он выписывал мне больничный – уважительная причина для отмены концерта и перестраховка на случай судебных исков. Чаще всего в графе диагноз указывался ларингит, которым я и вправду страдал, после того как по шесть дней подряд надрывал глотку, слушая музыку и распевая песни. Или болтал часами без умолку, и неважно, слушал меня кто-нибудь или нет. И когда я после этого пытался провести двухчасовой концерт, терял голос. Отчасти потому, что от огромного количества кокаина еле ворочал языком, отчасти из-за имевшихся в нем примесей, которые действовали на голосовые связки и слизистые оболочки как анестезия, и я просто физически не мог говорить.
У доктора фон Ледена были австрийский акцент и легкое заикание. «Йа-а, понимаете, вы должны отказаться от кокаина, – советовал он мне, – потому что вас распирает от болтовни. А когда рот не закрывается, вы теряете голос. Нужно помалкивать». Я не спорил и обещал молчать. Но через месяц, посадив голос, возвращался снова.
На заре всего этого безобразия я купил реактивный самолет. Это был «1121 Джет коммандер». Я летал на нем повсюду, обычно вместе с приятелем, певцом Кенни Рэнкином. Кенни, в прошлом тоже наркоман, прошел реабилитацию в «Феникс-хаусе» и завязал. Хватило его ненадолго. Рецидив был неизбежен – разъезжая со мной, он всегда имел под рукой кокаин. И вот я, вечно обдолбанный, ношусь по стране на своем самолете. Со своим командиром экипажа и вторым пилотом. Реальный дурдом.
С самолетом связан один незабываемый эпизод. Мы прилетели из Кливленда в аэропорт Ла-Гуардия, у меня в Нью-Йорке планировалось несколько шоу. Самолет оставили на стоянке возле «Батлер эвиэйшн», на площадке для служебных бортов. Вечер у меня был свободен, и, пройдя регистрацию, я вернулся на аэродром. Я привез с собой переносной магнитофон «Сони» (ранняя версия бумбокса), музыкальные кассеты, две упаковки пива по шесть банок, граммов тридцать марихуаны и пару граммов кокаина. И вот я сидел в собственном реактивном самолете и слушал музыку на всю громкость – персональная вечеринка для единственного пассажира на стоянке Ла-Гуардия.
Этот аэропорт имел для меня особое значение. Детьми мы крали во дворах по соседству дрянные велосипедики и катили на них по 125-й улице, по мосту Трайборо, вдоль бульвара Гранд Сентрал прямо до Ла-Гуардии. Там была велостоянка, где хорошие дети оставляли свои хорошие дорогие велосипеды. Мы ставили рядом свои дрянные ворованные велики, садились на хорошие велосипеды и возвращались на них домой.
Я с ностальгией думал о контрасте между велосипедом моего детства, самым приземленным и медленным средством передвижения, и сверхзвуковым реактивным самолетом, самым быстрым и высоколетным видом транспорта. Когда-то я воровал здесь велосипеды, а теперь сидел в собственном самолете, наслаждаясь музыкой и кокаином. Прекрасный символ успеха, скорости и наркотического дурмана 70-х.
Время от времени мы сдавали его в аренду, однажды им воспользовались Джефф Уолд[191] вместе со своей женой Хелен Редди[192]. Они отправились на гастроли, и в какой-то момент самолет потерял около четырех с половиной тысяч метров высоты. Они были уверены, что разобьются. Почему-то больше они на нем не летали.
Не только эта рискованная история связывала меня с миссис Редди. Она была среди гостей на вечеринке у Монте Кея[193], когда Бренда безобразно, до чертиков, напилась и не хотела возвращаться домой. Уперлась, и ни в какую. Пришлось применить силу и выводить, выталкивать, вытаскивать ее оттуда, даже брать на руки и пытаться унести.
Убежденная феминистка, Хелен одно время исполняла гимн женского движения (I Am Woman), имевший огромный успех. Ее очень возмутило, как я обращался с Брендой, когда пытался увести ее из дома Монте, дотащить до дороги и усадить в машину. Ничего не зная о ситуации в нашей семье, Хелен восприняла это как физическое насилие над женщиной со стороны мужчины и отреагировала соответственно, чисто по-женски – подняла крик.
А по сути, это был еще один пример того, насколько ситуация вышла из-под контроля. Шел 1975 год, неминуемая катастрофа приближалась. Не последнюю роль сыграла в этом моя мать. В начале года она приехала к нам на день рождения да так и осталась. Женщина, которая зашла на обед[194].
Я знал, насколько деструктивным может быть ее влияние. А тут она становится собутыльницей Бренды. Бо`льшую часть своей жизни мать не пила, но в последние годы – а ей уже стукнуло семьдесят восемь – стала не прочь пригубить глоток-другой. Это помогало ей заглушить боль. И вот теперь она стала наливать им обеим, щедро подпитывая паранойю несчастной Бренды и все глубже загоняя ее в этот замкнутый круг: алкоголь-кокаин-валиум-алкоголь.
С кокаином Бренда соблюдала конспирацию, каждый раз уединяясь в ванной. Но я уверен, что Мэри знала, чем она там занимается, даже если не хотела себе в этом признаться. Мэри была из тех женщин, которые могли в упор не замечать того, что не хотели видеть. Она отравляла бедную Бренду своей ядовитой ненавистью: «Он тебя не любит. Он никчемный тип. Что ты вообще в нем нашла? Если ты решишься его бросить, переедешь ко мне, я тебе помогу». В своем тогдашнем состоянии против этой разъедающей злобы Бренда была беззащитна.
Она все больше деградировала. К 1975 году она сидела целыми днями дома и пила вино «Матеус розе». Она сама заказывала доставку по телефону из винного магазина на нашей улице (или просила позвонить Келли), выпивая по шесть-семь бутылок зараз. Когда ей удавалось заснуть (а она ужасно боялась умереть во сне), она укладывалась на диване, а утром, едва проснувшись, ползла на кухню, чтобы сделать глоток. Ей трудно было ходить, все тело у нее тряслось. Она едва весила сорок килограммов.
Я принимал кокаин спорадически, но если уж начинал, то накрывало меня надолго. Бывали и у меня периоды относительного просветления, и тогда я понимал, какой бардак творится в нашей семье.
Бренда неумолимо приближалась к точке невозврата. Однажды вечером, это было в августе 1975 года, мы поссорились, она взяла мой маленький белый «БМВ 3.0» и вместе с моей матерью покатила вниз, в гостиницу «Санта Инез». Они выпили в баре и засобирались обратно. Последнее, что Бренда помнила, – как она ждет машину у главного входа. Потом провал.
Следующая картинка: она сидит в моей машине, забурившейся задом в вестибюль гостиницы «Санта Инез». Пожарные уже тут. Машина – в хлам. Мать отвозят домой. Бренду арестовывает полиция Санта-Моники.
Я отправился за ней, и мне удалось ее забрать. «Все, с меня хватит, – объявил я. – Я больше не хочу, чтобы Келли это видела». Тогда я еще не знал про всякие «оттолкнуться от дна» и прочие установки «Анонимных алкоголиков». «Хорошо, – ответила она. – Тогда помоги мне». Наконец было сказано главное: ей нужна моя помощь. Почему я не понимал этого раньше?
Я нанял адвоката. Бренду задержали за вождение в нетрезвом виде, и уже не в первый раз. Ей грозил реальный срок в женской тюрьме «Сибил Брэнд», настоящей гребаной тюрьме в округе Лос-Анджелес, у которой была жуткая репутация. Шериф округа Лос-Анджелес Питер Питчесс, эта пародия на нациста, собирался сделать все, чтобы миссис Карлин таки села. Нужно было действовать, чтобы уберечь ее от тюрьмы и на этот раз.
Я попросил друга из «Атлантик рекордз» найти адвоката. Он предложил кое-что получше. Я хотел уничтожить все следы Бренды. Хотел, чтобы все протоколы и записи об аресте просто исчезли из судебной системы. Чтобы никто не смог возбудить против нее дело и вынести приговор, по причине отсутствия самого дела. За это я и заплатил. Поверьте, это лучший способ избежать тюрьмы.
Она обратилась в только что открывшийся наркологический центр в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Там она познакомилась с его главным инициатором – Тристрамом Колкетом III, нейрохирургом из Филадельфии, который однажды сел за руль вдрызг пьяный и попал в страшную аварию, искалечив себе жизнь. Он посвятил себя тому, чтобы помогать людям оставаться трезвыми, а заодно и самому удерживаться от соблазнов. Это лучший способ не сорваться. Помогая другим, вы помогаете и себе.
Отправляясь в больницу, она упаковала все пилюли, которые у нее были. В ее чемодане лежало тридцать два пузырька с лекарствами и ночная рубашка. Отделения детоксикации в 1975 году у них еще не было. На следующий день ее разбудили в шесть утра, заставили застелить постель, одеться и идти на занятия. Она не понимала, где находится. Она не могла ходить. Ее поддерживали два человека, и непонятно было, сможет ли она хоть куда-то дойти. Ей давали противосудорожные препараты. У нее обнаружили анемию и хроническое недоедание. В последние месяцы она только пила. Работа почти всех органов была нарушена. Ей диагностировали хронический активный гепатит. И давали два года жизни.
Но когда она начала приходить в норму, то первым делом сказала мне: «Пусть твоя мать уедет». Видимо, я тогда пребывал в одном из периодов просветления, потому что тут же отправился домой, собрал вещи Мэри и посадил ее на самолет обратно в Нью-Йорк. Потом я читал запись в ее дневнике за этот день – характерная фраза для вечно жалеющей себя Мэри: «Сегодня Джордж меня выставил. Он отвез меня в аэропорт».
В первый год Бренде предстояло посещать по три собрания «Анонимных алкоголиков» в день. Выписавшись из больницы, она начала жить по двенадцатишаговой схеме: каждый день отправлялась в трущобы, чтобы помогать людям и улучшать условия их жизни. Она следовала правилам «Анонимных алкоголиков» довольно долго, пока не осознала, что все эти люди так и остаются в той или иной степени больными. Они просто живут со своей болезнью и никак не меняют свою жизнь.
А ей это удалось, и к прошлому она никогда больше не возвращалась. В наркологическом центре серьезно ошиблись, заявив, что «ей осталось жить всего два года».
Это случилось в августе 1975 года. Я был счастлив как никогда. Какое это невероятное облегчение – знать, что больше не придется лететь сломя голову и вырывать у нее ключи от машины или выносить ее на руках из самых неподходящих мест, что можно наконец забыть о том жутком напряжении, в котором я жил, пока она пила. По крайней мере, я надеялся, что все так и будет.
Мой кокаин, марихуана и ее алкоголизм были неразрывно связаны. Рассматривать их по отдельности значило делать вид, что двух других проблем не существует. Я не снимал с себя вину. Это был обоюдный танец смерти. Но больше всего на свете я был рад, что это закончилось.
Через несколько лет на базе гостиницы «Санта Инез» появится просветительский центр. Бренда всегда говорила, что, может быть, в этом есть и наша маленькая заслуга.
Через два месяца, в октябре 1975 года, я провел первый выпуск шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Изначально планировалось, что будет несколько сменяющих друг друга ведущих – Ричи Праер, Лили Томлин и я. Но пока суд да дело, Лили и Ричи временно откололись и появились в эфире только в шестом или седьмом выпуске. Судя по всему, я все-таки где-то облажался – я тогда не слезал с кокаина. (Хотя таких, как я, там хватало.) Оправдывал я себя тем, что нахожусь далеко от дома. «Так почему бы не расслабиться?»
Боб Вудворд, автор книги «Ваерд»[195], уверял меня, что я тогда так накачался, что пришлось выламывать двери моего гостиничного номера. Я этого не помню, но похоже на правду. Возможно, я исчез за день до шоу или сразу после него – просто вырубился, потому что не спал целую неделю. Единственное, что я помню: я отказывался делать юмористические сценки. Я был очень неуверен в своих актерских способностях. «Я только все испорчу, – сказал я продюсеру Лорну Майклзу. – Вместо того чтобы маяться весь эфир с этими сценками, давайте я лучше прочитаю несколько монологов по две-три минуты». Лорн согласился. Думаю, никто из ведущих больше такого не делал. А еще на мне был костюм, о котором Боб Вудворд не все знал. Он утверждал, что костюм навязало мне начальство. Однако, скажу честно, я сам хотел облачиться в красивый костюм-тройку, но надеть под него грязную футболку с надписью «Уоллес Бири»[196]. Конечно, мне не позволили. Слишком вызывающе. Футболка должна быть чистой.
Никто не знал, что из этого выйдет. Напряжение висело в воздухе. Моя роль состояла в том, чтобы балансировать между молодыми актерами и сценаристами, весьма радикально настроенными, и старой гвардией – техперсоналом и рабочими сцены. Среди них было немало тех, с кем я вырос на одних нью-йоркских улицах и мог легко найти общий язык. Я перебрасывал мостик между двумя лагерями, общаясь и с теми и с другими. Как-то так, насколько я помню, прошла подготовительная неделя.
Несмотря на всю нервозность обстановки, мне разрешили прочитать монолог о Боге:
Может быть, Бог вовсе и не высшее существо? Все, созданное им, умирает… Мы ставим на приборную панель статуэтку Иисуса, надеясь, что он будет следить за дорогой, а вместо этого получаем свидетеля, который следит за нами! Смотри, Иисус, я делаю ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ! Неужели в нас столько ханжества, что даже за рулем мы позируем перед Иисусом?
Это был вполне миролюбивый текст, однако не успело шоу закончиться, как из офиса кардинала Кука на канал «Эн-би-си» поступил телефонный звонок с официальной жалобой. Это был мой второй инцидент с кардиналом.
Так вышло, что кокаин не помешал мне в первую же неделю познакомиться с женщиной-прокурором, помощницей окружного прокурора Нью-Йорка. Я уже не помню, подцепил я ее или у кого-то раздобыл номер телефона, но, когда съемки закончились, я пригласил ее на большую вечеринку для актеров. Помощница окружного прокурора! От этого снесло башку даже у бесстрашных леваков!
13
Скажите Джорджу Карлину до свидания
Когда Бренда вернулась после реабилитации, я тоже отчасти сумел взять себя в руки. Периоды просветления удлинились, да и хотелось мне все меньше. Накрывало меня реже, и такие периоды становились короче. Все как-то налаживалось. Тяга к наркотикам, по-моему, отступала. Во всяком случае, кокаина резко поубавилось. В марихуане я большой беды не видел. А пиво мне нужно было для работы – так я лучше соображал. Но улучшения даже по одному пункту из трех – уже неплохо.
Бренда не говорила мне: «Ты должен завязать с наркотиками». Об этом речь не шла. Она не пыталась меня исправлять. Но я понимал: если Бренда вернется к нормальной жизни, я не смогу являться домой под кайфом и вести себя как идиот. Ну и плюс, прекратив употреблять, она оставила меня без партнера, без друга по наркоиграм.
Правда, иногда, когда я уезжал на выходные и мне удавалось чем-то разжиться (так, по мелочи), я сам себе устраивал скромную вечеринку. Но домой возвращался, только уже придя в норму. Мне казалось, я контролирую ситуацию, и я надеялся, что дальше будет только лучше. А вот в моих записях того времени зияли огромные пробелы. Мистер Анал из своего долгого загула еще не вышел. На том этапе мне приходилось постоянно уговаривать себя, что наркотиков в моей жизни стало реально меньше. Но я сам не очень в это верил. Честно говоря, время было беспросветное.
Что я понимал четко: во второй половине 70-х у меня словно выбили почву из-под ног. Это было время экспериментов, попыток создать задел на будущее, как правило, с нулевым результатом. Запас прочности у меня еще имелся: мой пятый альбом «Толедский цветочный горшок»[197] вышел в 1974 году и тоже стал золотым, но для этого ему понадобилось гораздо больше времени, чем предыдущим трем пластинкам. Как нетрудно догадаться, главной темой снова стали наркотики (да и название отсылало к странному сорту травы, который мне как-то предложили).
Об отклонениях в поведении малыши – от нуля до пяти – впервые узнают из детских песенок. Я как-то задумался над этими невинными стишками – там же целое сборище наркоманов, и каждый на чем-то сидит. Озарило меня однажды ночью, когда в памяти всплыло слово «Белоснежка».
Белоснежка, подумал я. Белый снег, правильно? Интересно, что это – героин или кокаин? Хотя герыч вряд ли, слишком много у нее работы по дому, где толкутся семь этих мелких дьяволят. Скорее всего, что-то для тонуса, после чего тянет отдраить гараж.
Каждый из семи гномов совершал свой трип. Весельчак в основном сидел на траве, иногда немного гашиша – должен же и у него быть праздник. Соня предпочитал таблетки. Ворчун явно злоупотреблял «скоростью». У Чихуна крыша поехала от кокаина. Умник был поставщиком. Простак пробовал все. Ему подходило все, что можно сунуть в рот. Всегда с вытянутой рукой и приподнятой ножкой. Ну и тот, о котором мы всегда забываем, – Скромник. Скромник обходился без наркотиков, ему хватало и собственной паранойи.
- Старый дедушка Коль
- Был веселый король.
- Громко крикнул он свите своей:
- – Эй, налейте нам кубки,
- Да набейте нам трубки…[198]
Ну кто не знает про старого дедушку Коля!
Гензель и Гретель увидели в лесу пряничный домик минут через сорок пять после того, как нашли грибы: «Да… Я ТОЖЕ ЕГО ВИЖУ…»
- Джеки-дружок
- Сел в уголок,
- Сунул в пирог свой пальчик.
- Изюминку съел
И громко пропел:
Моим менеджером стал Монте Кей, который работал в «Литтл Дэвид рекордз» и продюсировал все мои золотые альбомы. Предлагая ему пойти ко мне менеджером, а заодно и режиссером звукозаписи, я спросил, нет ли тут конфликта интересов. С минуту он смотрел мне прямо в глаза и ответил: «Нет». На том и порешили.
Монте отдавал себе отчет, что этот «вау-новенький-с-классными-альбомами» свой пик уже прошел. Нужно было что-то искать, пробовать что-то новое. Чем-то новым оказалось «Вечернее шоу», в которое я вернулся в 1975 году. Понимаю, звучит странно, учитывая мое недавнее прошлое. Но других перспектив я не видел и вернулся к Джонни Карсону. Пришлось. Да еще и в шелковой рубашке с длинными широкими рукавами, как модно было в 70-е. Я тогда подумал: «Надо одеться поприличнее». Шутка удалась. Выглядел я ужасно. (Я плохо разбираюсь в одежде.) Для завершения обновленного имиджа я постригся.
У Карсона я стал появляться довольно часто, гораздо чаще, чем в 1960-е. Вскоре мне предложили провести шоу. (Они называли это «приглашенный ведущий», термин, которого я никогда не понимал. Каким хреном можно быть и приглашенным участником, и ведущим?)
Вел я программу часто, потом очень часто. В одном из циклов, состоявших из двенадцати шоу, восемь программ я провел сам, а в четырех снимался как гость. Для сравнения, если подсчитать все мои появления в «Вечернем шоу» в 60-е, то едва наберется двузначное число. А позднее, в 80-е, я участвовал в шоу гораздо реже, хоть и регулярно. Именно на описываемый период пришлась львиная доля тех 130 эфиров «Вечернего шоу», которые отмечены моим присутствием. Я воспринимал их как спасательный круг, как замену альбомам, когда я перестану их выпускать.
В 1975 году «Литтл Дэвид рекордз» выпустили мой пятый диск. Оглядываясь назад, понимаю, что с названием «FM & AM» все было предельно ясно, эффектно звучал «Классный шут», равно как и «Профессия – фигляр». Туманный «Толедский цветочный горшок» все-таки привлекал внимание, отсылая к контркультуре. И вот появился он – «Вечер с Уолли Лондо при участии Билла Сласцо».
Никакой внятной идеи. Плюс я вынес в название имена еще двух людей. Соотношение наших сил два к одному! Зато ни на одной обложке моя голова еще не занимала столько места. Когда альбом вышел, я ужаснулся: были видны даже самые мелкие забитые поры – из тех, с которыми бесполезно бороться. Неопределенный, ускользающий альбом. А с Уолли и Биллом о золоте можно было забыть.
А еще я вскоре вернулся в Вегас – вынужденное финансовое решение, казавшееся на тот момент разумным. Продиктованное покупкой нового дома в Брентвуде, оно вело меня по хорошо знакомому пути – по пути наименьшего сопротивления, когда ты отдаешься потоку, который поддерживается денежной машиной.
Моими финансами теперь занималась, по предложению Монте, солидная управляющая компания под названием «Браун энд Крафт», которая также вела дела моих знаменитых коллег Марлона Брандо и Мэри Тайлер Мур. Решаясь на этот шаг, я даже не подозревал, сколько мучительных минут ждет меня впереди. И не потому, что «Браун энд Крафт» делали что-то незаконное, а потому, что, хотя их целью было избавить меня от финансовых забот, я испытывал иррациональный страх перед ежемесячными отчетами бухгалтеров. Мне хотелось поскорее отделаться от них. Я их даже открывать боялся, просто бросал к остальным письмам.
В 1976 году меня снова занесло на Гавайи, где я снялся для… «Гавайских каникул Перри Комо». Которые продюсировал… Боб Баннер. Я точно не помню, но, по-моему, я даже не обратил внимания на это дежавю, потому что тогда еще не слезал с кокаина. Зато отлично помню, как Монте держал все под контролем, поэтому до конца съемочного дня на дозу от него я и не надеялся. А снимали мы такие новаторские сюжеты, как гребля на каноэ втроем с Перри и
Петулой Кларк[201] с одновременным исполнением One Paddle, Two Paddle[202]. Или репортаж о капитане Куке – на Гавайях капитан Кук тоже высаживался – в костюмах, с потрясающей точностью воспроизводивших капитанскую экипировку. Капитана Кука, увы, играл не я – мне дали роль первого помощника капитана. Да, сержант-индеец снова напомнил о себе. Верный признак того, что я, мать вашу, перестал понимать, кто я. Я даже не знал, какой год на дворе, конец 70-х или конец 60-х?
К лету следующего года я уже стал завсегдатаем на шоу «Тони Орландо и рассвет»[203]. Неудивительно, что мой шестой альбом «В пути», выпущенный «Литтл Дэвид рекордз», получился довольно сумбурным, без четкой структуры. Он включал затянутый скетч «Смерть и умирание», самый длинный номер, который я когда-либо делал. (На альбоме он занимает всего тринадцать минут, а на сцене шел двадцать семь.) Вообще, разговор о смерти в течение двадцати семи минут – для опытного комика повод задуматься, но эта старая как мир метафора неудачи никогда не приходила мне в голову.
Еще один тревожный звоночек я пропустил в 1978 году, когда у меня случился небольшой сердечный приступ. Подвела межжелудочковая ветвь артерии. Однажды утром, когда я вез Келли в школу, у меня свело челюсть. Я знал, что спазм или боль в челюсти – один из симптомов сердечного приступа, хотя грудь может болеть и сама по себе. (При стенокардии боль иногда отдает в левую руку, верх спины и челюсть.) Разумеется, у разных людей стенокардия проявляется по-разному. Мне пришлось провести в больнице два дня, пока в крови не обнаружили особый фермент – маркер инфаркта миокарда. Когда мышечная ткань отмирает, уровень этого фермента резко возрастает. Если его обнаружили, значит, у вас инфаркт. Не обнаружили – значит, просто болевой спазм в груди. У меня его нашли – я перенес инфаркт миокарда. Но я не придал этому никакого значения, и мне даже в голову не пришло что-то менять или пересматривать. Разве что одно время ел маргарин вместо масла.
Тогда же произошло еще одно событие, которое вскоре станет главным источником позитива в моей жизни, хотя в тот момент я этого не осознавал. Начала вещание сеть «Эйч-би-оу»[204]. Я сделал для них два специальных шоу в 1977 и 1978 годах, по часу каждое. Эти регулярные спецвыпуски в скором времени станут альтернативой записи альбомов, для меня это, по сути, будет одно и то же. Тогда они еще не могли похвастаться тем количеством подписчиков, которое наберут на пике популярности в 80-е, но все равно это позволило мне выйти на массовую аудиторию. В то время я воспринимал «Эйч-би-оу» как обычный телеканал и не видел большой разницы между ним и «Перри Комо» вместе с «Тони Орландо». Разве что мне не запрещали говорить «твою мать».
Все мои рассказы были основаны на реальных событиях. Целиком отдавшись самокопанию и саморазоблачению, пустив чужих людей в свою жизнь и свое прошлое, делясь направо и налево своим мнением о происходящем вокруг, я буквально зациклился на собственной персоне. «Вы только посмотрите на эту волосинку! А у тебя есть такая? А вот у него есть! И у нее есть! У всех есть!» Я искал вдохновение в своих физиологических отправлениях и разных частях тела, даже там находя какие-то крохи для самоанализа. Началось это с «Толедского цветочного горшка».
Сопли – вещь универсальная. Конечно, есть и другие универсальные вещи, работающие на комический эффект, но мы сейчас не о них. Прежде всего, сопли – это естественный резиновый клей. Большой и указательный палец, да?.. Вы когда-нибудь пробовали оторвать один от другого? Не выйдет! А не было такого, что вы ковыряете в носу, а из-за угла выходит знакомый: «О, привет, Билл! Как ты?» – и протягивает руку? «Извини, у меня правая рука парализована». «А-а-а, ну ладно. Может, засунешь все это обратно в нос, и зайдем ко мне в офис?»
А ведь сопли МОЖНО засунуть обратно в нос. Сколько людей ищут, куда их деть, и забывают про нос. МОЖЕТЕ ЗАСУНУТЬ ИХ ОБРАТНО! Они еще четыре часа сохраняют жизнеспособность. Суньте обратно, но не трясите головой, чтобы не выпали. Лучше хотя бы час посидеть…
А представьте, если бы сопли были ФЛУОРЕСЦЕНТНЫМИ! Такая светящаяся слизь, которую не так-то просто спрятать. Куда ты собираешься деть свои флуоресцентные сопли? Надо зайти в растаманский магазин и вытереть пальцы о плакат.
«Толедский цветочный горшок» включал пару моих мыслей о туалетах, газо– и мочеиспускании. На альбоме «Уолли Лондо» я разошелся уже не на шутку. Во-первых, снова взялся за сопли:
А не было у вас секса с партнером, когда у него насморк и нос все время посвистывает? Ии Ии Ии Ии Ии Ии Ии!!! «Солнышко, по-моему, мы сбились с ритма на самом интересном месте!»
Обратился я и к проблеме непроизвольного вздрагивания, когда начинаешь отливать. Я назвал это мочедрожанием, перекинув мостик к другому важному вопросу:
Вас никогда не удивляло, что мы говорим «ходить по-большому» и «ходить по-маленькому»? И куда это мы по ним ходим, если на самом деле совсем не ходим, а сидим или стоим? «Билл, и это у тебя называется сходить по-маленькому? Да тут лужа – за час не обойдешь! Зато так не терпелось по-большому, а выдавил из себя две горошины, тоже мне!»
Не обошел я и желудочные звуки, а их немало. Потом стал выяснять:
А не случалось вам отрыгнуть и ощутить во рту вкус хот-дога, который вы съели два дня назад? «О, это уже почти блевотина. Конфликт интересов между позавчерашним хот-догом и рвотными массами!»
А отсюда рукой подать до большого финала – приступа рвоты в нью-йоркском метро:
Вы не обращали внимания, что, когда подкатывает рвота, у вас совершенно меняется система ценностей? «Да и хрен с ними, с туфлями! БУУУЭЭЭЭЭ!!!»
Разобравшись затем со своими руками-ногами, я перешел к домашним животным – они ближе всего к рукам и ногам. Позвольте рассказать вам об этом маленьком продолжении меня – о моей собаке…
Ну вот, например, по телевизору показывают собаку, и вы пытаетесь заставить своего пса посмотреть на нее. Ага, разбежался! Он вообще не соображает, что там на экране. Он реагирует на ваш голос, когда вы орете на него, и на вашу руку, которая хватает его за голову. Бедный пес думает, что вы злитесь на него, и мучается чувством вины.
Покончив с этим, я обратил внимание на разные собачьи органы…
Такой пример: соседи заглянули на кофе, вы болтаете о том о сем, а на полу лежит Типпи, скрутившись, как шерстяной пончик, и вылизывает себе яйца! Феноменально! Если бы люди тоже так умели, они вообще бы из дому не выходили! А гости сидят и молча смотрят…
Читать бесплатно другие книги:
