Неприкрытая жестокость Маккалоу Колин

— Мы не можем позволить насиловать и убивать молодых женщин, — сказал Фернандо. — Я ознакомился с делом и знаю, что вы сделали все возможное. Тот парень как привидение. Хотя с сексуальными маньяками всегда так — никаких знакомых следов.

— Теперь он убивает и не остановится на достигнутом, — добавил Кармайн. — Если только мы его не поймаем. Однажды он совершит серьезную ошибку. Я хочу напичкать его охотничьи угодья полицейскими, чтобы подтолкнуть его к совершению этой ошибки. Ты дашь мне полицейских?

— Сколько смогу. — Фернандо поднял руку: — Я только об одном попрошу, Кармайн.

— Да?

— Не говори об этом моим ребятам до дня выборов. Это не значит, что в моем подразделении есть утечка информации, просто я хочу быть уверен, что у Додо на подготовку не останется времени. Согласен?

— Хорошая идея. Я ничего не буду говорить и своим детективам. Если Додо планирует напасть ночью во вторник, то до полудня у него не возникнет никаких подозрений. Правда, он может тогда отказаться от задуманного, но вряд ли. Он не кажется мне человеком, готовым изменять свои планы, если уж только совсем не припрет. Слишком долгое ожидание может его напугать, а короткое — нет.

— У тебя есть план? — спросил Фернандо.

— Нет, в этом мне не сравниться с Александром Македонским. Мне только нужно как можно больше полицейских — на машинах и без.

— Я смогу выделить тебе десять машин — не больше. И тридцать патрулей, по два человека в каждом. Это здорово меня обессилит, Кармайн. Если в Холломене произойдет что-нибудь не относящееся к делу — вспомни, какой у нас непростой год, — все может вспыхнуть. — Несмотря на пессимистичные слова, Фернандо казался удивительно веселым. — Но не должно. Если что-то и произойдет, то раньше, и тогда ты вообще не получишь никакой поддержки.

Кармайн протянул ему руку:

— Спасибо, Фернандо.

Новый капитан с теплотой пожал ее:

— Это я говорю тебе спасибо, Кармайн. Если бы у тебя не было непостижимого и ловкого детектива по имени Эйб Голдберг, все мои полицейские ничего бы не смогли сделать для Курта фон Фалендорфа. Предлагаю пойти к комиссару.

Хелен Макинтош не сомневалась, что капитан Дельмонико сознательно избавился от нее, направив в Мюнхен. Ее подозрения относительно скрытых мотивов капитана основывались не только на логических выводах. Проведя почти два месяца среди детективов, Хелен пришла к выводу, что сплоченная команда Кармайна занимается какой-то деятельностью, в которую не хотела бы ее посвящать. И эта деятельность скорее всего связана с определенными личностями, а не событиями. Все это ее особо не беспокоило, однако Хелен, будучи достаточно сообразительной, чувствовала, что капитан видит ее иначе, чем она сама.

Теперь главным пунктом ее изменившегося секретного плана было выявление похитителей Курта фон Фалендорфа. Почему не Додо? Потому что лавры победителей за его поимку неизбежно достанутся нескольким детективам во главе с самим капитаном. Не очень-то приятно! Хелен же мечтала о лаврах для себя. Поэтому когда ей был дан шанс заняться фон Фалендорфами в Мюнхене, она за него ухватилась.

Наиболее неприятной частью поездки стало отношение к ней Курта. Хотя она недвусмысленно объяснила ему, что только изображает невесту, он почему-то убедил себя в реальности их помолвки. Но это обстоятельство она готова была потерпеть ради желаемого результата.

Из-за разницы во времени они приземлились в Мюнхене около полуночи; возможно, она не познакомится с семьей до субботнего завтрака. Их встречал огромный «мерседес», и опять не было никого из членов семьи — одетый в спецодежду водитель сообщил Курту на немецком, что все уже отправились спать. Сама она по-немецки не говорила, и в вопросах перевода ей приходилось верить Курту на слово. Сам же Курт по мере приближения к дому становился все веселее и, кажется, воспринимал отсутствие членов семьи как нормальное явление.

Через час они добрались до места назначения. Дом фон Фалендорфов по американским меркам был просто огромен и представлял собой скорее дворец, чем особняк. Ее две сумки быстро исчезли в недрах дома. После прощального поцелуя Курта в холле Хелен проводили по изгибающейся шикарной лестнице из мрамора в отведенные ей апартаменты — это слово лучше характеризовало предназначенное для нее помещение, которое состояло из гостиной, маленькой кухни, спальни и ванной комнаты. Последняя выглядела так, словно ее дизайном занимался сумасшедший король Людвиг Баварский: мраморные лебеди, дельфины и морские коньки плавали, ныряли и резвились среди водорослей из зеленого мрамора и розовых мраморных раковин.

Хелен позволила служанке распаковать ее багаж, потом дала ошеломленной девушке десятидолларовую купюру, вытолкала ее за огромную двустворчатую дверь и уселась за стол в гостиной, чтобы сделать некоторые записи в своей тетради, так как еще не очень устала. Как и Курт, Хелен выспалась в самолете. А все первый класс — только он не готов это признать, скряга.

Она познакомилась с ними за завтраком, хотя никто не предупредил ее, в котором часу его подают и где. В результате она рискнула выйти из своих комнат в семь утра и отправилась бродить по дому. На счастье, ей встретился дворецкий, который говорил на хорошем английском и проявил дружелюбие. Очарованный ее молодостью и красотой, он просто лучился радушием.

— Вы слишком рано встали, мисс, — сказал он. — Служанка принесла бы вам кофе в восемь утра и завтрак, когда вы захотели бы.

— О, я жаворонок, а не сова, — пояснила она, сбив его с толку метафорой. — Я поем вместе со всеми. Как вас зовут?

— Макен, мисс.

Она с заговорщицким видом оглядела украшенную позолотой комнату, выдержанную в голубых и кремовых тонах.

— Встретьте меня здесь после завтрака, Макен, и устройте для меня небольшую экскурсию по дому.

— Но господин Курт…

— Я намерена позволить ему провести максимум времени с семьей.

И, руководствуясь указаниями дворецкого, она отправилась в маленькую гостиную, где все собирались в семь тридцать на завтрак.

За круглым столом сидели пять человек. В центре стола стояла огромная корзина с хрустящими булочками, аромат которых дразнил обоняние проголодавшейся Хелен, словно запах от трюфеля обученных гончих. Также здесь имелись: тарелка с кусочками сыра разных сортов, порезанные кусочками немецкие колбаски и тарелочка салями. Возле каждого прибора — всего их было шесть — стояла вазочка с маслом. По-видимому, так здесь завтракают. Непривычно, но довольно соблазнительно.

Мужчины встали. Курт всем ее представил, радуясь, что его Хелен так рано встала.

Она улыбнулась, села за стол и первую чашечку кофе выпила сразу целиком. Ее наполнили так же быстро, как делала это Минни в «Мальволио».

Все члены семьи обладали потрясающе привлекательной внешностью. Курт унаследовал фамильные черты: высокий, крепкого телосложения, со светлыми льняными волосами, бледно-голубыми глазами — таким чертам позавидовал бы иной киноактер, так как, обладая ими, играть бы не требовалось. Баронесса, хотя и не принадлежала к фон Фалендорфам, тоже была светловолосой, однако зеленые глаза делали ее внешность несколько экзотичной. Джозеф оказался темноволосым, от его вида даже захватило дух: густые черные волосы, огромные черные глаза с поволокой — лицо Адониса.

— Дорогая моя, я так рада с тобой познакомиться, — сказала Дагмар. — Курт много писал о тебе. Мама, что скажешь?

Баронесса улыбнулась загадочной улыбкой Чеширского кота:

— Она в самом деле прекрасна, Дагмар. — Потом женщина обратилась к Хелен: — Я всегда знала, что американские косметологи чрезвычайно талантливы. Какая компания производит краску для волос, которой вы пользуетесь, и как называется цвет?

Застыв с полным ртом необыкновенно вкусной булочки с маслом, Хелен удивленно моргнула. Затем она поспешила проглотить еду, но закашлялась, едва не подавившись.

«Члены этой компашки настолько гордятся чистотой крови и своим благосостоянием, что не сдерживают себя ни в желаниях, ни в словах. А ведь если бы захотели, то смогли бы и лимон преподнести как сироп. Меня ожидает непростое времяпрепровождение», — подумала она. Вслух же сказала:

— Я не крашу волосы, баронесса. Это наш семейный цвет. У моего брата такие же.

Мать с дочерью обменялись многозначительными взглядами, словно не поверили ни единому слову.

— Понимаешь, — сказала Дагмар, — «Фалендорф фарбен» намеревается развивать косметическую линию, которую мы назовем «Домина»[19]. Что означает…

— Леди! — прервала ее Хелен. — Дамы, я хорошо разбираюсь в латыни и греческом. На самом деле я окончила summa cum laude[20] Гарвард — один из лучших университетов. Думаю, вы знаете.

— Отец Хелен, — Курт выглядел смущенным, — президент другого известного университета — Чабба.

— Действительно? Как мило, — заметила баронесса.

«У нее, — усмехнулась про себя Хелен, — наверное, такая родословная, что фон Фалендорфы на ее фоне выглядят мужланами и деревенщиной. Готова поспорить, что Екатерина Медичи приходится ей дальней родственницей, наряду с Лукрецией Борджиа. Мне будет здесь весело!»

Джозеф сидел напротив Хелен и одарил ее обаятельнейшей улыбкой.

— Завтрак довольно быстро проходит, — сказал он по-английски с акцентом более сильным, чем у остальных. — Буду с нетерпением ждать неторопливой беседы за ужином, Хелен.

— И я тоже, — с притворной улыбкой ответила она. Джозеф походил на мужчину, которому нравятся жеманные улыбки.

Он еще раз ей улыбнулся, встал из-за стола, поклонился, на прощание щелкнув каблуками, и пошел прочь.

— О, дорогой, поблагодари за меня своих родных! — сказала Хелен, откусывая от хрустящей булочки. — Такой вкусный завтрак! Вроде ничего сладкого, но и ничего диетического. Мне очень нравится. Это болонские колбаски?

— Нет, «Кайзерфлайш», — ответил Курт, который, по-видимому, вменил себе в обязанность следить за порядком. — Они из телятины — более нежные.

— Да, аппетитно. — Хелен положила несколько кусочков на щедро смазанную маслом булочку. — От такого завтрака я могу растолстеть, Курт. Серьезно. Кстати, Джозеф пошел на работу?

— Как и все мы сейчас, — ответила Дагмар с холодком в голосе. — Ужин будет в восемь, но мы собираемся в половине восьмого в красной гостиной на аперитив. Макен пошлет за вами кого-нибудь, иначе вы можете заблудиться.

— Отличная мысль, — сказала Хелен, берясь за третью булочку. — Курт, пожалуйста, иди с сестрой. В любом случае чуть позже я уеду.

Он ей улыбнулся и поспешил следом за удаляющейся Дагмар.

«Для богатой женщины она одевается не ахти, — оценила Хелен, глядя им вслед. — Ее юбка, джемпер и пиджак отнюдь не от Шанель или «Баленсиага». В Нью-Йорке я повезла бы ее в магазин «Блумингдейлз», а не «Бергдорфс». И она не поехала бы в «Филенес Бейзмент» в Бостоне. Не модница. Тогда кто та загадочная женщина, которая может соперничать с герцогиней Виндзорской? Баронесса следует моде, но она слишком стара. И еще есть в ней что-то… Какой-то изъян, словно поначалу видишь чистый драгоценный камень, а присмотревшись…

Макен слонялся по комнате с позолотой, когда там после завтрака в условленное время появилась Хелен.

— Что делают немецкие дворецкие? — спросила она, когда он вел ее по длинному коридору с вычурной отделкой. — У моего отца в Университете Чабба есть дворецкий, но он скорее руководит другой прислугой. Он, например, открывает входную дверь, если только проходит мимо или не занимается столовым серебром. А вообще для полировки серебра мы нанимаем лишенного стипендии студента.

Она щебетала, пока не поняла, в какой ужас повергает Макена ее фамильярность. Тогда она остановилась напротив.

— Макен, — с искренностью в голосе обратилась она, и ее глаза, не отрывающиеся от его морщинистого лица, затмевали сверкание танцевального зала, в котором они находились, а уж он сделал бы честь любому дворцу. — Вы должны понимать, что я ближе к вашему классу, чем к классу фон Фалендорфов. И я не собираюсь выходить замуж за Курта, поэтому в нашем общении нет ничего неблагопристойного. Я здесь потому, что господину Курту пришлось многое пережить за время похищения и ему нужна была компания для поездки домой. Другими словами, я — всеобщий друг, а не невеста.

Его серые проницательные глаза смотрели на нее с уважением и симпатией.

— Я понял, мисс Хелен.

— Отлично! Мы собирались вернуться домой в понедельник, но не удивлюсь, если отъезд будет перенесен на завтра. Курт здесь несчастен.

— Да, из-за господина Джозефа. Курт не может ему простить того, что он причиняет боль его сестре.

— А какая у Джозефа настоящая фамилия? — спросила она, не скрывая любопытства. — Что-нибудь аристократическое?

— Нет, вовсе нет. Рихтер, — ответил Макен.

— Откуда он родом? У него другой акцент.

— Не знаю, мисс Хелен, но думаю, что из Восточной Германии. — Он с гордостью провел вокруг рукой: — Разве не прекрасный зал?

— Для семьи из пяти человек он совершенно гедонистический, — колко заметила Хелен. — Я знаю, что семья богата, Макен, но содержание этого замка должно стоить целое состояние.

Стена отчуждения была разбита; пожилой человек проникся к ней симпатией и готов был рассказать практически все.

— Именно так, мисс Хелен, именно так! Их это разорит, но граф фон Фалендорф и слышать ничего не хочет о продаже Вечерней Песни — так переводится название замка.

— Довольно скоро его можно будет назвать Лебединой Песней.

Они вышли из зала. Дорога до входной двери оказалась весьма длинной.

— Вы скучали по Курту? — спросила она.

— И да, и нет. Думаю, собственная работа всегда интересовала его больше, чем завод или все остальное.

— А завод действительно работает и в субботу?

— Не сам завод. Господин Джозеф и госпожа Дагмар едут в свой офис. Так замечательно, что вы разыскали Курта до выплаты выкупа.

— Почему вы так говорите?

— Это были деньги баронессы, она свое приданое отдала внукам. — Макен открыл одну створку входной двери. — Курт оставил вам в автомобиле карту, мисс Хелен, отметив на ней завод и замок.

Девушка посмотрела на ясное небо; солнце своими лучами ласкало парк вокруг дома, даря тепло.

— Какой ужас, горбатиться в такой день на работе, — сказала Хелен со смехом.

— Господин Джозеф и не будет, — ответил Макен, провожая ее вниз по массивным ступеням. — Днем он уедет из офиса, чтобы навестить свою мать.

— Вы с ней знакомы? — спросила Хелен, глядя на припаркованный у нижней ступеньки «порше». Курту можно доверять. Контроль над ситуацией — его второе имя.

У нее была масса времени, чтобы привыкнуть к особенностям «порше», и даже осталось время, чтобы заблудиться. Однако езда по Мюнхену оказалась не такой трудной, как в Англии, где приходилось ездить не с той стороны. Немцы ездили правильно, по правой стороне дороги. Это не британцы с их островным менталитетом.

Машин здесь было гораздо меньше, чем в Нью-Йорке, даже меньше, чем в Холломене; видимо, далеко не каждый баварец имел машину или пока была доступна только одна машина на семью. Хелен с удовольствием поездила по городу, любуясь его видами, но к половине двенадцатого уже припарковалась недалеко от входа в «Фалендорф фарбен», решив таким образом слиться с работниками офиса.

Когда Джозеф уйдет из офиса, у нее появится отличный шанс проследить за ним. Она только боялась, что он может воспользоваться другим выходом. Тем не менее интуиция говорила ей, что Джозеф не захочет смешиваться с рабочим классом и выйдет именно здесь. Поначалу наличие роскошного «порше» ее несколько беспокоило, но во время катания по городу она видела множество таких автомобилей и решила, что Джозеф не заметит ее, припарковавшуюся вдалеке за дешевеньким «фордом». «Ну же, Джозеф, докажи мою правоту!»

Ровно в полдень он вышел из больших стеклянных дверей и перешел через широкую оживленную дорогу, направляясь к темно-красному «мерседесу», который Хелен прежде не видела. Должно быть, машина только что подъехала. Темно-красная… Со своего места девушке не было видно водителя, но она подозревала, что за рулем — женщина. Заведя «порше», Хелен проследила, как «мерседес» влился в поток машин, и поехала за ним следом, пропустив перед собой две машины.

Она уверенно держалась за ними, двигаясь в рамках разрешенной скорости и где-то через километр свернув с основной магистрали. Водитель темно-красного «мерседеса» ехал прямиком к выбранной им цели, по-видимому, не подозревая о преследовании. Машин на дороге становилось все меньше, поэтому Хелен пришлось немного отстать, но она ни разу не потеряла своих подопечных из виду. Они поворачивали то направо, то налево, удаляясь от центра города. И ни разу «мерседес» не проехал мимо бедных кварталов, скорее наоборот. Улица, на которой они тридцать минут спустя остановились, представляла собой часть несомненно престижного квартала, а дом, являвшийся, по-видимому, конечной целью поездки, был не менее внушительным, чем остальные. По американским меркам квартал нельзя было считать богатым, тем не менее стоящие здесь аккуратные трехэтажные домики окружали симпатичные сады.

Молодой человек вышел из дома и, сбежав по высокой лестнице, направился к стоящему неподалеку гаражу, явно построенному позже дома; открыв ключом навесной замок, он поднял дверь гаража вверх. Очень темноволосый, очень привлекательный и очень похожий внешне на Джозефа. «Мерседес» въехал внутрь, но на улицу из гаража никто не вышел. «Наверное, оттуда есть проход в дом», — решила Хелен, паркуясь на свободное место в двухстах метрах от дома.

«Что мне теперь делать? Надо подобраться поближе, чтобы рассмотреть молодого человека и женщину, которая может оказаться — а может, и нет — той незнакомкой, получившей планы тюрьмы в архиве исправительных учреждений».

Улица оказалась не такой пустынной, какой была бы похожая улица в Америке. По ней бродили люди, выгуливая на поводках своих собак. На тротуарах то там, то здесь красовались собачьи экскременты, поэтому Хелен приходилось идти с предельной осторожностью. Но самое худшее было в другом. Ни к одному дому не подберешься. Каждое здание окружает забор из металлических прутьев с пиками наверху.

Хелен прошла по тротуару, проклиная свои джинсы и ветровку, — она в них смотрелась неуместно на фоне женщин, одетых в серые или коричневые твидовые костюмы и маленькие модные шляпки. Если бы ее спросили, кто она, то Хелен представилась бы англичанкой, помогающей по хозяйству; помощницам-американкам здесь не доверяют — их подозревают в том, что они могут выплеснуть воду из ванночки вместе с ребенком. По крайней мере в этом ее уверяли друзья, когда рассказывали байки о своих приключениях.

— Мози! Мози! — звала Хелен, словно искала маленькую провинившуюся собачку.

Там, где стоял гараж — большинство хозяев домов предпочитали парковать машину на обочине, — нашелся небольшой боковой проход; Хелен быстро нырнула в него и побежала к заднему дворику, думая наткнуться на соединяющий гараж и дом переход, но его не было. Забежав за гараж, она все поняла. У дома обнаружился еще один этаж, находящийся практически под землей; там были размещены самые уединенные и скрытые от глаз помещения, так как окна располагались практически на уровне потолка.

Хелен посмотрела вниз на трех сидящих за столом людей: Джозефа, молодого человека и женщину лет сорока. Они разговаривали. Комната была изолированной, возможно, оборудованной кондиционером — неимоверная редкость для Мюнхена, — дорого и со вкусом обставленной. На полуподвальную квартирку явно потрачено немало денег. Вероятно, она предназначалась исключительно для визитов Джозефа, и жильцы дома не хотели, чтобы соседи его увидели. Ну-ну…

Перед Хелен определенно была женщина, которая получила планы тюрьмы, так как своей одеждой она действительно могла бы соперничать с герцогиней Виндзорской. Ее платье, скорее темно-красного, чем бордового, цвета кричало о французском модельере и стоило очень дорого. Красивое лицо с умело наложенной косметикой, такие же темные, как у Джозефа, волосы. Может, это его сестра? А кто тогда молодой человек — сын или племянник? Юноше на вид лет восемнадцать-девятнадцать, его повседневная одежда тоже стоит немалых денег. Ради такого трио любой кутюрье продал бы душу.

Когда женщина в темно-красном платье от Диор высадила Джозефа в квартале от завода, Хелен выяснила еще одну вещь: она не была его сестрой, если только речь не идет об инцесте. Прежде чем Джозеф пересел из ее автомобиля в свою навороченную «БМВ», они обменялись страстным поцелуем. Так, значит, любовники. Рихтер, Рихтер… Вырисовывалась еще одна догадка, построенная на том, что молодой человек был года на четыре взрослее старшего ребенка Дагмар. Что, если Джозеф и эта женщина являются мужем и женой и его женитьба на Дагмар — двоеженство? Такой поворот не обрадует чрезмерно высокомерный клан прусских дворян с примесью крови итальянской аристократии!

На ужин семья собиралась в подобающей одежде, и Хелен, не новичок в этом деле, понимала, что это строгий костюм для мужчин и вечернее платье для женщин. Но она не наденет длинного платья! Хелен облачилась в короткое платье янтарного цвета с кружевной накидкой. «Этим цветом я смогу затмить обеих сучек! Золотистые колготки, туфли и сумочка золотого цвета и распущенные волосы знаменитого персикового оттенка Макинтошей. И никаких красок для волос! Подавитесь от зависти, анемичные, худощавые блондинки!»

Выражение лица Макена сказало ей, что он не видел никого столь красивого, а два лакея в темно-зеленых ливреях уставились на нее, чуть ли не разинув рот. С улыбкой на лице Хелен вплыла в гостиную, выдержанную в темно-красном и кремовом тонах с позолотой, где на нее в изумлении устремили взгляды все трое мужчин фон Фалендорфов.

Баронесса в изысканном одеянии угольно-серого цвета с белым отливом, который появлялся и исчезал во время движения, подошла к Хелен и коснулась ее щеки.

— Моя дорогая, какие красивые ножки! Вы, должно быть, занимаетесь балетом или гимнастикой.

— Нет, легкой атлетикой, — с протяжной медлительностью произнесла Хелен. Мисс Проктер могла бы ею гордиться.

— У нас сегодня складывается отличная компания за столом, — добавила Дагмар, тоже касаясь щеки Хелен. — Ровно три пары.

Она была одета в платье, украшенное воланами и бисером, пастельно-голубого цвета. Почему блондинки так любят голубое? Этот цвет им не идет. Платье просто кричит о своем китайском происхождении и заставляет женщину выглядеть лет на шестьдесят. О, Дагмар, Дагмар!

Барон, которому до сих пор еще не довелось пообщаться с Хелен, принес ей в качестве аперитива херес и отправился с ней под руку бродить по комнате, показывая свои любимые полотна.

— Я хотел бы заполучить Делакруа или Россетти, но все их картины уже в музеях, — со вздохом заметил он.

— А мне на этом поприще посчастливилось, — сказала Хелен с легкой злорадной улыбкой. — Я позаимствовала несколько полотен из коллекции Университета Чабба, но это в основном импрессионисты. А однажды фонду Парсона придется расстаться с работами Эль Греко, Пуссена и других известных живописцев, иначе отец не построит художественную галерею.

Барон, как заметила Хелен, давно сдал и потерял былую хватку. Этот пожилой мужчина жил в каком-то своем мире, подчиняясь жене и дочери. Хелен стало его жалко. И еще она заметила, что ему становится не по себе, когда он остается наедине с Куртом. «Я должна записать это в свою тетрадь, — наметила себе Хелен. — Курт заставляет их нервничать. Он со своими мюонами и прочими частицами стал слишком чужим для них. Конечно, дело в ядерной бомбе. Европа находится на первой линии огня, и ее жители жутко боятся бомбы. Достаточно было видеть, как они надеялись, что Джон Кеннеди их спасет. Его смерть усилила их паранойю. К тому же теперь выходит, что фон Фалендорфы сами воспитали ученого-ядерщика. Брр!

Появление детей стало для Хелен шоком. Скромно одетая молодая гувернантка привела их в гостиную, словно заводных кукол. Хелен пришла в ужас, узнав, что им не позволено питаться вместе со взрослыми, — сама она ребенком многому научилась за общим столом. Дети были очень вежливыми и скованными — два мальчика поклонились и щелкнули каблуками, а девочки присели в реверансе. Поразительно! Даже пятнадцатилетний подросток, у которого ноги уже покрылись волосами, был одет в шорты и гольфы до колен. Мартин и Клаус-Мария, старшие братья, оказались темноволосыми, хотя никто из четверых детей не унаследовал черный цвет волос отца. Анна-Лиза походила на девочку, способную доставить немало хлопот своей гувернантке. Тихая Урсель, самая младшая, как уверили Хелен, в будущем — многообещающий химик-исследователь.

Из мимолетного разговора с детьми Хелен узнала, что семья придерживается римско-католической веры. Почему же она была уверена, что они — лютеране? «Потому что я так решила, а он не стал меня поправлять. Он — физик, он верит в пространство и время и сказал мне, что нет жизни после смерти, опираясь на законы физики».

Обеденный стол оказался слишком большим для шести персон, особенно когда барон занял место в одном конце, а баронесса — в другом. Между Хелен и Дагмар, сидящими по одну сторону, расстояние превышало метр. Курт и Джозеф сидели на другой стороне; Джозеф — напротив Хелен, Курт — напротив Дагмар.

— Где вы познакомились с мужем, Дагмар? — спросила Хелен, когда суп, весьма посредственный, был унесен.

— В политехническом институте в Бонне, — охотно ответила она, сочтя такой вопрос допустимым. — Мы учились на одном потоке и оба изучали химию.

— А по каким дисциплинам вы получили степень бакалавра? Гуманитарные науки или естественные?

— Я не получала. Я знала, чем хочу заняться, и не стала зря тратить время.

— Вы не считаете, что четыре года в колледже могли бы помочь определиться, чем заняться потом?

Холодные голубые глаза презрительно окинули ее всю, от золота волос до золотистого кружева ручной работы.

— Глупая трата времени. Время — самое ценное и скоротечное в нашей жизни. Пока определишься, состаришься.

«Особенно одеваясь в такие платья», — сказали глаза Хелен.

— На мой взгляд, нельзя назвать пустой тратой то, что расширяет кругозор. Посмотрите на меня — обучение в Гарварде, регулировка движения на Куинсе. Учеба в Гарварде мне помогла.

— У королевы есть транспорт[21]? — недоуменно спросила Дагмар. — Какой?

Смех Хелен прервал разговоры, заставив всех в удивлении замереть, и она осознала, что за столом фон Фалендорфов никто не смеется. Очень плохо!

— Нет, вы неправильно меня поняли. Куинс — это район Нью-Йорка, где я в течение двух лет занималась регулировкой транспорта.

Кто-то словно нажал кнопку — движение возобновилось.

— Оригинальная работа, — с восхищением глядя на девушку, сказал Джозеф. — Я так понимаю, вы ее оставили.

— Да, чтобы обучиться на детектива в Холломене, моем родном городе.

— Какая неженская работа, — сказала баронесса. Было видно, что ей очень хочется уйти из-за стола, хотя рыбу только что принесли.

— Работа как работа, — спокойно ответила Хелен, глядя на мутно-серый глаз лежащей перед ней камбалы. — Люди присваивают профессиям определенный пол, а не должны. Расследование преступлений, в сущности, соответствует женским способностям.

— Почему? — спросил, улыбаясь, Курт.

— Потому что женщины не в меру любопытны, Курт, дорогой.

— Но это ведь не высокооплачиваемая работа, верно? — заметил барон, отделяя рыбную мякоть и с удовольствием ее съедая.

— Мне нет необходимости думать о деньгах, барон. Я имею доход в один миллион долларов в год с моего трастового фонда.

Движение вновь замерло.

— Вы неимоверно богаты! — воскликнул Джозеф.

— Но не благодаря мне и родителям, — сказала Хелен и положила вилку и нож рядом на тарелку, показывая, что сочла рыбу несъедобной. — Наше состояние было сколочено несколько поколений назад. Благодаря разумному управлению средствами мы имеем возможность правильно ими распоряжаться. Мой отец — известный преподаватель; родители привили мне и брату склонность к полезной деятельности и благотворительности. Мы работаем, чтобы поддерживать репутацию своей семьи, своего штата и своей страны.

— Разве я не говорил вам, что Хелен — чудо? — спросил Курт.

Барон перевернул свою рыбину, чтобы и дальше наслаждаться ее маслянистым вкусом.

— Мы так и не знаем, — сказал он, снимая рыбную мякоть в лимонном соусе с другой стороны, — кто похитил Курта. То, что вы вернули его невредимым и сохранили наши сбережения, достойно похвалы, Хелен. Но преступление так и не раскрыто.

— На самом деле, — ответила Хелен, подавая знак слугам, чтобы они забрали тарелку, — оно раскрыто. Я знаю, кто похитил Курта и пытался украсть ваши десять миллионов, барон.

— Чушь! Откуда вы можете знать?! — воскликнул Джозеф.

— Не чушь, Джозеф, и вы это прекрасно знаете. Она, должно быть, очень дорогая любовница — та женщина, которая живет с юношей в большом доме. Он тоже ваш сын?

Наступившую тишину, казалось, можно было пощупать; четверо истинных фон Фалендорфов теперь во все глаза смотрели на Джозефа, старательно изображая невозмутимость.

— Это шутка, Хелен? — спросил Курт. Его лицо стало пепельно-серым.

— К несчастью, нет, Курт. Это правда. Джозеф организовал твое похищение, а выполнила его жестокая и безжалостная женщина, которая приходится ему либо любовницей, либо настоящей женой. Ее помощник — я думаю, поневоле — молодой человек, столь похожий на Джозефа, что может быть его сыном.

Джозеф разразился длинной тирадой на немецком, которая прекратилась, когда барон ударил по столу ладонью.

— Halte die Klapper![22] — проревел он. — Говори по-английски или молчи совсем! С самого первого дня твоей женитьбы на нашей дочери ты вел себя как пиявка! Я терпел тебя из-за Мартина, Клауса-Марии, Анны-Лизы и Урсель. — Неожиданно он запнулся, его взгляд заметался из стороны в сторону.

Дагмар взвыла в голос, Курт пытался ее успокоить. Но чуднее всего повела себя баронесса — она начала царапать себе горло и подбородок. В ярком свете висящей на потолке люстры стали видны капельки пота, проступившие сквозь умело наложенный макияж. Хелен все поняла — баронесса была наркоманкой. Вероятно, морфий.

Курт повел сестру в ее комнату, а служанка баронессы вызвалась заняться своей хозяйкой и ее нуждами.

— Брунгильда знает, что нужно делать, — сказал Макен. — Наша госпожа перенесла несколько лет назад операцию и не может самостоятельно справиться с болью, — мягко добавил он.

«Черта с два!» — подумала Хелен.

— Джозефу нельзя давать возможность позвонить этой женщине, — сказала она Макену. — Его нужно запереть в гостевых апартаментах типа моих, предварительно отключив там телефон, и не подпускать никого, кто падок на взятки. Семья будет решать, что делать с ним и его сообщниками, я же удаляюсь — точнее, уезжаю домой.

— Все это чушь, Хелен, — сказал Джозеф, когда его уже собирались уводить двое слуг. — Ты шпионила за мной и выследила мою сестру и ее сына.

— Сестру? — Хелен рассмеялась. — Я видела ваш страстный поцелуй с фрау Рихтер — мне так следует ее называть? — сегодня днем.

Вошел помрачневший Курт. После недолгого разговора с Макеном он стал выглядеть значительно лучше.

— Ты — девушка на миллион, Хелен, — сказал он ей. — Я должен отвести папу к нему в комнату; там он быстро придет в себя. А затем уж будем решать, что делать с Джозефом. Бедная Дагмар!

— Завтра я полечу домой, — сказала Хелен.

— Я отправлюсь с тобой, — ответил Курт и повел отца прочь. Пожилой мужчина сначала отшатнулся, бормоча что-то о бомбах — это Хелен поняла даже по-немецки, — потом уступил и позволил Курту помочь ему.

— Вы — настоящее сокровище, Макен, — сказала девушка дворецкому, когда они остались одни в гостиной.

— Спасибо, мисс Хелен.

— А чем ваш отец зарабатывал себе на жизнь?

Макен удивился вопросу.

— Он был дворецким у барона.

«Потомственные слуги!»

— А ваш сын или сыновья, Макен?

— Сын. Он — глава правительственного ведомства в Бонне.

Дагмар попросила разрешения войти, когда Хелен утром следующего дня паковала вещи.

— Я должна вас поблагодарить, — сухо сказала она.

— Не обязательно. Надеюсь, вы понимаете, что я не собираюсь замуж за Курта? Я приехала сюда, чтобы попытаться раскрыть похищение.

— Вы меня успокоили. Вы сводите моего Кюртхена с ума. — Она присела в сторонке на стул и принялась наблюдать, как быстро и ловко Хелен складывает вещи. — Мы решили спасти свое имя, это важнее всего.

— Так я и думала, — холодно ответила она.

— Джозеф просил меня выделить ему из фонда два миллиона, — сказала Дагмар. — Я сочла это эгоизмом и отказала. Правда, он хотел их для своего сына.

— Могу я дать вам совет? — спросила Хелен, прекращая сборы, чтобы посмотреть на Дагмар.

— Он, несомненно, меня обидит, но все же говорите.

— Любовница Джозефа одевается, как герцогиня Виндзорская — очень дорого и со вкусом. Вы же одеваетесь, как королева Мэри, с чьим внешним видом я знакома благодаря моим английским коллегам. Вы одеваетесь очень старомодно. Отдайте себя в руки одного из этих «голубых» мальчиков, которые вечно крутятся вокруг богатеньких женщин в надежде стать Пигмалионами. Лучшей местью станет ваша замечательная жизнь: женщина Рихтера будет гнить в немецкой тюрьме, а вы — щеголять в красивых нарядах. Вы будете счастливой, держу пари.

Высокомерие не позволило Дагмар дать резкий ответ.

Хелен продолжила сборы.

— Вы отметили на карте дом той женщины? — спросила Дагмар.

— Да, — сказала удивленная Хелен.

— Можете отдать мне карту? Она понадобится мне для полиции.

Хелен залезла в свою вместительную сумку, вытащила оттуда карту и развернула ее.

— Вот этот дом, — показала она.

— По крайней мере теперь я знаю, что он делал со своими доходами.

— К разговору о домах… Этот дворец… — начала Хелен.

— Будет продан, — закончила Дагмар, поднимаясь со стула. — Надеюсь, я больше вас не увижу — никогда. Но все-таки спасибо вам.

Хелен и Курт прилетели домой в воскресенье и попрощались в холле Талисман-тауэрс.

— Я вымотан, — сказал Курт, касаясь рукой подбородка Хелен.

— Сильнее, чем во время похищения?

— Определенно. Моя бедная сестра! Она совершенно раздавлена.

— Когда будешь говорить с ней, передавай мои сожаления по поводу случившегося.

— Обязательно.

Дома, оглядывая свою симпатичную, правда, довольно аскетичную ванную комнату, Хелен подумала, как же она не похожа на созданную Людвигом Баварским, однако из-за этого ванная теперь нравилась ей еще больше. Вот если создать нечто среднее между тем и этим…

— Двоеженство! — воскликнул Кармайн в понедельник утром. — Сходится. Похоже, в свое время это была идея фрау Рихтер. — А потом Джозеф придумал, как обеспечить своего законнорожденного сына, поскольку его незаконнорожденные дети получают и так довольно много, а в будущем получат еще больше.

— Двоеженство, очевидно, стало возможно из-за идеологического разделения нации на две части, которые прервали всяческие контакты между собой. Я предполагаю, что фон Фалендорфы не спросили у Джозефа, был ли он женат в Восточной Германии, а он, конечно же, сам об этом промолчал, — сказала Хелен.

— Они не будут возбуждать дело, — заметил Ник.

— Определенно, — согласилась Делия.

— Но и так все не оставят, — продолжила Хелен. — Задета их честь, а барон — не тот человек, который готов подставить другую щеку. Как и баронесса. А Дагмар еще злопамятнее.

— Слава Богу, — сказал Кармайн, откидываясь в своем кресле, — что все их действия будут происходить в Германии, а не в Америке. Заметьте, как поспешно семья вытолкала Курта обратно на другую сторону Атлантики.

— Тем самым ограждая и дистанцируя его от своих дальнейших действий, — добавила Хелен.

— Ты видел вечерние газеты? — спросила Дездемона во вторник вечером, когда Кармайн вернулся домой.

Кармайн был весь на нервах — существовала вероятность, пусть и малая, что Додо ударит сегодня.

— Нет, — ответил он, делая глоток аперитива.