Пустой трон Корнуэлл Бернард
Олдермен грубо скинул мою руку:
– Утред! Поклянись тем богом, которого истинно почитаешь!
– Как лорд и правитель Мерсии, – начал я, осмотрительно подбирая слова, – я направлю все свои силы на то, чтобы обеспечить переход отцовского трона к Эльфверду. И что королевства Уэссекс и Мерсия объединятся вокруг трона Уэссекса. Клянусь в этом Тором и Воденом[9].
– И поклянись, что будешь верным и преданным союзником Уэссекса, – потребовал он.
– Клянусь и в этом, – сказал я, причем совершенно искренне.
– И Этельфлэд, – продолжал он.
– А что Этельфлэд?
– Она должна уйти в монастырь, основанный ее матерью. Дай клятву, что уйдет.
Мне показалась странной такая настойчивость. Неужели это потому, что Этельфлэд защищает Этельстана?
– Не в моих силах распоряжаться королевской дочерью, – заявил я. – Пусть Эдуард сам скажет сестре, что ей следует делать.
– Он будет настаивать на ее уходе в монастырь.
– Почему?
Этельхельм пожал плечами:
– Она затмевает его. Королям такое не по нраву.
– Этельфлэд сражается с данами, – напомнил я.
– Оказавшись в обители, перестанет, – съехидничал олдермен. – Скажи, что не станешь противодействовать желанию Эдуарда.
– Ко мне это не имеет никакого отношения, – заявил я. – Решайте промеж собой.
– И ты предоставишь это нам? Не станешь вмешиваться?
– Не стану.
Этельхельм хмуро глядел на меня несколько ударов сердца, потом счел, что я дал ему достаточно заверений.
– Господин Утред, – произнес олдермен, отворачиваясь от меня и возвысив голос так, чтобы перекрыть шум в зале, – согласен со мной в том, что троны Уэссекса и Мерсии надо объединить! Что один король должен править всеми нами, что нам нужно стать одной страной!
По меньшей мере половина людей в холле нахмурилась. Мерсия обладала подпитанной веками гордостью, и теперь ее топтал более могущественный Уэссекс.
– Но господин Утред убедил меня, что время еще не пришло, – продолжил Этельхельм. – Силы короля Эдуарда сосредоточены против Восточной Англии, тогда как Мерсия устремлена на север, изгоняя язычников из своих краев. Только покончив с этими пришельцами, мы сможем назвать себя одной благословенной страной. По этой причине я поддерживаю кандидатуру господина Утреда на место правителя Мерсии.
Итак, это случилось. Я стал повелителем Мерсии, наследником богатств Этельреда, его войска и всех земель. Епископ Вульфхерд едва сдерживал отвращение, но присутствие трех шлюх связало его по рукам и ногам, и он сделал вид, что согласен с выбором. В итоге именно он подвел меня к пустому трону.
Члены совета топали. Я не был для них предпочтительным кандидатом. Возможно, поддержать меня была готова лишь десятая часть из собравшихся лордов. Эти люди по преимуществу являлись сторонниками Этельреда, знали о его ненависти ко мне, но не видели вокруг никого достойнее. Я казался им лучше чужеземного короля, который в первую очередь будет заботиться об Уэссексе. И более того, я был сыном мерсийки и ближайшим родичем Этельреда по мужской линии. Избирая меня, они спасали свою гордость, а многие наверняка рассчитывали, что долго я не протяну и им скоро выпадет шанс поставить другого правителя.
Я подошел к трону и взял шлем. Несколько человек разразились приветственными криками. Их стало больше, когда я сдернул черную ткань, укрывавшую престол, и отбросил ее в сторону.
– Садись, господин Утред, – предложил Этельхельм.
– Господин епископ! – воззвал я.
Вульфхерд выдавил улыбку. А повернувшись ко мне, даже изобразил намек на поклон.
– Господин Утред?
– Ты недавно убеждал нас, что воля правителя в отношении наследника имеет большой вес.
– Именно так, – ответил он, озабоченно нахмурившись.
– И что для ее воплощения требуется лишь поддержка витана?
– Да, – выдавил он.
– Тогда позволь напомнить этому витану, что добытыми новыми землями мы обязаны усилиям госпожи Этельфлэд. – Я подошел к столу и поднял кипу пергаментов с земельными пожалованиями, которых так жаждали собравшиеся. – Это госпожа Этельфлэд разместила гарнизон в Сестере и обороняет рубежи от северян. – Я выпустил документы. – А посему я отрекаюсь от трона Мерсии в пользу вдовы господина Этельреда, госпожи Этельфлэд.
В тот миг враги могли сокрушить меня. Встань витан стеной, заставь воплями негодования уйти с помоста, все представление пошло бы прахом. Но я поразил их до потери дара речи, и Этельфлэд воспользовалась этим общим временным параличом, войдя в боковую дверь. На ней по-прежнему было траурное черное платье, но поверх черного шелка она надела белый плащ, расшитый синими крестами, оплетенными бледно-зелеными ивовыми ветками. Длинные полы плаща стелились по полу. Она выглядела прекрасной. Волосы заплетены в косы и свернуты вокруг головы, на шее изумрудное ожерелье, в правой руке меч покойного супруга. Никто не сказал ни слова, когда Этельфлэд поднялась на помост. Витан затаил дыхание, едва я протянул ей шлем. Она отдала мне меч, чтобы взять и обеими руками водрузить шлем на свои золотые косы, а затем, также молча, заняла пустующий трон. Я вернул ей меч.
И зал взорвался. Витан вдруг загудел от приветственных возгласов. Люди вскакивали и топали ногами, что-то кричали Этельфлэд, но на лице у нее не дрогнул ни один мускул. Она выглядела строгой и величавой, настоящей королевой. Почему же собрание неожиданно признало ее? Быть может, лорды вздохнули от облегчения, что не я стану их господином. Я предпочитаю думать, что они с самого начала втайне хотели Этельфлэд, да только никто не осмеливался бросить вызов обычаю и назвать ее имя. Однако все в витане знали, что она показала себя как воительница, как правитель и как настоящая мерсийка. Она была подлинной повелительницей Мерсии.
– Ты ублюдок, – прошептал мне Этельхельм.
* * *
Церемония принесения присяги заняла без малого час: один за другим олдермены и главные таны Мерсии подходили к Этельфлэд, опускались на колено и давали клятву верности. Ближняя дружина мужа и ее собственные воины расположились по углам зала, и только им дозволялось иметь оружие. Если кто и не хотел присягать, эти клинки помогали прийти в чувство, и к полудню весь витан вложил руки в руки новой правительницы и пообещал преданно служить ей.
Речь Этельфлэд была краткой. Она восславила Мерсию и поклялась, что земли, до сих пор оскверняемые язычниками, будут освобождены.
– По этой самой причине, – голос ее звучал чисто и сильно, – я требую войск от всех вас. Мы народ, ведущий войну, и наш долг – победить в ней.
В том и заключалась разница между ней и покойным супругом. Этельред делал ровно столько, чтобы отражать вылазки данов, но сам никогда не хотел нападать на их земли. Этельфлэд намеревалась изгнать северян из королевства.
– Господин Утред! – Она посмотрела на меня.
– Госпожа?
– Твоя клятва.
И я опустился перед ней на колено. Острие меча упиралось в пол между ее ступнями, ее ладони обхватывали тяжелую рукоять, я положил свои ладони поверх ее.
– Моя госпожа, клянусь в верности тебе, – произнес я. – Клянусь быть твоим человеком и поддерживать тебя всем, чем могу.
– Посмотри на меня. – Ее голос стал тихим, чтобы разобрать слова мог только я. Я взглянул ей в лицо и заметил натянутую улыбку. – Эдит? – прошипела она, склонившись ко мне с все той же деланой улыбкой.
Интересно, кто сообщил ей?
– Ты и ее хочешь привести к присяге? – изобразил я непонимание.
– Ублюдок, – буркнула она; я ощутил, как дрогнули ее ладони под моими. – Избавься от нее. – Последние слова Этельфлэд тоже прошипела, но затем возвысила голос: – Ты поведешь войска в Сестер, господин Утред. Тебе предстоит там работа.
– Хорошо, моя госпожа.
– Пятьдесят моих дружинников пойдут с тобой, – провозгласила Этельфлэд. – Как и принц Этельстан.
– Да, госпожа, – отозвался я. Было вполне разумно удалить, насколько возможно, Этельстана от амбиций Этельхельма.
– Я последую за тобой, как только смогу, – продолжила правительница. – Но сначала мне нужно завершить дела тут. – Теперь она обращалась ко всему витану. – Необходимо раздать земли и распределить поручения. Епископ Вульфхерд!
– Госпожа? – нервно откликнулся прелат.
– Ты был наиболее уважаемым соратником моего мужа. Могу я предложить тебе место главы моего совета?
– Если Бог даст, госпожа, я буду служить тебе так же, как служил ему.
В голосе ублюдка сквозило облегчение. Этельфлэд сманила на свою сторону воинов Эрдвульфа, а теперь начала обрабатывать сторонников покойного супруга. Прилюдное назначение Вульфхерда посылало им сигнал, что нет нужды опасаться ее мести. Зато у нее самой имелись причины страшиться злобы Этельхельма. Идя к краю помоста, я наблюдал за ним и видел, что он взбешен и добродушное обычно лицо перекошено от ярости. Олдермен будет ждать, когда она совершит ошибку или уступит язычникам какую-нибудь территорию, и тогда пустит в ход свои деньги и влияние, чтобы сместить с трона.
А если говорить об утрате территории, то она может произойти только на севере. Мне необходимо ехать в Сестер, потому что город до сих пор плохо защищен от врагов. Там есть работа, которую следует совершить, и северяне, с которыми предстоит сражаться.
Но сначала мне нужно найти меч.
Часть третья
Бог войны
Глава восьмая
Весла неспешно погрузились, провернулись и поднялись. Длинные лопасти, с которых капала вода, вновь опустились. С каждым долгим гребком лодка устремлялась вперед, потом замедлялась, пока весла роняли капли в серо-зеленый Сэферн. Мы не спешили, потому что отлив и течение реки влекли нас к морю, и гребки только удерживали «Дринес» на курсе и заставляли ее слушаться руля. Финан напевал тягучую, унылую песню на родном ирландском, задавая ритм тридцати шести парням, ворочавшим на судне весла. Часть команды сидела на носу, лениво наблюдая, как камыши расступаются перед кораблем. «Дринес»! С какой стати называть судно в честь Троицы? Я до сих пор так и не встретил ни одного священника, монаха, монахини или ученого, который разъяснил бы мне суть Троицы. Три бога в одном? При этом один из них дух?
С момента провозглашения Этельфлэд правительницей Мерсии прошло три дня. Я принес ей присягу, потом стянул с шеи крест и сунул Финану, заменив привычным молотом. После ухватил отца Сеолберта за шиворот и вытащил через боковую дверь большого зала. Этельфлэд пыталась отчитать меня, но я, не обращая на нее внимания, выволок верещащего попа в переднюю и притиснул к стене. От этих упражнений под ребрами у меня все свело, а смрад от сочащегося из раны гноя был невыносим, но гнев оказался сильнее боли.
– Ты мне соврал, щербатый ублюдок! – рявкнул я.
– Я… – пискнул он, но я опять приложил его плешивой башкой к камням римской стены.
– Ты клялся, что не знаешь про Ледяную Злость.
– Я… – снова попытался он что-то пролепетать, но я снова не дал ему шанса, в третий раз с силой толкнув на стену.
Он заскулил.
– Ты вынес меч с поля битвы, – заявил я. – И притащил сюда.
Об этом поведала мне Эдит. Она видела священника с мечом. Ее брат Эрдвульф пытался выкупить клинок, но Сеолберт отказал, сообщив, что оружие обещано другому.
– Так где он? – спросил я, но Сеолберт не отвечал, лишь в ужасе глядел на меня.
В дверях из холла появился Финан и вскинул бровь.
– Надо выпотрошить этого лживого попа, – бросил я ирландцу. – Только медленно. Дай нож.
– Господин! – взвизгнул Сеолберт.
– Выкладывай, кусок дерьма: что ты сделал с мечом Кнута?
Он снова заскулил, поэтому я взял протянутый Финаном нож. Лезвие было тонким и очень острым и оттого легким как перышко. Таким можно бриться. Улыбнувшись Сеолберту, я проткнул кончиком черную рясу и коснулся кожи на животе.
– Я выпущу тебе кишки медленно, очень-очень медленно. – Я ощутил, как острие пронзило кожу, вызвав похожий на мяуканье звук. – Где меч?
– Господин! – охнул поп.
Я не собирался потрошить его, но он-то думал иначе. Рот Сеолберта быстро открывался и закрывался, уцелевшие зубы стучали. Наконец ему удалось заставить себя произнести:
– Он отправился в Скиребурнан, господин.
– Повтори!
– В Скиребурнан! – почти выкрикнул священник.
Я по-прежнему сжимал в руке нож. Скиребурнан – город в Торнсэте, одной из богатейших областей Уэссекса. Все земли вокруг Скиребурнана принадлежали Этельхельму.
– Ты передал Ледяную Злость Этельхельму? – допытывался я.
– Нет, господин!
– Тогда кому, ублюдок ты этакий?
– Епископу, – прошептал поп.
– Вульфхерду?!
– Он имеет в виду епископа Ассера, – сухо подсказал Финан.
– Епископа Ассера? – уточнил я у Сеолберта, и тот кивнул.
Я отвел нож от живота священника и поместил окровавленный кончик на толщину пальца от его правого глаза.
– Быть может, стоит ослепить тебя? – рассуждал я. – Зубы я тебе уже выбил, так почему бы не лишить и глаз? А потом языка.
– Господин! – вырвался у него едва слышный шепот. Поп не смел пошевелиться.
– Епископ Ассер мертв! – напомнил я.
– Он хотел получить меч, господин.
– Значит, клинок в Скиребурнане?
Сеолберт только застонал. У меня создалось впечатление, что он собирался помотать головой, только побоялся.
– Тогда где? – Острие ножа коснулась кожи прямо под нижним веком.
– В Тиддеви, – пролепетал поп.
– Тиддеви? – Мне никогда не доводилось слышать о таком месте.
– Епископ Ассер удалился туда умирать, господин. – Сеолберт едва отваживался говорить, и голос его звучал тише шепота, а глаза собрались в кучку, неотрывно наблюдая за хищным лезвием. – Прелат хотел умереть на родине, господин, поэтому отправился в Уэльс.
Я отпустил Сеолберта, который с облегчением рухнул на колени, и вернул нож Финану.
– Значит, оружие в Уэльсе, – заключил я.
– Выходит, так. – Ирландец протер лезвие.
Епископ Ассер! Звучало правдоподобно. Я ненавидел этого человека, а он ненавидел меня. То был мстительный коротышка-валлиец, одержимый клирик, который втерся в доверие к королю Альфреду и затем лизал монаршую задницу с жадностью пса, лакающего кровь во время осеннего забоя скота. Я рассорился с Ассером еще до его встречи с Альфредом. Валлиец был не из тех, кто прощает обиды, поэтому не покладая рук сеял раздор между мной и государем. Когда даны не угрожали, Альфред, подогреваемый гадючьим ядом Ассера, обращался со мной как с изгоем, но едва у Уэссекса появлялся новый враг, я снова оказывался в чести, поэтому валлийцу так и не удалось поквитаться со мной. До настоящего времени.
За пресмыкание и службу прелат получил от Альфреда в награду монастыри и епархию со всеми ее жирными доходами. Его рукоположили епископом Скиребурнана – особо богатого диоцеза в процветающей области. До меня доходили вести, что мерзавец покинул город накануне смерти, но я не придал им значения – разве что возблагодарил Тора и Одина за то, что прикончили-таки мелкого коварного ублюдка. Но ублюдок и впрямь оказался коварен, потому как рана моя так и не заживала. А это означало, что теперь кто-то другой владеет мечом Кнута и до сих пор творит на клинке христианское колдовство.
Вот почему «Дринес» плыла на запад, встречь поднимающемуся ветру. Река начала расширяться, сливаясь с морем. Отлив все еще влек воды Сэферна, ветер крепчал, там, где они встречались, начиналась борьба, и «Дринес» врезалась в короткие, крутые волны. Это был один из кораблей немногочисленного флота Этельреда, патрулировавший южное побережье Уэльса с целью защиты мерсийских торговцев от пиратов, что выныривали из бухточек и заливчиков. У меня ушло два дня на то, чтобы погрузить на судно продовольствие. Два дня, когда я каждую минуту ожидал приказа вернуться и выговора от Этельфлэд за отказ повиноваться ее приказу. Мне следовало скакать на север в Сестер, а вместо этого я болтался в нескольких милях к югу от Глевекестра и затаривал «Дринес» сушеной рыбой, хлебом и элем. Дочь хотела пойти со мной, но я уговорил ее отправиться вместе с полусотней дружинников Этельфлэд, посланных на усиление гарнизона Сестера. Человек, который любит свою дочь, не повезет ее в Уэльс. Этельфлэд настаивала также, чтобы в Сестер уехал ее племянник Этельстан. Там, за крепкими римскими стенами, вдали от злобы Этельхельма, мальчик будет в безопасности. Его сестра-близняшка Эдгит, которая не представляла угрозы для амбиций олдермена, осталась в Глевекестре с Этельфлэд.
«Дринес» была хорошим кораблем, если не считать имени. Крепкой постройки, с парусом, которым редко пользовались. Не пригодился он и сейчас, потому что мы шли прямо навстречу резкому ветру. Оставив сына за кормчего и капитана, я наблюдал, как он хмурится, когда очередная волна покрупнее подбрасывает украшенный крестом нос «Дринес». Мне было интересно, какое решение примет парень. Смотрел, как Утред налегает на рулевое весло, забирая южнее. Наш пункт назначения лежал на северном берегу, но сын правильно сделал, уклоняясь к югу. Когда начнется прилив, нам потребуется помощь ветра, и Утред уходил дальше в море, чтобы потом поднять большой парус и позволить ему нести нас. Если ветер сохранит направление, то нам едва ли хватит места для маневра. Хотя, скорее всего, он тоже зайдет к югу. Кроме того, я склонялся к мысли, что нам следует укрыться на ночь на уэссекском берегу. Вполне возможно, близ того места, где много лет тому назад я сразил Уббу.
Нас насчитывалось сорок семь – весьма значительный военный отряд. Эдит тоже пошла. Кое-кого из моих парней удивляло ее присутствие. Народ по большей части считает, что женщина на корабле не приносит ничего, кроме несчастья, потому как пробуждает зависть Ран, богини моря, не терпящей соперниц. Но я не решился оставить Эдит в Глевекестре из-за ревности Этельфлэд.
– Она прикончит бедную девочку, – пояснил я Финану.
– Или, возможно, отошлет в монастырь?
– Это одно и то же. Кроме того, Эдит знает Уэльс, – солгал я.
– Вот как? Неужто?
– Да, как свои пять пальцев. Вот почему она плывет с нами.
– Тогда понятно, – протянул Финан и больше не возвращался к этому.
Эдит, разумеется, ничего не знала об Уэльсе. Да и кто знает? По счастью, Гербрухт бывал в Тиддеви. Гербрухт – приятель моего сына, известный своей прожорливостью, из-за которой растолстел, хотя его бычья туша состояла по большей части из стальных мускулов. Я позвал его на корму, усадил рядом с рулевой площадкой и велел Эдит слушать.
– Откуда тебе известен Уэльс? – спросил я у фриза.
– Ходил в паломничество, господин.
– Ты? – Я не сдержал удивления. Гербрухт и паломничество как-то плохо сочетались.
– Мой отец был священником, господин, – пояснил толстяк.
– Он отправился из Фризии, чтобы посетить Уэльс?
– Король Альфред дал ему приход в Винтанкестере, потому что отец знал греческий.
Это звучало правдоподобно. Альфред дюжинами привлекал чужеземных попов в Уэссекс, но только если у них имелось образование.
– И вот отец, мать и я частенько посещали святые места, – продолжал Гербрухт.
– Так в Тиддеви тебя возили родители? – уточнил я.
Фриз кивнул:
– Я был совсем маленьким.
– Только не говори, что там был мертвый святой, – сказал я.
– Был, господин! – воскликнул Гербрухт благоговейно и осенил себя крестом. – Святой Деви[10].
– Ни разу о таком не слыхал. Чем он знаменит?
– Он проповедовал, господин.
– Да это все делают!
– Верно, вот только люди в задних рядах толпы не могли его разглядеть.
– Как это? Он что, был карлик?
Гербрухт нахмурился, явно страстно желая помочь мне, но не в силах подобрать слова.
– Не знаю, был ли он карликом, но люди не могли его видеть. И тогда Деви помолился Богу, и Тот воздвиг под его ногами гору.
– Деви создал гору в Уэльсе? – Я вытаращился на Гербрухта.
– Да, господин.
– И народ посчитал это чудом?
– Еще бы!
В моей «стене щитов» Гербрухт считался не самым сообразительным, но отличался силой и выносливостью. Мог целый день махать веслом, а секирой орудовал со смертоносным умением.
– Хорошо, расскажи мне про Тиддеви, – велел я.
Фриз снова нахмурил лоб, напрягая память.
– Он недалеко от моря, господин.
– Замечательно.
– Там монахи. Славные люди.
– Не сомневаюсь.
– И еще горы.
– Там был Деви. Быть может, он и создал горы?
– Точно, господин! – Идея пришлась ему по вкусу. – И еще там есть маленькие поля и много овец.
– Мне нравится баранина.
– Мне тоже, господин! – с восторгом воскликнул толстяк.
– А воинов в Тиддеви ты видел?
Он кивнул, но не мог сообщить, обитал ли близ монастыря какой-нибудь лорд, или же воины жили где-то неподалеку от поселения. Там размещалась церковь, в которой упокоился святой горотворец, и некие каменные кельи, населенные монахами. Но вот о близлежащей деревне Гербрухт ничего не помнил.
– Господин, церковь находится во впадине.
– Во впадине?
– В низине.
– Стоило предположить, что храм построят на горе, – пробормотал я.
– На горе?
– На той самой, которую воздвиг Деви.
– Нет, господин, – возразил озадаченный фриз. – Она в низине. И монахи угощали нас рыбой.
– Рыбой, значит?
– И медом.
– Одновременно?
Мысль показалась ему смешной, и он захохотал.
– Нет, порознь. Вместе получится невкусно. – Толстяк посмотрел на Эдит, ожидая, что та оценит шутку. – Мед и рыба! – воскликнул он, и девушка хихикнула, что весьма порадовало Гербрухта.
– Мед и рыба! – повторил он. – У них селедка была.
– Селедка? – спросила Эдит, стараясь не рассмеяться.
– И еще раки, ракушки и угри. Ну и макрель!
– Теперь расскажи мне о воинах, которых ты видел.
– Зато хлеб был странный, господин, – не унимался фриз. – И на вкус как из водорослей.
– Воины, – напомнил я ему.
– Было несколько близ усыпальницы Деви, господин.
– Они приходили поклониться, как и ты?
– Да, господин.
– Как из водорослей? – переспросила Эдит.
– Хлеб был комковатый, госпожа, и кислый. Но мне все равно понравился.
– Как ты попал туда? – спросил я его.
– Нас проводили до трапезной, и мы ели вместе с монахами.
– Нет, я имел в виду, как ты оказался в Тиддеви?
– Господин, мы верхом ехали, – ответил он, нахмурившись.
Большего от Гербрухта добиться не удалось. Было очевидно, что Тиддеви – место христианского паломничества, и, если память не подводила фриза, чужеземцы могли относительно спокойно путешествовать по каменистым дорогам южных валлийских королевств, что ободряло. Христиане любят паломников, этот благочестивый люд, который тащится поглазеть на свиные кости, якобы принадлежавшие мертвым святым, и готовы платить за то деньги, много денег. Едва ли сыщется церковь, монастырь или аббатство, которые не похвастались бы веком святого Иоанна, пупком святой Агаты или копытцем одной из гадаринских свиней[11]. Большинство пилигримов бедны, но глупцы отдадут последний медяк за щепотку грязи из-под ногтя покойного святого. Факт, что Тиддеви открыт для этих болванов, играл нам на руку, потому что мы могли идти под видом паломников.
Первую ночь мы провели где-то на северном побережье Дефнаскира. Подыскали бухточку, бросили каменный якорь и спали на корабле. Где-то по пути миновали устье реки, где я победил Уббу. Та схватка на берегу сделала мне имя, только с тех пор утекло много воды, и в один прекрасный день какой-то молодой воин сразит меня так же, как некогда я сразил Уббу, и заберет Вздох Змея, и будет упиваться славой. Wyrd bi ful rd.
Следующее утро предвещало усердную греблю, потому как ветер по-прежнему дул в лицо, а прилив подчас увлекал нас вспять. Уже вечерело, когда мы добрались до Лунди, острова, который мне довелось посетить много лет назад. Он мало изменился с тех пор, хотя народ упорно пытался обосноваться здесь – дурацкая затея, так как рыщущие в этих водах викинги замечали постройки и приставали к берегу. В том месте, где пристала «Дринес», обнаружились две кучи застарелой золы, оставшиеся от сгоревших домов, и скелет на галечном пляже. Козы наблюдали за нами с утесов, испещренных норками тупиков. Мы добыли и поджарили двух коз на костре из плавника. Небо расчистилось, высыпали звезды, воздух был прохладным, но не ледяным. Мы расположились на ночлег на тонкой полоске дерна, выставив двоих часовых.
На другой день мы плыли на запад по прозрачному морю, которое неспешно вздымалось, мерцая приглушенным туманом отсветом. Вокруг судна порхали на коротких крыльях тупики, а тюлени высовывали из воды усатые морды и наблюдали за нами. Ближе к полудню задул ветер. Он заходил то к северу, то к югу, но в итоге сделался устойчивым юго-западным. ы подняли парус и позволили «Дринес» бежать вольно. Иногда я сам принимал рулевое весло – не из-за неумения сына управиться с кораблем, но от радости чувствовать дрожь моря, передающуюся через длинное деревянное веретено. Затем от усилий, необходимых для работы веслом, начинали болеть ребра, я вновь уступал сыну и просто лежал на рулевой площадке и наблюдал за проплывающим мимо сверкающим морем. Интересно, есть ли корабли в Валгалле? Я представлял себе вечность на добром судне, среди мерцающих волны с ветром, обдувающим лицо, с командой из славных парней и с женщиной рядом.
– «Скидбладнир», – прошептал я.
– Скид… Что? – не поняла Эдит.
– Корабль богов, – пояснил я. – Он помещается в сумке воина, а когда надо, ты бросаешь корабль на воду, и он вырастает до нормального размера.
– И ты еще смеешься над христианскими чудесами, – улыбнулась она.
– Ни разу не видел трупа, восставшего из мертвых, или прозревшего слепца.
– Зато видел корабль, вырастающий в море?
– Терпеть не могу умных женщин, – проворчал я.
Она рассмеялась. Ей не доводилось ходить на корабле прежде, не считая гребных прогулок по Сэферну близ Глевекестра, поэтому она занервничала, когда мы вышли в открытое море и короткие волны стали разбиваться о наш нос. На ее глазах корпус прогибался при всходе на крутой вал, и ей казалось, что доски вот-вот поломаются. Но я объяснил, что, если бы набор не был гибким, корабль бы наверняка утонул.
– Доски гнутся, – растолковывал я, – а набор просто не дает им изгибаться слишком сильно. Это как меч: перекали его – и клинок сломается, не закали как следует – не будет острым.
– А зачем эти камни? – Эдит кивнула на балласт в трюме.
– Они удерживают нас в ровном положении, – объяснил я и захихикал, припомнив забавную проповедь отца Беокки. Он уподобил христианскую веру балластным чушкам и продолжал нагружать воображаемый корабль камнями до тех пор, пока мой родитель не пробурчал, что чертово судно того и гляди пойдет ко дну. Бедный Беокка так и застыл у алтаря с разинутым ртом.
– Ты счастлив, – заметила Эдит, и в ее голосе тоже звучало счастье.
Читать бесплатно другие книги:
