#Город за изгородью Фрей Эли
– Что, Ханна? – спрашивает папа. – Ты помыла руки после улицы?
– Да. Три раза. Мам… Пап… Я хотела поговорить с вами.
– И о чем же? – Папа делает громкость тише, собираясь послушать, что я скажу, но все еще смотрит в телевизор, а не на меня.
Я протягиваю им конверт. Родители вскакивают с мест.
– О боже, Ханна! Это письмо из колледжа! И ты молчишь? И даже не открыла? Они прислали бумажный ответ и даже не выслали письмо по электронной почте! Когда оно пришло? Ну-ка открывай!
Они окружили меня и с нетерпением смотрят, как я открываю конверт. На самом деле письмо по электронной почте пришло месяц назад… Но я быстро удалила его из почты, чтобы родители не увидели, – тогда я еще была не готова сообщить им новость.
Трясущимися руками я открываю конверт. Читаю строчки…
– Это приглашение, – шепчу я. – Меня приняли.
– Ура! – Мама с папой подпрыгивают и начинают скакать по комнате. Ох, лучше бы ответ был отрицательный… Тогда мои следующие слова причинили бы родителям не такую сильную боль.
– Меня приняли, но я никуда не еду, – говорю я очень тихо, надеясь, что меня никто не услышит.
– Конечно же едешь! О чем это ты? – Мама с удивлением смотрит на меня. Они с отцом перестают прыгать.
– Не еду, – говорю я. – Я останусь здесь. Закончу местную школу. Параллельно хочу пойти работать. Я уже звонила в булочную Финке, там готовы меня взять младшим пекарем. У них хорошие условия.
Мама от неожиданности плюхается на диван.
– Дочь, о чем ты говоришь? Какой пекарь? Ты едешь в Германию учиться! – Папа слегка повышает голос.
– Я. Не еду. В Германию. Учиться. Я. Остаюсь. Здесь.
– Но… Ты же так хотела уехать! Учеба – это твое решение… – растерянно говорит мама.
– Нет. – Я качаю головой. – Это ваше решение. Вы все решили за меня, спланировали на долгие годы всю мою жизнь. Простите, что не сказала вам раньше, я боялась… Но я решила построить свою жизнь по-другому, мам, пап. Я хочу остаться здесь.
– Что тебя так держит здесь, в этой глуши? Здесь у тебя даже толком нет друзей…
– Здесь у меня есть любовь. – Я приступаю к самой сложной части своего рассказа. – Мам, пап. Я люблю одного молодого человека. Он живет здесь. И я хочу остаться с ним.
Мама с папой переглядываются. Я замечаю легкое подобие улыбки на их губах.
– Ханна, присядь. – Мама сажает меня на диван, берет мою руку в свои, гладит по ладони. – Этот юноша, откуда он? Тоже из Германии? Или он англичанин? А может, француз? Он же тоже не навсегда останется здесь – придет время, и он уедет в свою страну учиться. И ты здесь останешься одна и будешь жалеть о том, что не уехала…
Я набираю в грудь побольше воздуха.
– Он никуда не уедет. Он из Чертоги.
– Откуда?! – Мама резко отталкивает мою руку.
– Он – с той стороны? – Голос папы меняется, становится холодным и отстраненным.
– Да. Он из тех людей, которых вы обычно зовете Schund, – отвечаю я лишенным эмоций голосом так, будто выношу приговор.
– Нет, этого не может быть, – папа нервно ходит по комнате. – Это просто немыслимо!
– Ханна, ты же шутишь, правда? Ведь это же неправда? – Мама смотрит на меня с надеждой.
Я лишь мотаю головой.
– Это правда. Я люблю его. Я люблю Кита, – с каждым произнесенным словом я чувствую, как становлюсь смелее. – Он не такой, как вы считаете. Он добрый, очень хороший, и я хочу быть с ним.
Мама закрывает рот ладонью и всхлипывает.
– Нет, это просто глупости. Как моя разумная дочь могла опуститься до такого уровня? – Я слышу нотки обиды в голосе папы. Знаю, что подвела своих родителей. – Как ты вообще могла связаться с парнем из Чертоги? Где вы умудрились познакомиться? За что мы платим охране?
– Мам, пап. Этот мальчик из моего детства. Мы дружим с ранних лет, познакомились в наш первый приезд сюда. Он очень добрый ко мне. Его зовут Кит. И он… Он болен. Чтобы вылечить его, нужны деньги, которых у него нет. Его отец и старший брат погибли при взрыве. У него остались только мать, лучший друг и я – из тех, кто может помочь. Я не полечу учиться в Германию. Я останусь здесь и буду работать. Я соглашусь на предложение Финке. Буду работать в их булочной, чтобы понемногу копить на лечение Кита. Хочу, чтобы он был здоров.
– Карл! Карл! Воды! Воздух… Кружится голова…
Мама опускается на диван.
– Катарина! Катарина! – Папа в один прыжок оказывается у дивана.
Уже через минуту я машу на маму полотенцем, папа садится на диван и подносит к ее носу сильно пахнущую ватку.
– Смотри, что ты наделала! – строго говорит папа. – Довела свою мать до инфаркта!
Маме становится лучше. Она минуту смотрит то на меня, то на папу непонимающим взглядом. Папа протягивает ей стакан с водой.
Я стыдливо опускаю глаза.
– Простите, я не хотела.
На некоторое время в комнате воцаряется неуютная тишина, родители обдумывают ситуацию.
– Значит, так. – Папа хлопает себя ладонями по ногам и встает с дивана. – Ханна, история твоя, конечно, очень трогательная и слезливая, но на наше решение она никак не влияет. Ты отправишься в Германию, хочешь ты того или нет. Твое поведение сейчас недостойно взрослой образованной девушки, и ты очень меня разочаровываешь.
Папа смотрит на меня так, будто я предала его.
Слезы обиды вырываются на свободу.
– Нет! Мы любим друг друга, как вы не понимаете?! Я никуда не уеду!
– Где моя разумная дочь? Кто ее подменил? – Голос папы становится строже. – Я думал, ты разумный взрослый человек, Ханна, не подводи меня. Выбрось из головы свои девчачьи глупости.
– Я не поеду в Германию! – плачу я. – Вы меня не заставите!
– Уедешь! Я приклею тебя скотчем к чемодану и отправлю самолетом в Германию в багажном отделении! – Голос папы гремит.
– Ах так? Тогда купите больше скотча! Другим способом вам не удастся увезти меня отсюда! – В сердцах выкрикиваю я, разворачиваюсь и выбегаю из гостиной.
На пороге я останавливаюсь и говорю уже тише и спокойней:
– Но даже если вы это сделаете, я найду способ вернуться обратно. Мам, пап… Как вы не понимаете? Человек, которого я люблю, очень болен. Он может умереть. О какой учебе сейчас может идти речь? На его лечение нужны большие деньги. У меня появилась цель в жизни – спасти Кита. Я достану эти чертовы деньги любой ценой.
Я выхожу из гостиной, и последнее, что я слышу за спиной, это дрожащий жалобный голос мамы и испуганный голос папы:
– Воды, Карл…
– Катарина!..
Валюсь на кровать и понимаю, что вся горю от злости и стыда.
В голове вертятся стыдливые мысли о том, что нехорошо так общаться со своими родителями. Никогда в жизни я не сказала им ни одного резкого слова… Я испытываю острое чувство вины… Но потом вспоминаю папин грубый голос – то, что он говорил о Ките, – и горячие слезы обиды и злости рвутся наружу. Они говорят о Ките так, как будто он не человек, а грязное животное. Нет, не животное, это сравнение неправильное. Паразит. Или грязь или мусор. Schund.
Почему? Почему они не понимают?
После взрыва вражда чертожцев и экспатов постепенно стихает. Но сколько должно пройти времени, прежде чем жители «Голубых Холмов» поймут, что те, кто живет по ту сторону забора – такие же люди, как и мы?
Ох, Кит… Боюсь, я еще не увижу тебя долго…
Меня посадили под домашний арест. Никаких прогулок – только в сад, под строгим контролем родителей.
Мне все равно на арест – я даже не выхожу из комнаты. Не разговариваю с родителями, почти не ем. И они со мной тоже не разговаривают. И даже особо не обсуждают ситуацию между собой. Делают вид, что ничего не произошло. Я задаюсь вопросом: но о чем-то же они думают? Пытаются как-то решить этот вопрос? Или считают, что мое «помутнение» пройдет и вскоре я, как прежде, стану примерной и послушной девочкой? Этому не бывать.
Такая холодная война продолжается до приезда тети Паулы.
Я никогда не любила тетю Паулу – не любила ее огромный зад, ее прическу, уложенную в башню. Ее пустая болтовня раздражала. Я стискивала зубы от злости каждый раз, когда она звала меня милочкой, – мне кажется, она периодически забывает, как меня зовут.
Звонок в дверь. Родителей как будто подменяют – на мрачные лица они налепляют фальшивые улыбки.
Тетя вваливается с огромным чемоданом в одной руке, с веером – в другой.
– Ох, какая жара на улице! – говорит она вместо приветствия. – Карл! Как ты потолстел! Катарина! А ты стала еще худее – грудь совсем сдулась, одни ребра! Отнеси мой чемодан, Карл! Катарина – полотенце или салфетки! А ты, милочка, принеси тетке воды… Куда делись твои прекрасные косы? Ох, бедняжка, совсем поредели волосики… Витаминов не хватает.
Мы с родителями с тоской переглядываемся и идем каждый выполнять свое указание. На удивление, именно приезд тети Паулы снова немного сблизит нашу семью. Враг моего врага – мой друг. А то, что тетя Паула – враждебный элемент, было доказано еще на пороге.
Вечером я сижу в своей комнате, прислонившись к полуоткрытой двери, и подслушиваю разговор мамы и тети в гостиной. Они пьют чай – я слышу, как они размешивают сахар, как звенит фарфоровая посуда. Они говорят обо мне…
– Катарина, что сейчас происходит в вашей семье? Давай рассказывай! Я же вижу, что что-то не так. Что-то не так с Ханной. Эта милочка опять что-то учудила?
– Ох, Паула… Здесь все так сложно. Недавно она нам заявила: мама, папа, я не поеду учиться, останусь здесь. Потому что влюблена. Влюблена – да в кого! В местного парня, да какого! В парня из нищей семьи, который живет по ту сторону забора. В шахтера! Ты представляешь, наша Ханна – и русский шахтер? Я вот не представляю. Уму непостижимо, как она с ним познакомилась! Повсюду стоят заборы – чтобы отгораживать нас от них. Нет, как-то нашла способ познакомиться и влюбиться. И, как оказалось, все это тянется уже давно. Несколько лет назад эти мелкие оборванцы лазали к нам в Холмы через забор… Гуляли на наших площадках, сидели на качелях, трогали и ломали вокруг все. А тут новость… Ханна влюбилась в одного из них! Даже думать не хочу о том, что они могли целоваться или и того хуже.
– Ах, юность, юность… Прекрасная юношеская влюбленность, разве это не чудесно? – Видно, что тетя Паула издевается над мамой. Как только она выйдет за порог, то сразу будет обзванивать всех знакомых и распускать свежую сплетню. Дочь семьи Беккер влюбилась в российского шахтера.
– Ты издеваешься? Я могу смириться с любым ее выбором: пускай она выберет любого парня с Холмов – англичанина, немца – неважно. Я скрепя сердце одобрю эту связь, даже если он будет старше ее на пять лет. Но нищий русский парень без образования… Шахтер… Это уже переходит все границы!
– Как же вы это допустили? Неужели не присматривали за ней?
– Тут все очень сложно… Да и Ханна – сложный ребенок. У нас свои методы воспитания – мы даем своей дочери полную самостоятельность. Гуляет, где хочет, делает, что хочет. А она взамен ведет себя хорошо, с ней почти никогда не бывает проблем – домой приходит вовремя, учится прилежно, всегда охотно по дому помогает, никогда не капризничает. И вот к чему привела эта самостоятельность!
– Избаловали вы ее, Катарина! Лупить ее нужно!
– Нет, мы никогда ее не били и не будем. Считаем это плохим методом воспитания. Да и в случае с Ханной это не решит проблему. Она действительно очень сложный ребенок, к ней нужен свой подход. Помню, как года в четыре она стала выбирать сама себе одежду – и своими маленькими пальчиками потихоньку рвать на себе ту, которая ей не нравится. Распускала нелюбимые кофты, шапки, оборки на платьях. Она знала, что я увижу это. Знала, что не буду ругаться. И продолжала делать, выражая протест. И так проявлялось во всем, что ей не нравилось. Один раз я все же сильно наругала ее, по другому поводу – когда она в автобусе встала на сиденье и стала высовываться в окно. Ей тогда было шесть. Я сделала замечание два раза, на третий – повысила голос и силой спустила ее вниз, под взглядами других пассажиров. Она обиделась, потому что мой поступок был как поступок взрослого с ребенком. А она привыкла, что с ней общаются как со взрослой. Получается, я опозорила ее перед людьми, этого она простить мне не смогла. Ее обида была очень долгой… Когда ей было семь, мы переехали из Франкфурта в пригород, новое место ей не понравилось. Она села на электричку и уехала обратно. Мы подняли на уши всех соседей и полицию. И позвонили новые жильцы из нашей старой квартиры – Ханна приехала туда. Представляешь? Маленький ребенок сумел обманом купить билет на электричку, перехитрить контролера… А потом – добраться до старого дома. Следующий запоминающийся случай произошел, когда ей исполнилось двенадцать. В их школе ввели форму – уродливые юбки до колен. И волосы сказали забирать в закрытые прически. Ханна не могла терпеть таких ограничений, подговорила девочек из школы – все они обрезали юбки как можно короче, выкрасили волосы в яркие цвета, распустили их и взлохматили. И в таком виде – в мини-юбках и с лохматыми яркими прическами – пришли на уроки. Был скандал… Все были в шоке, когда узнали, что зачинщицей была Ханна – милая тихая девочка, которая всегда училась на пятерки. С виду она образцовый ребенок. Никогда не гуляла допоздна, не устраивала сцены в магазинах, не требовала купить ей что-то… Она никогда не была похожа на других детей, которых я привыкла видеть вокруг – шумных, крикливых, плачущих, пытающихся настоять на своем. Она всегда была тихой, покорно принимала тот распорядок вещей, который принят в нашей семье. Такое ощущение, что ей просто все равно, как и что идет в ее жизни. Но иногда, если ей что-то не нравится… Она перевернет все вокруг вверх дном, но добьется желаемого. Если ее что-то не устраивает – переубедить ее невозможно. Она добьется своего. Ни поркой, ни руганью дело не поможет. Хотя мы с отцом никогда не прибегали к таким методам. И мы приняли ее желание. Можно сказать, у нас ультиматум – она все время играет послушного ребенка, но изредка, когда ей действительно нужно что-то – мы уступаем. Мы уступаем ей всегда еще и потому, что чувствуем себя виноватыми: вся наша жизнь – это сплошные переезды. Для ребенка это очень тяжело: каждый раз приспосабливаться к новой жизни, прощаться со старыми друзьями, заводить новых.
После случая с ее побегом на старую квартиру мы испугались. Ей исполнялось семь, на носу был переезд в Россию. И я думала: что сделает Ханна, если ей там не понравится? Поймает медведя и ускачет на нем обратно во Франкфурт? Она способна и на такое. Но ей тут понравилось. Кроме скандала с семьей Оттль, Ханна ничего не учудила. С девочками не общалась, но выбрала себе в друзья мальчишек семьи Финке. Мы выдохнули от облегчения…
Потом – переезд обратно… После истории с юбками мы с Карлом испугались. Думали – наступает переходный возраст и дальше будет еще хуже. Приехав в Россию во второй раз, она, на удивление, стала спокойной. И за несколько лет не произошло ничего… Хотя мы опасались, что Ханна как бомба замедленного действия. Все время ждали какого-то взрыва… И вот он, оказывается, наступил. Что нам делать? Я не представляю. Она заявляет, что этот ее мальчишка тяжело болен, и она хочет пойти работать в местную булочную, а все деньги копить на его лечение. В нашей семье творится черт знает что… Одно я знаю точно – отсюда она не уедет. Если она упрямится – будет так, как она хочет. Мы не сможем ничего изменить. Ее слова показали всю ее решимость. Она не поедет учиться. Если мы отправим ее силой – сбежит. Я знаю свою дочь. Нам не уступить. Мы можем только поставить ультиматум – убедившись, что с ее парнем все хорошо, она может уехать обратно и продолжить учебу… Похоже, в этом кроется решение проблемы.
– Ох, как же тяжело с подростками… Я бы посоветовала вам познакомить ее с ремнем – ремень прекрасно выбивает всю дурь из головы. Но раз для вас это не выход… Тогда, может, сами познакомитесь с этим молодым человеком? Увидите сами, какой он. Позовите его на чай.
– Позвать… Сюда? На чай? Русского парня из шахтерского поселка? – В голосе мамы слышатся удивление и задумчивость.
– В таком случае я больше не представляю, какой дать вам совет, Катарина… Если вы против ремня, если, как вы утверждаете, переубедить ее невозможно – тогда примите ее выбор. Познакомьтесь с юношей.
Я сижу под дверью, размышляю над словами тети Паулы. Правда ли она на моей стороне? Или хочет использовать эту ситуацию для каких-то своих гадких целей? Склоняюсь ко второму варианту.
Через несколько дней тетя уезжает – и в подарок я кладу ей под подкладку чемодана дохлую крысу, которую нашла у мусорного бака. Хихикаю – у меня был хороший учитель!
Но, в целом, разговор с тетей сыграл мне на руку – мама что-то задумала… И мне кажется, то, что она решит, будет в мою пользу.
Глава 9. Ханна
После отъезда тети Паулы мама и папа направляются в мою комнату.
Я лежу на кровати.
Когда они заходят, отворачиваюсь к стене. Я знаю, что сейчас они выдадут мне какое-то решение.
– Ханна… – говорит мама. – Мы тут подумали… Мы хотим, чтобы ты позвала своего… Кита… К нам на чай.
Что? Я не ослышалась? Мама и правда решила послушать тетю Паулу?
– Мы до сих пор не одобряем этот выбор, – строго говорит папа. – И все еще настаиваем на том, чтобы ты уехала и продолжила обучение. Но мы, несмотря на это, хотим познакомиться с этим мальчиком.
– На какой день его звать? – Я радостно вскакиваю с кровати и улыбаюсь во весь рот. – На завтра? На выходные? А можно, я пойду и сообщу ему об этом сейчас?
– На какой день позвать… Наверно, можно на завтра, – неуверенно говорит мама. – Сообщи ему, когда хочешь. Эй, постой! Ты что, хочешь идти на ту сторону забора? Может, лучше, чтобы отец тебя проводил?
– Да нет, это лишнее! Там теперь неопасно находиться. – Нацепив кеды, я выскакиваю за дверь.
Я нахожу Кита на общем балконе, он один за другим раздает удары груше. Звуки от ударов и скрежета цепи такие сильные, что я еле слышу свой голос.
– Кит! Кит-Wal! – кричу я, но он не слышит меня. Я не хочу подходить к нему, боюсь попасть под руку – Кит сейчас разгоряченный. И только когда я едва не сорвала голос, он наконец оборачивается ко мне.
– Мои родители хотят познакомиться с тобой и зовут тебя в гости! – Я кидаюсь ему на шею.
Он недоверчиво спрашивает:
– Ты в этом уверена? Они точно этого хотят, ничего не перепутала? Может, они хотели отвести меня в полицию? Ты не перепутала слова «полиция» и «гости», когда разговаривала с ними?
– Нет, ничего я не перепутала! – говорю я сердито, отстраняясь от него. Кит растерянно чешет затылок.
– Но ваш образцовый дом может пострадать. Как же коллекция лягушек на стеллаже? Я могу их украсть. Прямо со стеллажом. А как же желтые занавески? Я могу в них высморкаться. И поджечь оконные рамы. А что я могу сделать прямо на большой пушистый ковер, ух…
– Кит, прекрати! – Я перебиваю его. – В глубине души они понимающие люди! Я считаю, что они все поняли и хотят пойти навстречу и разрешить нам встречаться, но для этого им нужно познакомиться с тобой.
– Ханна, – говорит Кит с тоской в голосе и осторожно берет мои ладони в свои, – скажи, кто я? Кого ты видишь перед собой?
– О чем ты? – не понимаю я. – Ты – мой Кит-Wal, и перед собой я вижу моего самого любимого и дорогого мне человека.
Он грустно улыбается и прижимает мою руку к губам.
– Когда я смотрю в зеркало, я вижу лицо мертвеца, который при жизни был грабителем и убийцей. Именно это прочитают на моем лице твои родители. Пойти к вам домой – очень плохая идея. Ты сама знаешь, что в глазах твоих родителей я не самая подходящая тебе пара.
– Так постарайся ей быть! – Я улыбаюсь. – Я открою тебе секрет. В глазах родителей любой, кто нацелен стать парнем их дочери – маньяк, убийца, грабитель и террорист. Ты не один такой. Но можно пойти на хитрость и попытаться им понравиться.
– Я им не понравлюсь. Нет. Это плохая идея.
– Какой же ты упрямый! Сделай это ради меня! – прошу я.
Кит лишь тяжело вздыхает.
Вечером мы с мамой убираемся в доме. Я вижу, что она старается для завтрашнего чаепития, больше не называет Кита «этим мальчишкой» и «Schund». Теперь она называет его гостем – и мне это приятно. Мне приятно, что ей не все равно на то, какое впечатление наш дом произведет на Кита.
И вот наступает завтрашний день и долгожданные семь часов вечера.
Динь-дон…
– Я открою! – кричу я родителям.
Распахиваю дверь. И ахаю от удивления!
На Ките красивая рубашка. Уверена, что он позаимствовал ее у Архипа. Она ему безумно идет! Черные волосы, обычно торчащие в разные стороны, сейчас тщательно уложены и расчесаны (и уж тут тоже постарался Архип). У него в руках две корзинки цветов.
Одну он протягивает маме, вторую – мне. Я с восторгом рассматриваю содержимое корзинки: украшенные искусственной зеленью маленькие горшочки, в которых из луковиц растут розовые и голубые цветы гиацинтов. К цветам прикреплены маленькие блестящие бабочки. Где он нашел такие чудесные композиции цветов? Не представляю.
– Guten Abend. Ich heie Keight. Es ist schn Sie kennenzulernen![10] – говорит Кит и протягивает руку моему папе.
– Sehr angenehm. Ich heie Karl[11], – растерянно говорит папа.
– Рада знакомству с тобой, Кит, – говорит мама по-русски. – Меня зовут Катарина. Проходи.
Я вижу, что мама с папой ошарашены не меньше меня. Кит держится блестяще! Мы дружим с ним уже давно, и эта дружба не только помогла мне выучить русский, но и ему – немецкий. Думаю, вчера они с Архипом весь вечер зубрили стандартные немецкие выражения, чтобы сегодня Кит не ударил в грязь лицом.
Мы садимся за накрытый стол. Я режу Flammkuchen[12] с беконом и сыром, раскладываю по тарелкам. Мама и папа наблюдают, как Кит изящно режет свой кусок ножом и вилкой.
– Скажи ему, Катарина, пусть расскажет о себе! – Папа нетерпеливо ерзает на стуле.
– Дай мальчику поесть, Карл! Он наверняка много дней не ел! Смотри, какой он худой! Ханна, когда наш гость будет уходить, надо обязательно завернуть ему с собой!
Я разливаю всем лимонад и хихикаю.
– Он не голодает, мам. Он просто такой худой от природы.
Я поворачиваюсь к Киту и говорю по-русски:– Мама думает, ты такой худой, потому что вы там в Чертоге голодаете.
– Скажи ей, что я сыт: на прошлой неделе съел целую тарелку супа.
Мама в ужасе откладывает вилку – Кит забыл, что она тоже знает русский.
Я смеюсь.
– Он шутит, мам! Они нормально там едят! Как мы. Здесь у нас все, что касается Чертоги, сильно преувеличивают и приукрашивают.
– Катарина! Катарина! Про что вы говорите? Переведи мне!
– Не мешай, Карл! Дай нам поесть спокойно.
После того как мы немного перекусили, папа продолжает мучать маму.
– Катарина! Спроси его, ну спроси…
– Ну хорошо… Кит, расскажи нам, пожалуйста, о себе. Сколько тебе лет? Учишься или работаешь? А какая у тебя семья?
Кит откладывает вилку в сторону и начинает свою историю: рассказывает о том, как учился в школе, о своей семье – о брате и отце, которых он потерял, о своей матери. Он рассказывает о своем доме, о порядках и обычаях, существующих в Чертоге, о работе на шахтах, своих надеждах и мечтах, о знакомстве со мной. И… О своей болезни.
Мама слушает со слезами на глазах – видно, что ей очень жалко Кита. Я вижу, что он ей понравился.
– Катарина! – восклицает папа. – Что он сказал?
– Подожди, Карл!
Про болезнь мама расспрашивает особенно подробно. А потом все пересказывает папе. Он слушает внимательно, иногда хмурится.
Когда подходит время для десерта, допрос окончен, обстановка в комнате не напряженная. Кит рассказывает о смешных случаях, происходивших с кем-то из его семьи, о своих домашних питомцах. А родители рассказывают про мое детство, показывают Киту альбом с моими детскими фотографиями. Я смотрю на эту семейную идиллию и с трудом сдерживаю слезы радости – все идет так, как я могла видеть только в своих мечтах…
– Vielen Dank fr den schnen Abend![13] – говорит Кит после ужина, прощаясь.
– Kommen Sie bitte bald mal wieder![14] – отвечает папа, пожимая ему руку.
– Я выйду на пару минут! Мы поболтаем у дома! – говорю я родителям и выхожу с Китом.
– Уф! Как все прошло? – спрашивает Кит, вытирая ладонью лоб. – Я весь вспотел!
– Ты просто молодец! Уверена, что ты им понравился! – Я обнимаю Кита.
– Я очень старался! Архип учил меня этикету за столом. Заставлял есть за столом с двумя книгами, зажатыми под мышкой. За каждую оброненную книгу штраф – щелбан по затылку и десять «кенненцюлярненов[15]» вслух. У меня теперь шишка на затылке, а язык будто распух, теперь с трудом выговариваю слова и думаю, что до конца жизни ничего больше, кроме «Эс ист шюн си кенненцюлярнен», сказать не смогу.
Я смеюсь и целую его в губы, треплю затылок.
– Ты хороший ученик. Вел себя за столом так, будто всю жизнь ел только в ресторанах.
– Что теперь? Какова была цель этого мероприятия? Что они решат?
Я кладу Киту голову на плечо.
– Я надеюсь, что они разрешат мне остаться, а нам – быть вместе. Я хочу этого больше всего на свете.
* * *
После ухода Кита мама убирает со стола, папа ставит остатки еды в холодильник, а я загружаю посудомойку.
– Ханна, мы с мамой хотели бы поговорить с тобой о Ките, – начинает папа. – Мы считаем, что он неплохой парень…
– И нам очень-очень жаль его и его семью, – добавляет мама, – но…
– Но? – настораживаюсь я.
– Но мы не хотим, чтобы из-за него ты рушила свою жизнь, – подытоживает папа.
– Я не разрушу свою жизнь тем, что останусь с ним! – повышаю я голос.
– Дочь, дослушай до конца, – строго говорит папа. – У нас с мамой к тебе предложение. Мы согласны дать кое-какую сумму его семье, чтобы оплатить его лечение частично или полностью, но…
– Но? – Мой пульс учащается, сердце стучит как бешеное.
– Ты уедешь в Германию в начале этой осени, отправишься в Studienkolleg в Берлине, успеешь как раз к осеннему семестру. Проучишься там два года, будешь получать самые высокие баллы, затем – поступишь в Берлинский университет имени Гумбольдта. Еще три года – окончишь и его. Потом делай, что хочешь. Хочешь, возвращайся сюда, к своему Киту, устраивайся работать в булочную, хочешь, оставайся в Берлине и строй карьеру. Осенью заканчивается мой очередной контракт в этой стране, мы с мамой тоже уезжаем обратно в Германию. Еще из условий – не приезжать сюда вообще в течение этого срока. Оплата лечения Кита в обмен на послушное пятилетнее обучение. Что скажешь?
Я споласкиваю чашки и уже целую минуту вожу губкой по кругу. Я низко опускаю голову и прикусываю губу, чтобы никто не видел, что на глазах – слезы, а губы трясутся от сдерживаемых рыданий.
Они играют со мной! Играют! Так нечестно! Они знают прекрасно, как я поступлю, – но представляют все это так, как будто это лично мой выбор.
Что мне делать?
Пять лет я не увижу Кита – только одна мысль об этом душит меня.
Но он будет здоров! Родители оплатят его лечение! Это новость удивляет меня – деньги, которые нужны на операцию, немаленькие не только для жителей Чертоги, но и для моей семьи – столько стоит машина среднего класса. А родители как раз копят на автомобиль… Они очень прижимистые, и подобная благотворительность совсем не в их стиле. Отдать все накопления на автомобиль ради спасения какого-то бродячего Schund? Это не в традициях нашей семьи.
Пять лет… И я снова вернусь сюда. Кит будет здоров. И мы будем счастливы… Пять лет. Жди меня, Кит-Wal.
– Я согласна, – тихо говорю я.
* * *
Проходит пять месяцев. За это время мои дотошные родители достали всех – меня, Кита, его маму, врачей в больнице в Городе, изучили все об аневризмах и об операциях по их удалению. Сидят за компьютером все вечера и читают научные статьи. Это занятие настолько их увлекло, что мне кажется, они бы с удовольствием сами поиграли бы в нейрохирургов, если дать им в руки скальпель. Они переводят на карту мамы Кита деньги, которые целиком покроют расходы на операцию. Вот только операцию пока все еще делать рановато – аневризмы не достигают семи миллиметров…
Кит со смехом рассказывал, как мои родители заглянули к нему в гости, чтобы познакомиться с мамой. Как они с мамой драили полы перед приходом таких важных гостей и чуть ли не красили стены в подъезде, а Архип перед приемом искал в доме посуду без сколов и все утро скреб чашки от налета.
Я забрала документы из школы, и мы с Китом проводим вместе чудесное лето. Последнее на будущие пять лет – как ни горько это осознавать.
Это лето особенное еще и потому, что нам теперь не надо скрываться от родителей, наоборот, мои родители, как никогда, любезны и добры к Киту.
Обычно мы встречаемся у граничного забора. Я всегда прихожу чуть раньше назначенного времени, мне нравится смотреть на то, как вдалеке на холме появляется Кит и как он прыгающей походкой приближается ко мне.
Мы много времени проводим у забора, нам нравится находиться здесь. Здесь мы познакомились и провели в детстве много часов в томительном ожидании встречи, в то время, когда мы даже не могли друг друга понимать. Мы приносим сюда книжки, разбиваем у забора целый маленький лагерь, ложимся, и я читаю вслух. Когда мы не поглощены книгой, то просто болтаем о разном, часто вспоминаем наше детство, а Кит делает небольшие зарисовки в своей тетради.
Я заглядываю к Киту через плечо. Он рисует целую сценку из нашего детства. Девчачий клуб! Я узнаю на рисунке себя и его мы держим поливалку. Струя воды направлена на Ирму и ее подруг.
– Кит, в другой наш день из детства, когда мы были в Холмах у качелей… – говорю я. – Неужели тебе не было страшно, когда свита Ирмы окружила нас там? И все вокруг стали кричать о том, что ты из Шунд? Неужели не испугался?
Кит улыбается.
– Глупышка. Нет, мне не было страшно. Я присматривался к этим людям в поисках подходящей цели – кто же из них будет испытателем Китькиной радости?
– А мне тогда было очень страшно, – признаюсь я. – Людей было так много, они обступили нас в кольцо, и я очень боялась, что кольцо будет сжиматься, и они задушат нас.
– А мне не было страшно, потому что мне нужно было тебя защитить, – Кит занят рисунком и не поднимает головы.
Лето быстро загорается яркой вспышкой и так же быстро угасает. Я хочу запомнить каждый момент, пытаюсь максимально концентрировать свои ощущения, оставлять в памяти моменты, запахи, виды… Потому что чувствую, что скоро ожидаются перемены. Я стараюсь не думать о том, что вскоре уеду и что это лето – последнее на долгие годы. Но не могу не думать… И чем ближе подходит осень, тем острее я ощущаю тоску и грусть.
В конце августа мы оба чувствуем приближение грядущих перемен, и я невольно ловлю себя на мысли, что наши встречи уже не приносят мне былой радости. Я не чувствую ничего, кроме снедающей меня тоски. Я думаю, что то же самое чувствует Кит. Наши встречи становятся все реже, и ни я, ни он больше не настаиваем на них.
В сентябре за два дня до моего отъезда я устраиваю прощальный обед с моими друзьями. Зову всех – братьев Финке, Кирилла, Ваню, Игорька и… Кита. Готовлю еду для праздничного стола и очень волнуюсь – никогда еще я не собирала такую разномастную компанию.
Кирилл, Ваня и Игорек закончили школу – русские ученики уходят из школы после одиннадцатого класса, остальные учатся тринадцать лет. Кирилл поступил в Технологический университет в Городе на факультет нефтегазового дела, он хочет отучиться и пойти работать на нефтедобычу, а Игорек и Ваня не пошли по их стопам – поступили в другие университеты в других городах: Игорек в ракетостроительный, Ваня в филологический – литература и история его слабости. Эх, его бы с моей мамой познакомить, они бы нашли общий язык…
После того как все узнали о нас с Китом, мальчишки первое время относились ко мне настороженно. Я видела, что они отдалились от меня. Я чувствовала себя шпионом, которого вывели на чистую воду. Мне было стыдно за то, что приходилось скрывать ото всех мою связь с человеком, который принес им столько бед. Но время снова сблизило нас, а старые обиды забылись. Кит изменился – он больше не враг моим друзьям. Но старые шрамы не проходят…
И никогда уже мои друзья не смогут смотреть на своего бывшего мучителя без страха и настороженности во взгляде. Я замечаю это и всегда разделяю встречи: с друзьями вижусь в одни дни, с Китом – в другие.
Но сейчас мне так хочется, чтобы рядом со мной были все мои друзья… Поэтому я не удержалась и собрала сразу всех.
Первыми приходят братья Финке – в качестве прощального подарка они притаскивают мне гигантского плюшевого медведя.
– Привет, Ханна! – Братья улыбаются и толкают друг друга, каждый хочет оказаться в узком коридоре ближе ко мне. – Это тебе!
– Какой огромный! Как же я протащу его в самолет?
– Его зовут Бруно!
– Нет, Вилли!
Братья начинают спорить.
– Нет, Бруно! Это не обычный медведь – нажми ему на лапу!
Я нажимаю – и тут же медведь начинает петь голосом Бруно детскую песенку… С переделанными словами! В песенке отчетливо слышу свое имя. Медведь поет несколько строк голосом Бруно, затем вступает Вилли. Голоса у братьев очень забавные, я смеюсь до слез.
– Спасибо! Это очень классный подарок! Обязательно возьму его с собой в общежитие, он будет развлекать меня, когда станет скучно.
Следующими приходят Игорек, Ваня и Кирилл – у них наступил учебный год, все втроем переехали в общежитие в Городе, приезжают домой каждые выходные. Они вручают мне стопку красивых книг, перевязанных подарочной ленточкой.
– Вот, держи, – в плохую осеннюю погоду будет чем себя занять тоскливыми вечерами.
Читать бесплатно другие книги:
