Последнее время Идиатуллин Шамиль

После первых проб Юкий предположил, что вытяжка трехсмертника позволяет чужакам ходить по земле мары. Осталось определить, как он применяется и в каких количествах. Не из праздного любопытства и не из любви к истине, строго уточнил Юкий, а для того, чтобы понять, войско какого размера приготовили шестипалые для вторжения.

Чтобы не проболтаться, Озей многозначительно добавил:

– Ну и еще всякое в сумке нашлось. Многое узнали.

Что именно узнали, он и сам не ведал, но Эврай не стал уточнять. Зато Айви вдруг спросила:

– А письмо Чепи?

Озей, поморщившись, объяснил:

– Письма не было. Это шестипалый врал, с самого начала. Ни Чепи письма не было, ни кому-то еще. Листок на их языке, Юкий сказал, молитва шестипалым богам каким-то. Не письмари они, понятно уж.

Помолчал и все-таки добавил:

– Хрусталь-волосатик был.

И сразу пожалел.

Айви спрятала лицо в холке Луя. Тот пискнул и замер. Эврай спросил:

– Это для приворота? Шестипалый глуп совсем? Этим хрусталем же птахи мужей приваживают, наоборот не работает.

Озей кивнул, торопливо подбирая другой предмет для разговора, но Эврай все же успел сообразить:

– Или он не для себя, да? Для Чепи, да? Значит, правда она им трехсмертник вырастила? В обмен на это вот?

Он пытливо смотрел на Озея. Озей покосился на Айви и промолчал.

– То есть это от Чепи негасимый пожар пошел, – тихо сказал Эврай.

– Ну да, – неохотно подтвердил Озей. – Прерванное заклинание сокрушения. Хуже только прерванное заклинание самосожжения, но ему отказано полностью, ни один живущий до смерти его не узнает. Да ты песни слышал, что я втолковываю. А вот откуда Чепи сокрушение узнала… Уже не выясним, наверное, но узнала ведь.

– Его же в одиночку творить невозможно, – удивился Эврай. – И прервать нельзя.

– Возможно, если на теле родственника или возлюбленного. И прервать можно, если убить заклинателя.

– Так нельзя же у…

Эврай замолчал, вперившись себе под ноги.

– Теперь вот так, – сказала Айви Лую в холку. Глаза у нее были сухими и блестящими.

Озей сорвал травинку, сунул в рот и тут же выплюнул. Травинка горчила.

Все теперь горчило. Вся жизнь горчение.

– А шестипалый так на Паторе и лежит? – спросил Эврай.

Озей пожал плечом и еще раз сплюнул.

– Вот и ладно, – сказал Эврай. – Пусть там и лежит. Может, его чайки склюют. А что, раз убивать можно, то и человека есть можно.

– Он не человек, – пробормотала Айви.

– А, нет, – вспомнил Озей. – Вряд ли лежит. Строги же ходили, смотрели там всё. Наверное, забрали.

– Зачем? – удивился Эврай.

– Изучить. Допросить. Думаешь, у мертвого ничего узнать нельзя?

Айви уставилась на далекую кромку леса, но сказала не то, чего ожидал Озей:

– Чайки. Ты чаек когда видел-то?

– Утром, – сказал Озей. – Чуть не оглох.

– А днем?

Озей поморгал, прислушался и огляделся. Эврай заозирался еще сильней и даже вскочил, пошатнувшись. Айви тут же выставила руки, чтобы удержать, если упадет, и прошипела, не обращая внимания на возмущение брякнувшегося в траву Луя:

– Куда скачешь? Сылвика же сказала ходить тихонько, не прыгать!

– А где птицы-то? – спросил Эврай растерянно.

– А комары где, мухи где, пчёлы, тебя не волнует? – уточнил Озей.

Айви посмотрела на него с укором.

Эврай повел раскинутыми руками, будто насекомые и птицы просто повисли вокруг, обернувшись невидимками, которых, однако, можно нащупать и подцепить. Он поморгал, сел и уныло спросил:

– Это плохо, да?

– Мухи, птицы и звери собираются там, где война и нет обетов, – напомнил Озей древнюю песню, которую никто никогда не пел, но знали все. – А у нас, говорят, войны не будет, – так чего им делать?

Айви усмехнулась и вяло цопнула Луя за хвост. Луй извернулся и радостно вгрызся Айви в запястье, поглядывая поверх сморщенного носа, не переусердствовал ли.

Эврай сердито сказал:

– Войны вообще не бывает, чего мне голову морочишь.

– О, – произнес Озей, откинулся на траву и принялся разминать занывшие плечи.

Правое он вывихнул здорово и пальцы выбил, пока перехватывал ремни. Сылвика вправила и зарастила, что могла, но сказала, что мышцы и суставы будут ныть несколько дней и еще дольше будет болеть часть тонкой души, отвечающая за связь с крылом. Тонкая душа пронизывает все тело человека незримыми нитями. Если страдает рука или нога, страдает и сопряженная с нею нить души – до тех пор пока рука или нога не излечится, ну и еще несколько дней по привычке. А крыло сломалось и умерло, его уже не починишь. Сопряженные с ним нити оборваны и пытаются зарасти. Это больно, медленно и чешется.

Айви вполголоса объясняла Эвраю про признаки войны и угрозу, которая если не хуже войны, то точно непонятней. Эврай, кажется, не верил, что пропустил столько, пока был в мягких беспощадных руках Сылвики.

Озей, стиснув зубы, зажмурился и тут же открыл глаза. По сжатым векам опять неслась вверх неровно черная стена, несся вниз человечек, перечеркнутый ремнями, перехватить такого маленького было почти невозможно, схватить ремни было невозможно, удержать такую тяжесть было невозможно и невозможно было пережить дикую боль, проткнувшую Озея ниже лопаток, когда крыло лопнуло.

Он сел, вырвал пучок травы, поднес было ее ко рту, но горьким был даже запах. Озей стал рвать и ронять травинки. Луй решил, что это с ним играют, и завертелся водоворотом, выхватывая травинки, чихая и горбато прыгая туда-сюда. Пышный хвост мотался, закрывая полмира. Кто бы еще другую половину закрыл. А потом открыл бы – и там все хорошо. Все как всегда. Все так, как больше, похоже, не будет.

– А вдруг это просто последнее время? – спросил вдруг Эврай. – Ну в первые времена же все наоборот было: сухая вода, холодный огонь, в нем рыба плавает, деревья растут в землю, а сверху корни, и по ним огненные черви скачут.

Он спохватился, что почти поет, и продолжил, старательно подбирая собственные, а не песенные слова:

– Вдруг сейчас все и готовится… вывернуться наизнанку?

Айви спросила:

– А где этот… маленький, который с шестипалым дрался?

– Исчез, говорят, – сказал Озей неохотно. – То ли испарился, то ли к себе ушел. Орты, говорят, оборачиваются бурыми и уходят в берлогу, если год гол…

Он осекся и торопливо спросил:

– А ты его видела, да? Он какой?

– Смешной, – ответила Айви, подумала, сморщила нос, но смогла не заплакать – правда, почти не скрываясь, тронула лоб и ключицы узнаваемым движением, которое завершает успокоительный разгон крови. – Хороший он. Может, орты впрямь бывшие хозяева? Он же за нас… все время.

– Последнее время, – как будто допевая несуществующую песню, подхватил упорный Эврай. – Оно, говорят, настает, когда основатель рода возвращается. А вдруг орты – основатели рода?

– Глупости не говори, – разозлился Озей. – У нашего рода живое серебро вместо крови, что ли?

– Да при чем тут!.. – взвился Эврай, но тут же притих, давя улыбку.

Началось, подумал Озей, но одергивать Эврая не стал. Пусть порезвится, авось это его отвлечет.

Айви тоже поняла и приготовилась к неминуемому приступу остроумия – тоже стараясь не подавать виду.

– А может, в этом и дело, – протянул Эврай, упоенный коварством и не замечающий его очевидности. – Поют же, что жена, берущая мужа, дарит миру бессмертие, а дева, отвергающая мужа, закапывает себя и народ. Вот, Айви всех отвергла, закопалась, а там орт как раз. Может, они родственники, и у ней вместо крови живое серебро, никто же не знает.

– Зато все знают, что ты ортовский подменыш, поэтому и голова плоская, – спокойно ответила Айви.

Луй заверещал, будто от смеха, Озей закусил щеки изнутри, Эврай задохнулся от возмущения, а Айви продолжила:

– Унась тебя защитить хотела, поэтому перышко приклеила, чтобы все про него говорили. А на самом деле…

Озей захохотал. Эврай в младенчестве впрямь был похож не только на сову, его и ортом дразнили. Частенько дразнили: за лупоглазость, угловатую голову, но в основном – за обидчивость, пока Мать-Перепелица не рассвирепела.

И сейчас Эврай обиделся, до зелени под веками, как маленький, даже телом в детство провалился: сунул кулаки под мышки и отвернулся, брови на ноздри. Ну, значит, окончательно выздоровел.

– Сам начал, – вполголоса напомнил Озей.

Айви неподвижно держала пальцы над чуть елозящим Луем – явно готовилась и дальше огрызаться, если например, Озей решит защитить Эврая или ее саму или просто продолжит этот ненужный разговор. Значит, нужен другой разговор.

– Айви, а Матери про соседей ничего не говорили? Непонятно, у них там такая же напасть или как обычно всё?

Айви, помедлив, повела плечом, от этого расслабилась вся и заговорила так же:

– Круг не собирали пока. Стайками, может, шушукаются или парочками. Я не слышала. Ты что, думаешь, это и у соседей, и везде?

Озей нехотя кивнул. Эврай выронил кулаки из подмышек и переводил растерянный взгляд с Айви на Озея.

– Но это же… плохо, да? – тихо спросила Айви.

Да чего уж хорошего, хотел сказать Озей, хотел бодро сказать, что зато не так обидно, но так ничего и не сказал, а неопределенно повел руками. Луй зарычал.

– Кончай уже, – буркнул Озей. – Учись на палку бросаться. Скоро волшба уйдет, будем заново учиться, как дикари шестипалые, драться и кидаться палками.

– Куда она уйдет? – спросил Эврай.

– Может, никуда еще, – бодро ответил Озей и вскочил, слишком быстро, постаравшись не зашипеть, подобно Лую, от стукнувшей в спину боли. – Ладно, пойду гляну, что там с этим.

– Я с тобой, – неожиданно сказала Айви, поднимаясь и отряхивая штаны – совершенно чистые, кстати.

– Н-ну… ладно, – согласился Озей, но на этом остановиться, как всегда, не сумел. – Мне-то положено, отвечаю, раз спас.

– Зря спас, – тихо сказал Эврай. – Из-за него всё.

– Нет, – отрезала Айви. – Трехсмертник Чепи им обещала. Она его вырастила. Они к ней пришли. Кул-то при чем?

– При всем, – процедил Эврай.

Шагнувший было прочь Озей остановился и сказал:

– Арвуй-кугыза говорит, Кул всех нас спас, всех мары. Без него уже вторглись бы шестипалые из каменных пещер и убивали бы всех подряд, как… А теперь не вторгнутся. Кто спас, за спасенного отвечает, так? Значит, Кул за нас отвечает теперь. Смешно, да?

Он потоптался и добавил:

– А ты говоришь – зря.

Махнул рукой, обозвал зарычавшего Луя и пошел.

3

Сылвика говорила, что Кул отлеживается в сыродельне, но его там не было. На полу лежал смятый войлок без следов спального гриба или мха, но и с ними было бы непонятно, как там можно не то что отлеживаться, но вдохнуть-выдохнуть больше пяти раз: сумеречно, тесно, воняет кислым, неба не видно, и постоянное ощущение мелкого сора, оседающего со стен на волосы и за шиворот. Или чешуек тьмы, створоженной в грязь.

Озей и Айви, переглянувшись, поспешно вышли, отдышались и принялись искать вокруг. Не нашли бы, к тому же окликать Кула они почему-то стеснялись – да Озей подозревал, что бесполезно это было, не отозвался бы Кул, – если бы не Луй. Он метнулся туда-сюда и, радостно задрав хвост, рванул через все поле мимо запоздало возмутившихся овец. Айви пошла следом, а Озей побежал: несколько мгновений он потерял, пытаясь сообразить, что это за примятая полоса такая, незаметная глазам, но ощутимая ногами, вдоль которой они следуют. Будто через все поле тащили небольшой валун.

Луй проскочил объеденные кусты, достиг двойного ряда крушины и черемухи над Талым овражком, отчеркивающим луга от Меловой рощи, и запрыгал там, шипя и потявкивая.

Со стороны под черемухой не было видно ничего, кроме каймы палой листвы, недогнившей с прошлой осени. И только в двух шагах становилось понятно, что не листва это, а босые бледные ноги, а дальше проявлялся и сам человек, как проявляется прильнувшая к стволу неясыть – если всмотреться и если знать, что высматриваешь.

Кул лежал навзничь и смотрел в небо. Небо и немножко черемуха отражались у него в глазах, в лице, на всём теле, которое было голубоватым и будто исчерканным ветвями, хотя теперь Кул был не в нелепой одежде с колбасными перевязками, которую носил круглый день круглый год, а, как и Эврай, в длиннющей, наголовником на бритой макушке, подолом чуть выше ссаженных лодыжек, лечебной рубахе. Сразу видно, побывал в лапах Сылвики.

Ни на подошедших людей, ни на увлеченно обнюхивающего подол рубахи куну Кул внимания не обращал, как будто не видел и не слышал. Луя это не смутило, он, перепрыгнув густо смазанные белесым заживителем щиколотки Кула, ловко ввинтился в основание куста и рывками стал продираться к чему-то увлекательному только для него. Людям было сложнее. Айви, помявшись, показала Озею, что можно и идти, наверное. Озей мотнул головой, перебирая несколько принятых, но совершенно негодных сейчас приветствий, и сказал наконец:

– Неба и воды твоей земле.

Кул не пошевелился, моргнул только. Так и смотрел вверх сквозь жидкие ветки.

Луй в глубине куста забуянил, вереща, и вдруг затих, лишь бурчал чуть слышно. С веток на лицо Кулу опал мелкий мусор. Соринка угодила в глаз, веки задергались и набухли слезой, но Кул не шевельнулся.

Айви, поколебавшись, присела у головы Кула, убрала сор и умело вынула соринку из глаза. Кул явно собрался отдернуть голову, но одновременно и не успел, и передумал. Айви, потирая палец о палец, смахнула соринку в траву и сказала:

– Здоровья тебе и света, Кул. Спросить хочу. Можно?

Кул напрягся, выжидая. Ждал, ждал, понял, что без его разрешения вопроса не будет, выдохнул, чуть опав и расслабившись, вдохнул и ответил:

– Да.

Голос у него был тихий и севший.

Айви покосилась на Озея, будто решая, надо ли ему слышать или нет, и этого было не исправить, хотя спросила она громко:

– Эта… шестипалая, она на тихую лайву прыгнула, да?

Молодец, что не брякнула «твоя» или «одетая как ты», подумал Озей, а Кул тихо, но отчетливо сказал:

– Она не шестипалая. Она как я. У нас десять пальцев, мы до десяти считаем.

Айви и Озей молчали, ведь что тут скажешь. А Кул нашел что.

– На тихую, я так понял, да.

– А… как? Это же смерть и пропасть, – пробормотала Айви.

– Там свое колдовство, на крови. Эйди, ну, – Кул с усилием поправился, – Хейдар, шестипалый, его правила знал. Своей кровью дорогу ей открыл.

– И она спаслась, да? Упала с такой высоты на… на т-т…

Айви замолчала и неуклюже встала, прижимая ладонь к животу. Озей встревоженно качнулся к ней, она отмахнулась. Лицо Айви было очень злым.

– Я не видел, – сказал Кул, не отрывая глаз от неба. – Я с другой стороны падал. Меня Озей спас. Нежности неба и щедрости земли тебе, Озей.

Такое пожелание полагалось говорить нараспев, после длинной цепочки других пожеланий, здоровья, мягкой зимы, сладкой воды и счастливых детей, и обычно в завершении большого праздника. Озей не понимал почему. Теперь понял: в равнодушном исполнении пожелание звучало с издевкой и даже оскорбительно.

Озей открыл рот и закрыл. Надо было уходить.

И тут Кул шевельнулся наконец, задрал подбородок, будто пытаясь сквозь брови и лоб рассмотреть что-то творящееся за его головой ниже по склону, и попросил:

– Уйди, глуп. Айви, убери его.

– Луй, – неуверенно позвала Айви, всматриваясь в нечеткую тень, в которой странно переминался куна. – Луй, ты что… Что это?!

– Это Махись, – сказал Кул. – Не ори, ему и так плохо.

Озей непонимающе перевел взгляд с Кула на Айви и вздрогнул. Краем глаза он рассмотрел шевеление под Луем, зацепился за него – и уже прямым взором поймал наконец то, что до сих пор растворялось в травинках, веточках и смешанных клочьях тени и света.

Под Луем не просто лежал, а вяло шевелился короткий толстый человек. Он слабо пытался спихнуть Луя с широкой, как колода, груди, а Луй очень медленно месил его передними лапами.

– Он лечит так, – медленно объяснила Айви, не отрываясь от проявившегося вдруг зрелища. – Это помогает, если ранен…

– Глупа, Махись – орт, у него живое серебро вместо крови, сдохнет сейчас куница твоя, убирай.

Айви вскрикнула, будто на заигравшуюся осу, опасливо, как по топи, шагнула к орту и сняла с него Луя. Луй повис в ее руках пышнохвостой тряпочкой, глаза его потускнели, и только передние лапы продолжали размеренно шевелиться: раз, два. Раз. Два.

Айви поднесла морду Луя к глазам, всмотрелась, всхлипнула, прижала куницу к груди и крикнула:

– Ты кто такой вообще? Зачем ты здесь? Зачем вы все здесь?

Орт и Кул посмотрели на Айви с одинаковой стыдливой улыбкой. Орт, кажется, попытался опять стать прозрачным и растворенным в траве, тени и свете, но получилось у него плохо. Кул сказал:

– Потерпи. Уже недолго.

Орт заскрипел, оттолкнулся руками и ногами от сырой травы и с шелестом съехал в сторону овражка, скрывшись с глаз.

Кул поморгал и предложил Айви:

– Неси Луя к Сылвике, быстро. Она умеет от живого серебра лечить, наверное. А так помрет сейчас.

Айви, закусив рвущиеся слова, побежала к ялу. Озей дернулся было за ней, но на полушаге замер, постоял, надеясь, что Кул все-таки скажет ему что-нибудь, и, не дождавшись, спросил о том, что мучило его больше всего:

– Кул, а эта, которая убежала, – она из твоей семьи, да?

Кул медленно перевел на него глаза, мигнул медленно и как-то не по-человечески, будто сонная ящерка, и опять уставился в небо.

– Понятно, – пробормотал Озей, которому и вправду стало что-то понятно, хотя спроси, что именно, ни за что не скажешь ведь. – А орт – вы прямо общаетесь, что ли?

Кул больше не шевелился, только помаргивал. В овражке гулко плеснуло.

Утонет ведь, подумал Озей и с опаской принялся спускаться по скользкой тропке, готовясь остановиться, если Кул окликнет. Мало ли, может, нельзя туда. Кул не окликнул.

Овражек был пуст. Широкий кривой ручей играл искрами, которые солнце упорно накидывало сквозь непроницаемую вроде листву, два ее слоя, над головой и над самой водой. Примятая тропка обрывалась в ручей, а на том берегу кусты и трава казались густыми и нетронутыми. Озей нерешительно приблизился к ручью, пытаясь высмотреть следы орта, и вдруг зацепился за искру, не сверкающую на змеистом волнении водной поверхности, а тусклую придонную – в глазу. Глаз закрыло веко, искра погасла, но Озей успел выхватить взглядом клубящуюся в воде бородку и прижатые ко дну короткие руки и ноги. Он моргнул и потерял эту очевидность, будто ускользнувшую дальше по течению, но она уже и не нужна была, и так все понятно.

Значит, вот где они прячутся, подумал он. И никому не показываются – кроме Кула. Надо же. Даже обидно немножко.

Он неспешно выбрался из овражка и замер.

Рядом с Кулом сидел Арвуй-кугыза.

Он мог вырастить себе теплое мягкое сиденье в пять мгновений, но не стал ни выращивать гриб, ни раздувать мшаник до удобного размера, ни даже заставлять ветки сплестись в удобное сиденье: просто сел на траву, как ползун, в паре шагов от Кула с таким видом, бдто для него это привычно и удобно. И что-то негромко говорил Кулу.

Озей замер: Арвуй-кугыза почти незаметно показал ему пальцами, что просит чуть подождать. Знак был мужской, но полный почтения, который обычно обращают к старшему или равному, а никак не к младшему.

Серьезно тебя новая молодость поменяла, подумал Озей почти с испугом и прислушался.

– Волшебство уходит, – сказал Арвуй-кугыза. – Из деревьев, из травы, из земли, отовсюду. Или просто от нас. И из нас. Не смотри на небо, оно вечно. Это земля опрокидывается.

Кул неохотно повернул к нему голову. Арвуй-кугыза поднял руку, глянул на ладонь, раскрытую перед глазами, сжал кулак и принялся мять его другой рукой, будто густое тесто. Озей смотрел во все глаза. Кул, кажется, тоже.

Арвуй-кугыза развел руками. Десница его стала беспалой и неприятно плоской, как – Озей с трудом вспомнил слово, – топор, цвета кожи и будто обтянутый кожей поверх металла, но явно тяжелый и явно острый. Кожа на лезвии опасно натянулась и побелела.

– Я еще могу вот так, – сказал Арвуй-кугыза, – но и это умение скоро уйдет. А больше никто не может и не сможет. Богов нет. Умерли.

Он помолчал, убедился, что Кул не шевелится, и продолжил:

– Земля уже почти не слушается, вода тоже. И небо. Ну, мы не люди неба. Люди восхода дали обет тому, что сверху, люди заката – тому, что внизу, а мы, мары, – люди середины. Люди земли. Небо – ваш бог, наши боги были разными, а теперь только земля осталась. Мы ею всегда были сильны. Мы живем на земле, которая приняла наш обет. И думали, что навсегда. И не страшны нам были враги, не страшны были беды, не страшны хищники шерстистые и разумные, гады шестилапые и шестипалые, ураганы небесные и мороки подземные, – ничего, с чем не могла справиться земля. А она может справиться со всем. И с нами, конечно.

Он вздохнул и принялся разминать десницу шуйцей, лепя из топора руку, обыкновенную, свою.

– Топор у нас – слово из песен, плуг – тоже, меч – совсем забытое слово, а предмет невиданный. И мы теперь как голый младенец посреди пожара. То ли бегать учиться, то ли топор придумывать, чтобы горящие деревья вырубать, то ли одеться для начала. Да, ты просил, я принес.

Он, не вставая, потянулся, закряхтев и тут же замолкнув, будто сообразил, что молодому телу кряхтение не помогает и не соответствует, и пристроил рядом с Кулом полотняную стопку.

Кул, помедлив, с трудом сел, положил руку на стопку, осторожно взял и расправил перед собой рубаху. Заурядную дневную рубаху крыла, хоть и с неправильной вышивкой по вороту. Кул уставился на вышивку. Губы его затряслись.

Арвуй-кугыза сказал:

– Это вышивка старого рода, который был до Гусей и Перепелок. Видимо, от него ты и происходишь. Иначе тебя земля не приняла бы. Да и остальных, кто с тобой…

Он замолчал.

Кул стряхнул с головы ворот лечебной рубахи, она тут же опала до пояса. От ключиц к солнечному сплетению спускался разноцветный, от желтого в серое и лиловое, синяк непростых очертаний, блестящий от мази. Кул решительно сунул руки в рукава взятой из стопки одежды, вдел голову в расшитый ворот и снова замер.

Арвуй-кугыза сказал:

– Ты нам нужен.

Тихо сказал.

– Что-то идет с дневной стороны, я не могу посмотреть, вода мутная, птицы не слушаются, ветер невнятен. Но это беда идет, и против нее нужны будут люди, которые умеют обходиться без волшебства. А мы не умеем. Просто имей это в виду.

Кул выпростал голову из так и не надетой рубахи, уронил ее, распяленную, на колени и четко сказал:

– Я всех предал. И всегда буду предавать. Больше не хочу.

– Что ты, мальчик, – ответил Арвуй-кугыза негромко. – Ты всех спас.

Кул заплакал.

Озей съёжился. Арвуй-кугыза опять сделал знак сидеть смирно, редкий и умоляющий, птены им крылов просят не мешать важной игре. Как будто Озей собирался помешать. Как будто тут игра.

– Ты не знаешь, зачем тебя сюда привезли, я не знаю, никто, наверное, не знает и не узнает, – продолжил Арвуй-кугыза таким голосом и с таким лицом, будто сам удивлялся тому, что говорит. – Но зачем-то это случилось. Не почему, а зачем. Зачем-то ты оказался здесь. Остался здесь. Может, чтобы нам было перед кем искупить долг за сытую счастливую жизнь, если не получается искупить его перед людьми необетных земель, живущими страшно и бедно, хотя они не делают ничего плохого. Перед степным народом. Может, это часть нашего искупления вины за тех, кто был до нас и исчез из-за нас. Мы привыкли думать, что мары жили здесь всегда, а это не так: кого-то мы или выдавили, или истребили, – еще до того, как земля начала принимать обет людей, а люди научились этот обет правильно давать. Нет жилой земли не на костях, и под нашими костями всегда чужие. Всякая земля у кого-то отобрана. Не у другого народа, так у зверя. Не у зверя, так у нелюди, которой приходится становиться жидким и твердым – ну или жидкосеребряным.

Арвуй-кугыза неуверенно улыбнулся и добавил:

– Как орт. Орт – он ведь защищает только своих и только самых важных для земли людей. Он тебя защищал. Не зря. Может, чтобы ты нас спас сейчас. Трехсмертник не отдал, войну предотвратил – так что, получается, зря меня не пустили на тот свет-то. Может, и тебя не отпустили – ни орт, ни боги, – чтобы ты и дальше своих спасал.

Кул прерывисто вдохнул, выдохнул и сказал что-то непонятное. Арвуй-кугыза, кажется, тоже не понял.

Кул бережно сложил расшитую рубаху, положил ее на стопку и спросил:

– Арвуй-кугыза, ты не знаешь, где моя старая одежда?

4

– Вы же приносили жертвы, я знаю.

– Мы – нет, – сказал Озей с нажимом, не намереваясь вести беседу в таком направлении.

Но Кул не собирался отставать. Он запел, небрежно подбирая слова, странно соскальзывая голосом с некоторых звуков и на неправильный лад, усыпительный, а не просительный. Кул завел песню Горящего коня, которую все знали, но никто не пел после прощания с последним конем левого берега Юла.

– Хватит, – попросил Озей на второй строчке, но Кул не унимался.

Поэтому Озей остановился и сделал тишину. Кул заметил это, уже оторвавшись, оглянулся, что-то сказал, постоял, вернулся и показал, что всё, больше не поет. Озей пошел дальше, а тишину убрал, лишь когда они подошли к склону, на который опасно ступать вглухую. Лес здесь был диким, неухоженным, шумным и не позволяющим всерьез всмотреться и прислушаться. Он резко отличался от причесанного, уютного и понятного окружения яла. Это раздражало.

Кул заговорил, едва Озей настиг его:

– У вас даже неделя начинается с Кровавого дня. Дня принесения жертвы, значит. Без жертвы ни недели, значит, ни жизни, ни обета. Пока вы жертвы приносили, обет работал. Перестали приносить – боги обиделись. Вы думали, они не заметят, что вы удобрениями и силовыми листочками вместо жизней отделываетесь? Заметили, обиделись, померли. От голода. Вот и всё.

– Что – всё?

– Принесите жертву – и всё наладится. Они поедят, оживут. Урожаи вернутся, звери будут подчиняться, вода станет нормальной… Пить хочешь?

Озей махнул рукой. Он вернется к вечеру, а Кулу идти и идти.

Кул, после ночевки в лесу сменивший уныние на небывалую бойкость и болтливость, показал лицом, что зря Озей отказывается, глотнул из туеса и постарался не сморщиться. Получилось не очень. Значит, горечь, убираемая тройным отцеживанием сквозь молочную закваску, все равно возвращается через полдня. Плохо.

Надо ручей найти и попробовать – вдруг вдали от яла вода не старается быть неприятной человеку.

Озей втянул в себя воздух, но запаха близкой воды не почуял. Кул, неправильно истолковав движение Озеева носа, сплюнул и завел по новой:

– Причем курочкой или даже быком, если найдете, уже не отделаться. Нужно по всем правилам, да за все годы, которые задолжали: табун коней. А, нет коней, забыл я что-то. Тогда стадо овец. Не жалко же, да? Или человека отдать. А что, утес есть, повод есть. И опробовали…

Он резко замолчал. Явно самому поплохело от воспоминаний. Не я этот разговор начал, подумал Озей, и беспощадно подхватил:

– Ну вот тебе и жртва. Шестипалый этот – и на утес забрался, и сам себя убил, и кровью все залил, как в песнях.

Кул изумительно легко оживился:

– Не-не, это не считается. Надо, чтобы не сам себя и не добровольно, а чтобы боги страх почувствовали, сопротивление. Это же как жевать – приятней, чем протертую кашу сглатывать, боги же не младенцы и не старики.

– Значит, надо было тебе дать разбиться?

Кул пожал плечами.

– Вот ты… – Озей почти задохнулся от негодования и с трудом закончил: – Знал бы, что ты глуп такой…

– Не спас, если бы знал? – спросил Кул, кажется, с искренним любопытством. Даже остановился, чтобы выслушать ответ.

Озей тоже остановился.