Последнее время Идиатуллин Шамиль

Озей неловко брякнулся оземь, твердь выбила воздух из легких, он захрипел, пытаясь отползти куда получится от близкого, он знал, палаша, но мир перевернулся. И Юл прошел по берегу косой из воды и пара.

Холодный поток проволок Озея вверх по склону, он попробовал зацепиться, но пальцы мазнули по земельной речке и заставили кувыркнуться лишний раз, приложившись лбом о плотную кочку. В ушах зазвенело, вбитая в нос и горло вода резко ударила изнутри в переносицу и глаза, ладони проехались по веткам, Озей вцепился в них, мучительно закашлялся, задохнулся сильнее, из последних сил вытолкнул голову на очень теплый воздух, тут же ставший ледяным, с ревом выбросил из носоглотки бочку воды и жадно задышал.

Кругом бурлила вода, поверх Юла клокотал еще один Юл, неровный и бешеный, а там, где должен был находиться Заповедный остров, висел огромный шар, будто сплетенный из жгутов белого, совсем белого и ослепительно бесцветного огня.

Озей сразу ослеп и зажмурился, но жуткое полыхание легко продавливалось сквозь веки, а сквозь виски продавливался голос: «Видим молнию, тянемся к ней, осторожно берем, превращаем в огонь, окунаем в воду», и это был голос Юкия, и слова его, и строй речи такой, каким он был на занятиях, где боевые птены учились-учились, да так и не попробовали никогда обращение стихий.

Сейчас попробуем, подумал Озей – и больше не думал, а тянулся к белому шару молний, с давно забытой радостью чувствуя, что он не один, что вместе с ним к шару тянутся птены и крылы, которых еще немало, бережно, не мешая друг другу, подхватывают шар с разных сторон, нежно, не крича от боли и дрожи, растягивающей кожу скачущими костями, запускают обращение силы в огонь и мягким движением втискивают шар в дно Юла, к удивительно ровно срезанной верхушке упокоившегося там утеса.

Только после этого Озей закричал. Он успел услышать, как закричал кто-то неподалеку, – и белый шар беззвучно вскинулся над Юлом, с оглушительным ревом и шипением швырнув лезвие огня и раскаленного пара во все стороны.

Подпрыгнувшая земля уронила Кула. Он поводил наложенной на тетиву стрелой в разные строны, прислушиваясь, вскочил и пошел дальше, не обращая внимания на бушевавшие за спиной рокот, рев и вспышки, отщеплявшие от Кула длиннющую, почти до леса, тень. Мучительно хотелось вернуться или хотя бы повернуться и посмотреть, что там, помочь, спасти. Но Арвуй-кугыза попросил быть у леса – попросил так, что Кул не смог ни отказать, ни возразить, ни просто кивнуть на бойню, в которой гибли птены и выйти из которой живыми у птенов без Кула не было даже надежды. Арвуй-кугыза видел бойню куда лучше Кула, во всей жуткой и гнусной полноте. И при этом просил идти к лесу. Вот Кул и пошел. Сквозь ливень, озноб и куда труднее расталкиваемое напряжение и неудовольствие от неправильности всего, что делалось вокруг и что делал он сам.

– Что там грохочет? – спросил Эврай, сидевший на крыле у кустов напротив опушки.

Он смотрел на лес и на Кула даже не оглянулся, будто знал, что со спины может подойти только Кул. Может, и правда знал.

Кул пожал плечом, не заботясь о том, что Эврай не увидит, всмотрелся в лес и поёжился. Арвуй-кугыза послал его сюда не зря – но при этом непонятно зачем. Кул уже понял, что почему-то умеет многое, но в одиночку войско не победил бы даже бог войны, если бы у мары был такой бог.

У леса стояло войско. Не очень крупное по степным понятиям, которые Кул представлял себе по всплывавшим в памяти песням, не слишком тяжело вооруженное, к тому же пешее, – но настоящее. Полсотни человек, все с луками и саблями. А Кул один и без сабли. Да если и найдет саблю – дальше-то что? И в колчане два десятка стрел, не больше. Не хватит, даже если попросить степняков сомкнуться спинами по двое.

Никто не обещал ни легкой жизни, ни легкой смерти, напомнил себе Кул. Никто ничего не обещал. И уже не пообещает. Это печально, зато честно.

Вильхельм резко сел, вдохнул с сипением и долго мучительно кашлял, беззвучно стуча ладонями по горячей воде, уходившей из травы очень медленно. Наконец он сумел оглядеться – и пожалел, что жив и что видит.

Гроза наконец иссякла и открыла чистое черное небо и жирную луну. Луна ярко освещала мир, украшая его густыми длинными тенями. Тишина была оглушительной. Остро пахло свежестью и немного – мясным бульоном на водорослях.

Склон холма, на котором Вильхельма удержала странная скособоченная пластина, видимо, кусок колдовской скользилки, сорвавшей атаку, был чист. Всех снесло вниз, на прибрежную полосу, всё еще бурлящую мутной водой. Всех – нападавших и защищавшихся, почти победителей и почти побежденных, храбрецов и трусов, пылающих яростью атаки и полумертвых. Теперь они были мертвы, все, и валялись в воде недвижным топляком, не шевелясь и не пуская пузырей. Все его люди. Его флотилия и его армия. Знакомые и незнакомые, хорошие и плохие, старые и молодые, опытные бойцы и случайный сброд, отданные ему и другим мастерам в подчинение для того, чтобы обеспечить не процветание, не богатство, а выживание родины. Они победили, почти. Но колдуны в последний момент украли победу и убили всех.

Так бывает. Такова судьба военных. Не всегда получается побеждать. Но всегда надо наносить максимальный урон – чтобы проще было тому, кого родина пошлет доделывать не доделанное тобой.

Вильхельм встал, опираясь на палаш, который все норовил войти в размягченную землю и перебросить Вильхельма через себя, постоял, покачиваясь, и пошел искать врага, чтобы убить.

Слух к нему так и не вернулся, поэтому он не услышал ни хлюпания шагов, ни окрика.

Озей вздохнул и почти без замаха ударил Вильхельма палашом под ухо. Вильхельм повалился лицом в воду, подергался и замер. Озей сипло подышал и пошел дальше. Лицо у него было неподвижно. Шевелить обожженным лицом и даже моргать было больно и неприятно.

– Наши все ушли, кто остался жив, – сказал Юкий.

Арвуй-кугыза молча огладил ворот. Рубаха была неровно черной до пояса, но большая часть вышивки сохранилась. Многие нитки были оборваны или перекручены, некоторые обгорели, но узор читался и оставался узором.

Юкий обернулся к уцелевшим птенам и крылам. Их было трое – Лура, Якай и Пезик. Это из трех десятков. Я больше никогда не буду считать от десяти до одного, пообещал себе Юкий, посмотрел на бредущего издали Озея и спросил:

– Больше никто никого не слышит?

– Эврай у леса, сейчас к нему пойду, – ответил Лура.

– Нет, – отрезал Юкий.

– Там степняки.

– Степняки не напали, – напомнил Юкий. – Пусть приходят. Пусть делают что хотят. Пусть живут, если эта земля и эта вода примут их. Они нам не сделали…

Он помолчал и добавил:

– А из этих никто жить не должен. Пройдите и проверьте. Справитесь?

Млады молча кивнули. Юкий пояснил, хотя особой нужды в этом не было:

– Никто не должен знать, куда и как ушли мары. Никто не должен даже думать искать мары и убивать. Не должно остаться никого, кто до этого умеет додумываться.

– Улетайте, – сказал вдруг Арвуй-кугыза.

Крылы посмотрели на него, Пезик сплюнул под ноги и отвернулся.

Юкий поморщился и сказал:

– Да, улетайте. Мы сами справимся.

– А ты? – спросил Пезик, подчеркнуто не замечая Арвуй-кугызу, который, в свою очередь, подчеркнуто не замечал такого пренебрежения.

– Я следом, – заверил Юкий. – Крылья есть, зарядка есть, куда – знаю. Надо нашим сообщить, подготовить и… вообще.

Прав Арвуй-кугыза, подумал он, хватит с вас. А вы неправы, но объяснять это я не буду, не место и не время. Потом. Если будет это «потом».

Троица пошла к холму, на котором были сложены припасы для последней обороны и бегства. Так и не пригодились, надо же, удивился Юкий и тут же сообразил, что никто просто не успевал спастись. И не успел бы, кабы не чудо. Не цепочка чудес, которую он не размотал в сознании до сих пор. Успеет еще.

– Ты-то что? Тоже иди, – сказал он Озею, так и стоявшему перед ним.

– Я с тобой, – ответил Озей, будто отмахнулся. – Что с Арвуй-кугызой?

– Все в порядке, – сказал Юкий, убедившись, что сам Арвуй-кугыза не собирается ничего пояснять и просто обращать внимание на собеседников, а так и стоит, прислушиваясь к еле слышному шипению возвращающейся в Юл воды и время от времени бормоча что-то беззвучное.

– Ждал до последнего, а до последнего еще далеко, – все-таки пояснил Юкий и неловко усмехнулся. – Вот так нам повезло.

Вдали загудело, будто кто-то не очень умело изображал лосиный зов.

– Улетайте, быстро, – сказал Арвуй-кугыза и быстро пошел в сторону леса.

– Степняки, что ли? – спросил Озей.

Губы у него еле шевелились, лицо было неровно красным, будто ошпаренным, но запястье, с виду зажившее, он потер. Юкий не без усилий нагнал Арвуй-кугызу и напомнил:

– Они же ничего не сделали.

– Сейчас сделают, – сказал Арвуй-кугыза. – Пожалуйста, уводи крылов. От вас многое зависит – вы видели, вы воевали, вы знаете. Научите остальных. Они же как… птенцы там.

Юкий велел подошедшему Озею:

– Слышал? Так и есть. Улетай со всеми.

– А ты?

– Да что ж вы… – начал Юкий, замолчал и бросился за Арвуй-кугызой, который был уже еле виден.

Лосиный зов зазвучал во второй раз.

– Отец, – окликнул Юкий, нагнав Арвуй-кугызу.

– Как отец – прошу, поскорее, – пробормотал Арвуй-кугыза.

– Я до леса с тобой и сразу побегу, – пообещал Юкий.

Арвуй-кугыза неожиданно остановился, задрал голову, всхлипнул и сказал:

– За что мне это, а? Стоять, всё чувствовать, ничего не делать – и вот теперь, когда дождался, еще и от родных претерпевать непослушание, а для чего? Для того чтобы они умерли напрасно, и я умер напрасно, да еще трусом в памяти остался. За что?

Юкий отступил на шаг. Арвуй-кугыза посмотрел на него, благодарно кивнул и замер с приподнятым для шага коленом. Лосиный зов взревел и тут же оборвался, как срубленный.

– Уходи, – сказал Арвуй-кугыза, не глядя на Юкия, и махнул рукой. Рука загорелась.

Юкий, кажется, вскрикнул что-то непонятное ему самому.

Арвуй-кугыза быстро пошел на склон последнего холма, за которым начинался спуск к лесу, держа горящую руку перед собой, как факел.

Юкий зажмурися, развернулся и побежал к крылам.

Поэтому он не видел, как на вершине холма Арвуй-кугыза махнул второй рукой и как вместе с нею жутким всепоглощающим огнем вспыхнули все его волосы и ногти, накануне разбросанные им вокруг всего яла и особенно густо вдоль границы леса.

Махись, где ты, подумал Кул с тоской. Почему ты бросил меня? Я совсем один тут.

– С кого начнешь? – спросил Эврай.

– Лети-ка ты отсюда, пока дождя нет, – посоветовал Кул.

– Сам лети.

– У меня крыла нет.

– Бери, – предложил Эврай, хлопнув по крылу.

Кул хотел сказать что-нибудь злое, но сообразил, что Эврай по молодости может и не знать о том, что подкидыш обделен умениями, естественными для мары.

– Да если бы я… – начал Кул грустно и замолчал.

Кучник, стоявший в середине растянувшейся вдоль опушки цепи, вскинул короткую темную трубу, и от нее потек густой звериный вой.

– Сейчас нападать будут, – зло сказал Эврай. – Убей его.

– А без дудки они не знают, когда атаковать? – уточнил Кул. – Убью, и мы победили, всё?

Эврай злобно задумался.

– Все равно убей. Одним меньше будет.

– Сам убей.

– У меня лука нет.

– Бери, – предложил Кул и сунул ему лук и стрелу.

Эврай схватил лук, подцепил было тетиву оперенным хвостом, но благоразумно убрал стрелу на колени, прицелился вхолостую, щелкнул и ойкнул, тряся рукой.

Кул молча забрал у него лук, наложил стрелу и всмотрелся во вражеский строй.

– Что они стоят-то? Подудели и стоят.

– Может, они кому-то другому подудели.

– Кому? Нам?

– Другому отряду, который сзади идет.

– Ты видел другой отряд? – жестко спросил Кул.

– Нет, но может же быть.

– А, – сказал Кул, успокаиваясь.

– Вот тебе и а. Или шестипалым. Вдруг они заодно и предупреждают, что помощь идет.

– Это им, думаешь, помощь нужна? – сказал Кул тоскливо и, чтобы зря не всматриваться в сторону холма, всмотрелся в кучников и пробормотал: – Мне кажется, или старик на меня смотрит?

– Который?

– Вон, в середке, рядом с двумя здоровыми.

Эврай вскочил и жарко зашептал:

– Это колдун, главный у них, я видел!

И принялся рассказывать, как колдун сперва лежал, а потом пошел, точно повторяя те же движения, что как раз вот эти здоровые.

– Непохоже, чтобы у него спина больная была, – прищурился Кул. – И чего он на меня пялится? Еще шепчет чего-то.

Он вгляделся и тут же услышал шепот – даже не шепот, а спокойные неторопливые слова, непонятные или давно забытые, но удивительно знакомые, и почувствовал горький запах, такой же забытый, но знакомый.

Кул пошатнулся и опустился на колено.

– Ты чего? – испугался Эврай.

– Так целиться удобнее, – соврал Кул и сжал зубы, ведь кучник с дудкой затрубил снова, и вой лег на шепот так, что теперь забытые слова легли в голову ловко и плотно. И побежали по кругу.

– Кул, они сами целятся! – крикнул Эврай.

Кул распахнул веки, которые успел, оказывается сжать одновременно с челюстями, и увидел, что один из лучников выступил вперед и выставил в их сторону руку с луком. Стрелу на тетиву он, правда, не наложил, но медленно и торжественно извлекал ее из колчана, очень серьезно глядя прямо на Кула. И смотрел на Кула старик, уже не шепча, а говоря все громче и громче другие слова, которые переплетались с бегавшими по кругу внутри головы Кула, заставляя его немедленно сделать что-то важное, нужное и страшное.

Старик улыбнулся беззубым ртом и сказал:

– Уян.

Мир лопнул, осыпался и вырос вокруг новым, иным образом.

– Что? – спросил Эврай.

И Кул шевельнул кольцом лучника, которое раньше было на пальце Малого, а теперь сидело на пальце Кула, и его стрела коротко пропела и замолчала в груди серьезного лучника, и лучник упал, и Кул лишь тогда понял, что сказал «Я проснулся» на том же языке, на котором старик сказал «Проснись» и которого малец рядом не знал совершенно.

Они тут мало что знали по-настоящему нужного.

Кул забыл, как будет на местном языке «Все хорошо», но ему действительно стало хорошо, как, наверное, никогда. Все было четко, ясно и понятно. Чтобы скрыть смущение, он пустил стрелу в правого здоровяка рядом со стариком и тут же – в левого. Старик рухнул одновременно со здоровяками. Не врал малец, значит.

Малец опять спросил что-то. Кул засмеялся и сказал:

– Беги отсюда, быстро.

Малец опять не понял. Кул показал, что сейчас всадит стрелу мальцу в ногу, и подумал: а что мешает всадить? Но тут боевой курай запел в третий раз, отвлекая стрелу на себя. Стрела красиво вошла под курай, не повредив его, а старик сказал:

– Достаточно. Теперь бей чужих.

А я кого бью, чуть не возмутился Кул, но добивать смешно распростертого на сырой траве старика было неблагородно. Он повернулся к мальцу и предупредил:

– Убью сейчас.

И стал медленно натягивать тетиву.

Теперь малец понял, хотя смотрел не на тетиву, а Кулу в лицо. Он вскочил, подхватывая нелепо длинный и до смешного легкий щит, побежал к гребню холма, торопливо втискивая в дырки щита руки, как в рубаху, и взлетел. Это было куда забавней, и Кул вскинул лук, но его опередили: за спиной защелкало, над головой шорохнуло, малец вскрикнул и дернулся, выравнивая полет. Моя цель, подумал Кул со смесью злости и раздражения, гневно разворачиваясь к своим лучникам, и с некоторой оторопью обнаружил, что да, теперь они его лучники, даже те, кто лежит с его, Кула, стрелами в сердце, и что Кул для них свой, и что они бегут мимо него к вершине холма – и что под ногами у некоторых разгораются тонкие длинные искры.

Кула обдало далеким жаром, он обернулся к вершине холма и увидел два слепящих клубка огня, а под ними – человека в местной одежде. Человек выбежал на гребень, взмахнул горящими руками, и несколько стрел вспыхнули в черном небе, опадая почти невидимым пеплом, а за спиной Кула страшно закричали.

Кул повернул голову к лесу.

У половины его лучников пылали ноги, жарко, как сухой кустарник, и чем яростней лучник сбивал пламя, тем быстрее оно перекидывалось на руки, живот, голову – и прыгало на стоявшего рядом.

Кул снова повернул голову к человеку с горящими руками и понял, что пламя прыгает, повинуясь движениям горящих рук.

Мальца на крыле уже не было видно.

Так это он его спасал, подумал Кул снисходительно.

– Убей! – зашипел старик, так и лежавший в траве неловкой кучей тряпья, в которую небрежно воткнули лицо морщинистого человека.

Да, точно, спохватился Кул, вскидывая лук, и покачнулся, вхолостую дернув рукой над колчаном: там осталась всего одна стрела, которую он ухватил не сразу. Кул прицелился в человека с горящими руками, но чуть помедлил, всматриваясь в незнакомое круглое лицо над неумело почерненной рубахой. И человек посмотрел на него и широко улыбнулся – так широко, что высохшие от близкого огня губы лопнули и на неровно постриженный подбородок потекла кровь, тут же высыхая.

Ему же больно, понял Кул с ужасом. Ему страшно больно, уже давно. Он же горит заживо, уже кости высохли и раскололись черными щепками, а он терпит.

Человек что-то сказал с улыбкой и раскинул руки, чтобы Кулу было удобней целиться, и огонь тут же забрал его целиком, а сзади страшно заорали кучники, точно так же сожранные огнем с головой.

Кул выпустил стрелу. Она проскочила сквозь пылающего человека, как сквозь обыкновенный язык пламени.

– Успел, – прошептал Арвуй-кугыза, улыбнулся и добавил огню ярости.

И кольцо негасимого пламени с ревом разошлось от него во все стороны.

8

Народ рождается медленнее, чем человек, живет дольше, чем человек, а умереть может так же, весь и сразу, а может и по-другому, постепенно растворившись в другом народе. И даже не понимая, что уже умер. Иногда трудно отличить жизнь от смерти. А иногда и не надо стараться их отличать. Надо просто делать, что нужно твоему народу, – и быть рядом с твоим народом.

Айви села, помотала головой, встала и пошла, не стряхивая с себя землю и пепел. Земля опадала сама сухими пластами, а пепел осыпался красивыми волнами. Луй всполошенно вывернулся из-под земли, встряхнулся и бросился следом. Айви остановилась, поджидая. Надо было подбодрить его или хотя бы погладить, но сил не было. Луй сам огладил ей ноги боками и хвостом, прицельно глянул и взлетел на плечи, стараясь не слишком глубоко вонзать когти. Ничего из его стараний, конечно, не выходило. Глуп ты трусливый, подумала Айви и пошла к своим.

Рядом их не было, но где-то же они были – и направление Айви примерно представляла. Она не знала, какое расстояние отделяет ее от народа. Но любое расстояние – это всего лишь условный отрезок между двумя точками, которые могут соединиться.

«Соединиться, – подумала Айви. – Эврай бы от счастья помер, если бы услышал, что я это говорю, да еще про себя. Про себя-то как раз повода нет. Интересно, будет ли?»

– Будет, государь, – заверил айгучи. – Теперь уж точно будет. Мальчик узнал свою силу как часть нашей. Остальное – вопрос времени.

– Последнего? – осведомился элик.

– Теперь у нас есть надежда, что не совсем, – осторожно сказал айгучи. – Скоро узнаем. Спешить и давить тут опасно. Спрятанное сознание должно расправиться осторожно и плавно, не ударив ни по носителю, ни по окружающим и не сломавшись само. Нам повезло освободить его, это непросто всегда, а учитывая, что те, кто готовил мальчика, давно мертвы, а планы, ради которых его готовили, обратились в прах…

Он вздохнул и закончил:

– Я уверен, скоро он появится и, возможно, не один. Надо ждать и терпеть.

Терпеть огонь и смерть даже во сне больше не было сил. Озей рывком проснулся, попытался вскочить и забился, рыча. Сылвика торопливо сказала:

– Озей, это Сылвика, успокойся. Я тебя лечу, ты весь в мази, лежи смирно.

– Почему темно? – спросил Озей.

Он перестал метаться, но напрягся до хруста в плечах и животе, ожидая ответа.

– Веки обожжены, там тоже мазь, – объяснила Сылвика и, сообразив, добавила: – Глаза твои видят.

Озей, расслабившись, уронил голову на подстилку и поморщился. Начал все-таки чувствовать боль от резких движений. Он попросил пить, жадно опростал два туеса, задумался и спросил:

– Мы где?

– Где и собирались, возле Мятного склона. Последний сосновый бор перед слиянием с Камом.

– Сосновый? – спросил Озей с сомнением.

По обету сосновые боры считались общим владением людей и медведей, заселять их в одностороннем порядке не полагалось. Сылвика не стала напоминать, что обета больше нет. Озей и так должен был помнить.

Он помнил. Сглотнул и спросил:

– Воду сейчас пил – здешняя?

– Да. Хорошая.

– Значит, будем жить, – сказал Озей, сразу успокоившись.

– Куда деваться-то, – согласилась Сылвика и посмотрела на медленно протискивающееся между сосновых стволов солнце. К восходу, за стороной Лосей и Зайцев, земли между одмарами и кам-марами были свободными до самых марызярских гор.

Сылвика сунула туес с водой в руку Озею на случай, если тот снова захочет пить, – Озей понял, пробормотал невнятную благодарность и свел пальцы поплотнее, – и поспешила к задетым молнией: их надо было постоянно переворачивать и отпаивать.

Отпаивать крыло пришлось долго. Было оно сплошь в дырах и ранах, проще взять новое, тем более что это честно пыталось сдохнуть. Но предать крыло, которое спасло его столько раз, Эврай не мог. Сидел, поил, гладил и пытался не задохнуться растущим комом главного вопроса. Лишь убедившись, что дыры затянулись, а поверхность крыла разгладилась, Эврай осторожно положил его к остальным и бросился искать Юкия.

Он заглянул в лечебницу, едальню и детскую, прополз сквозь мужскую спальню, потоптался возле девичьей, прислушался к общей, сунулся в наскоро натянутую баню, пробежал через непродовольственный склад и там практически наткнулся на Юкия, растаскивавшего тюки с продовольствием и семенами так, чтобы они получше просохли. Тюки считались непромокаемыми, но придонное давление, молнии и стрелы, похоже, изменили их свойства.

Эврай, сдерживаясь из последних сил, помог с самыми тяжелыми тюками, подышал и зло спросил:

– А где Арвуй-кугыза?

Юкий мазнул бородой обугленный уголок ворота, попытался улыбнуться и провел ладонью по голове Эврая. Эврай увернулся и спросил еще злее:

– Это все-таки он был, да? В огне, да? Он сгорел, да? Из-за меня, да?

Последние слова Эврай выкрикивал сквозь слезы. Юкий взял его за плечи и сказал:

– Из-за себя он ушел. И для тебя, для меня, для всех нас.

– Почему? Мы что, важнее? Это кто так решил?

– Арвуй-кугыза и решил. А мы должны соглашаться.

– Не буду я с этим соглашаться, никогда! – заорал Эврай.

– Тогда и с твоими решениями никто соглашаться не будет. Ты этого хочешь?

– Не хочу! Я не хочу этого! И этого всего не хочу!

Эврай обвел рукой поляну, навесы и лежаки, утомленные лица, дымки костров, поверх которых на силовых стеблях, растянутых, будто обыкновенные пеньковые веревки, сохла одежда.

– Я не хочу этого всего! Я думал, Арвуй-кугыза трус, и он знал, что я так думаю, и с этим ушел, – а я не хочу!

Эврай заплакал, как ползун, и сел, уткнувшись в колени.

– Мы – мары, – напомнил Юкий, не очень понимая, кому больше, Эвраю или себе. – Хотим или нет, на Юле или Каме, ялом или последним человеком – мы мары. Ими и останемся.

Эврай глухо спросил, не поднимая головы:

– А кто победил?

Юкий тоскливо огляделся, будто запоздало следуя глазами за движением руки Эврая. Эврай поднял голову и повторил:

– Кто победил?

Юкий вздохнул. Эврай тихо уточнил:

– Они?

– Нет, – отрезал Юкий.

Эврай подумал и сказал:

– Ну, значит, мы.

Мы, повторила Кошше и осторожно, как учил Золач, погладила воздух над щекой мальчика. Мальчик спокойно засопел.

Только мы. И больше никто нам не нужен, подумала она.

Кошше всю ночь просидела рядом с мальчиком, слушая его дыхание и, всякий раз трижды примериваясь, распарывала клинком его рубаху на лоскуты, а затем раздваивала свои ремешки. К утру получился полный баулы, осталось только примерить.

Кошше не выставляла клинок напоказ, но и не стала прятать его, когда мимо пробрела ударившая ее местная девка с куницей. Кошше в эти дни били непозволительно часто и безнаказанно. Обычно-то она такого обращения не спускала – из соображений не столько гордости, сколько грядущей безопасности: ударивший раз захочет еще. Но местная девка не выглядела готовой ни ударить еще, ни защититься от удара. Вероятно, она даже не обратила бы на ответный удар внимания, как не обратила на Кошше, хотя явно заметила и Кошше, и клинок в ее кулаке, и спящего мальчика. Прошла, цепляя ногой ногу и каждый торчащий корень, при этом не выпуская из рук обвисшую куницу. Выпускать, впрочем, было бесполезно: куница вцепилась передними лапами в плечи девки, прильнув телом и мордой к груди и шее так, что почти не видно было странно обугленной вышивки на вороте. Силой не стряхнешь.

Куница-то на Кошше отреагировала – точнее, на мальчика: слабо пискнула и дернула хвостом. Мальчик улыбнулся во сне, и Кошше спрятала кулак под бедро.

Ладно, иди, подумала Кошше, провожая взглядом узкую спину девки под удары крови в забытую за ночь шишку на голове. Без меня найдется кому горло твое вскрыть. Хотя, скорее, этот зверь каждому покусившемуся на тебя все вскроет, откусит и кишками замотает.

Девка, не замедлив шага, вошла в воду по грудь и поплыла вверх по течению беззвучно и споро. Куница переползла ей на плечи, еле слышно зашипев, скользнула в воду и ловко двинулась рядом, держась у плеча.

Кошше не тронула девку не из-за зверя и не из жалости. Девка всю ночь занималась чем-то важным и страшным. Это с девкой был как-то связан и новый облик острова, по которому как будто прошли несколько табунов и пожаров, и смешанный с плотным туманом дым на том берегу, совершенно неподвижном и мертвом, и, получается, спокойный сон мальчика, вокруг которого сохранился единственный, кажется, на прибрежной части острова клок зеленой травы и кустов. Кошше убедилась в этом, когда металась по выжженному подлеску и между вывороченными с корнем деревьями, сажая горло воплями, пока не увидела, что мальчик спокойно спит.

Когда голова девки скрылась вдали и светлеющий туман накрыл реку покойным покрывалом, Кошше прилегла рядом с мальчиком и тихо запела почти забытую колыбельную на почти забытом языке.

Кошше никогда не пела эту колыбельную мальчику. Она пела ее другому мальчику, забытому навсегда. Возможно, этого мальчика и не было. Не было раньше и не осталось теперь. Теперь, когда все враги сгорели и исчезли, мир стал пустым, свободным от друзей, времени и, значит, необходимости куда-то бежать и торопиться. В этом мире были только Кошше и мальчик. Это был хороший мир, в котором хорошо было спать и хорошо просыпаться.

Кул проснулся и полежал еще немного, выжидая, но больше песен не было. Ни младенческих песен, ни детских томлений, ни глупых сомнений. Было небо. Широкое. Настоящее. Какого он давно не видел – чтобы всё, открытое и беспощадно внимательное.

Оно ждало его. И дождалось.

Он вобрал небо глазами, вдохнул его полной грудью, еще глубже, пока оно не растеклось по нему и не раздавило Кула, глупого отрока, раба, выросшего без мужской руки и женской ласки, раба от ногтей до мозга костей, от имени, означающего просто «Раб», до привычки показывать зубы не чтобы укусить, а чтобы хозяева увидели, как он рад быть рабом. Глупый раб умер, лопнул, растекся и испарился под холодным и пристальным утренним солнцем, и небо вобрало этот пар, сделало его своей частью, позволив увидеть мир таким, каков он на самом деле, – крохотным, понятным и способным меняться под правильным воздействием.

На границе неба и земли с противоположных сторон набухали и разрастались темные полоски.

Не надо было всматриваться в дневную сторону, чтобы различить значки и знамена десяти главных йортов куманской конницы, въезжающей на эту землю впервые за тысячу лет.

Не надо было всматриваться в ночную сторону, чтобы различить знамена и вымпелы дюжины городов и земель на мачтах первых настоящих боевых кораблей союза, впервые за тысячелетия входящих в водную часть Великого пути, которую теперь можно было не делить на Сак, Юл и Рав, а называть единым истинным названием Итиль.

И совсем не надо было всматриваться в копошение в сосновом бору на восходной стороне. Не было ни знамен, ни вымпелов у народа, отказавшегося от собственной земли. Народ без достоинства не заслуживает внимания.