Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей
– Да ведь это же брат Хутугта! – вдруг тихо воскликнула Сочигэл, всплеснув руками. – О боги, что это с ним случилось?
– И вправду… – упавшим голосом отозвалась мать Оэлун. – Как он изменился…
Тэмуджин удивленно оглянулся на матерей, еще раз перевел взгляд на гостей, вглядываясь, но признать дядю Хутугту в этом глубоком старце с высохшим и бледным как у скелета лицом он не смог.
– Это твой дядя Хутугта, – тихо подтвердила мать Оэлун. – Надо поприветствовать его.
Тэмуджин растерянно вышел вперед.
– Э-э, брат Тэмуджин, – невесело покачал головой, подъезжая, Даритай. – Видишь, какие мы приехали к тебе?
– Что случилось, дядя Даритай? – разом отбрасывая чувство враждебности к дядьям, которое он бережно лелеял в себе все эти дни, Тэмуджин быстро пошел к ним навстречу.
– Дядя твой заболел и так захотел увидеть тебя, что пустился в такую дорогу, – говорил тот, и в голосе его будто сквозила укоризна. – Никаких уговоров не послушался и вот что из этого вышло…
Чудовищно изменившийся, теперь с трудом узнаваемый дядя Хутугта внимательно смотрел на него измученным, угасающим взглядом. Через силу улыбнувшись ему, он с сиплым хрипом почти прошептал:
– Вот мы и увиделись с тобой, племянник мой Тэмуджин…
– Вам надо лечь в постель, дядя Хутугта, – Тэмуджин взял его коня за поводья и, почтительно оглядываясь на него, повел к коновязи.
Даритай, велев нукерам спешиваться в сторонке, подъехал к коновязи, слез с коня и помог Тэмуджину ввести Хутугту в юрту. Тот почти висел у них на руках, бессильно передвигая онемевшие ноги по земле.
Матери разложили несколько медвежьих шкур у стены, положили подушки. Улегшись, Хутугта облегченно расслабился, тяжело вздохнув, закрыл глаза.
– Пусть поспит, – сказал Даритай, вытирая рукавом пот со лба, вороватыми своими глазами окидывая юрту. – А мы поговорим в другом месте.
– Нет… – Хутугта шевельнул рукой, открыл глаза и повел ими по сторонам. – Поговорим вместе… Вы, невестки, оставьте нас, а вы сядьте…
Матери, поклонившись, вышли. Тэмуджин и Даритай присели у него в ногах. Тот снова прикрыл глаза, помолчал, собираясь с силами. Брат и племянник терпеливо ждали. Тэмуджин, потянувшись, согнал с потного лба его назойливую муху.
– Вот, – Хутугта открыл глаза и посмотрел на них прояснившимся взглядом. Все так же тяжело дыша, заговорил: – Вот и моя пора подходит. А давно ли мы провожали Тодоена? Так же вот сидели рядом с ним, выпивали, говорили… Теперь вот и я готов в дорогу… Когда человек здоров, он не думает о том пути, что его ждет в конце и становится все ближе с каждым его вздохом. Нет, он думает, что вечно будет топтать эту землю, а ведь короток на самом деле путь человечий… Но глупцы не думают об этом, да и все люди на самом деле глупы… очень глупы люди, оказывается, на самом деле… Я все об этом думаю сейчас, но вы все потом поймете, придет час и вы все поумнеете, прояснится ваш разум, да поздно уже будет…
Тэмуджин и Даритай хмуро молчали, слушая его. Тэмуджину вдруг показалось, что Хутугта бредит, но тот отвердел взглядом и, отдышавшись, перевел разговор:
– А ты, племянник мой, должен переехать к Бури Бухэ, так мы решили.
Тэмуджин тут же внутренне сжался, отодвигая в сторону только что испытанную им жалость к дяде, готовясь к отпору. Увидев его похолодевшее лицо, Хутугта, вновь напрягая силы, заговорил:
– Знамя останется при тебе, об этом не беспокойся. Ошиблись мы тогда, прошлой осенью, сильно ошиблись, но ты не проклинай нас теперь… Мы ведь и сами немало пострадали. Что уж об этом вспоминать, надо нам дальше жить и род наш кият-борджигинов дальше продолжать. А за ту нашу ошибку я даю тебе двести пятьдесят голов лошадей, сто пятьдесят дойных коров, десять больших тягловых волов и одного объезженного пятилетнего верблюда. К ним добавлю рабов и еще передам тебе десять своих нукеров, из самых отборных – еще деды их служили нашему предку Хабул-хану и тебе они будут верны. И отныне ты со своим знаменем будешь равным нойоном среди нас, кият-борджигинов.
Хутугта, умолкнув, выжидательно смотрел на него. Тэмуджин молчал, опустив взгляд в землю.
«Самое главное, перестали требовать знамя, – облегченно подумал он сразу. – Одно это хорошо…»
Но обещание такого щедрого подарка от Хутугты, сначала обдав жаром радостного восторга, потом вдруг насторожило его. Опасаясь сделать ошибку, не глядя на требовательные взгляды своих старших сородичей, Тэмуджин стал лихорадочно обдумывать. На первый взгляд выходило так, что стоит ему сейчас согласиться – и все будет хорошо, о лучшем и мечтать грешно: он со своим знаменем удостоится чести, невиданной для своего возраста, ведь нойоны готовы принять его в свой круг, не дожидаясь того, когда ему исполнится тринадцать лет, когда юношей принимают в воины и они становятся взрослыми соплеменниками. Это на три головы поднимет его среди сверстников, притянет к нему многих других подростков и юношей. И семье станет несравненно легче: отодвинется нужда, исчезнут опасности, стерегущие их сейчас на каждом шагу, не нужно будет считать еду, бороться с голодом, работать, будут у них слуги, пастухи, дойщицы коров и кобыл, отдохнут, наконец, матери, не будут так жалко выглядеть младшие – без друзей, без игр со сверстниками…
«Все это будет…» – напряженно думал он, чувствуя нетерпение дядей и досадуя, что нет времени подумать спокойно, и вдруг как кто-то подсказал ему в ухо, пришло на ум главное: – Принять эту подачку значит согласиться на лишение отцовского улуса. Отныне будет считаться, что я уже получил владение взамен отцовскому наследству. И требовать его улуса уже не смогу. Род киятов может когда-нибудь потребовать его у тайчиутов, но сам я – уже нет. И еще будет считаться, что это дядья спасли нас от голода и гибели, что они бросили нам, погибающим, жирный кусок, а мы подобрали и этим спаслись. Через многие годы Унгур и Сача Беки будут мне напоминать: мол, когда-то наши отцы тебе помогли, поставили на ноги. И ничего им в ответ нельзя будет возразить: так все и будет выглядеть. И нынешнее возвышение в будущем обернется еще худшим унижением…»
– Нет, – наконец сказал Тэмуджин, посмотрев на Хутугту. – Кланяюсь вам от души, но дар ваш принять не могу.
– Но почему?! – донельзя изумленный, вскинулся Даритай, до этого все время молча смотревший на него сбоку. – Почему ты не можешь принять от нас такой богатый дар?
– Отец запретил, – Тэмуджин твердо посмотрел ему в глаза.
– Когда? – опешил тот, непонимающе оглядываясь на Хутугту.
– Сейчас, – сказал Тэмуджин.
Против такого нельзя было что-либо возразить. Но Даритай, повертевшись на месте, вдруг отчаянно бросился на коленях к онгонам и, найдя взглядом онгоны Бартана и Хабула, взмолился им в голос:
– Дед мой Хабул, отец мой Бартан, вразумите этого безумца и отца его Есугея. Мы отдали Тэмуджину ваше знамя, а теперь зовем его к себе, хотим, чтобы вернулся в наш круг, но ему и этого мало… Сейчас, когда род наш на краю гибели, время ли нам считаться обидами, не пора ли забыть плохое и взяться за руки?.. Ведь и Алан-гуа, великая наша праматерь, учила нас этому… Рушит наше единство упрямством своим этот ваш потомок, вразумите же его…
Даритай все говорил и говорил, подняв правую руку перед собой, давился словами, мешая свое безмерное возмущение с робкой почтительностью перед предками. Тэмуджин, потупив взгляд, слушал его, изумляясь про себя: «Какие справедливые слова, откуда он взял их?.. Наверно, дед Тодоен этими словами ругал его, когда был жив, а он запомнил… Но ведь надо еще и уметь так все повернуть на свою сторону!..»
– Оставь, не тревожь предков, – остановил его Хутугта, болезненно тряся головой, беспокойно кося от подушки пожелтевшим глазом. – Мы сами тут виноваты… иди, сядь.
Даритай, все еще оглядываясь на онгонов, сел на прежнее место, и с горечью на лице взглядывая на Тэмуджина, осуждающе качал головой.
– Может быть, передумаешь? – Хутугта со слабой надеждой смотрел на Тэмуджина. – Ты не торопись, подумай хорошенько, посоветуйся со своими…
«Через матерей хочет нажать», – подумал Тэмуджин и твердо сказал:
– Решаю здесь все я. И я уже сказал свое слово.
Дядья долго молчали. Молчал и Тэмуджин.
– Ну, что ж, – наконец, выдохнул Хутугта. – Оказывается, ты стал совсем взрослым, не по годам вырос и умом и сердцем… я и не думал… Хочешь жить независимо, живи, как тебе лучше. Ну, а если вам станет трудно, обращайся к дядьям без раздумий, они должны помогать своим сородичам. А я уж буду там, где твой отец. Скажу ему, что ты сам так решил. Что ему от тебя передать?
– Передайте, что живем хорошо.
– Это все?
– Да.
– Что ж, мы поедем.
– Пусть ваша дорога будет удачной.
– Ну, помогите мне добраться до коня.
– Брат Хутугта, – возмущенно остановил его Даритай. – Тебе отдохнуть надо, дорога ведь нелегкая…
– В дороге отдохнем, – решительно дернул головой тот. – Заодно я и со степью попрощаюсь. Берите меня!
Тэмуджин и Даритай взяли его за руки.
Выйдя из юрты, Даритай махнул нукерам и те, с готовностью подскочив и почтительно приняв у них Хутугту, помогли ему сесть в седло.
– Ну, прощай, Тэмуджин-нойон, – Хутугта, тяжело сгорбившись, с трудом переводя дух, напоследок посмотрел на него и, кивнув на прощание, тронул коня.
– Прощайте, – Тэмуджин сдержанно поклонился в ответ и смотрел, как нукеры, охватывая Хутугту с обеих сторон, двинулись гурьбой к нижнему краю поляны.
Даритай, приотстав, придерживая заплясавшего под ним жеребца и подняв правую руку, на которой висела маленькая витая плетка, хотел, видно, что-то сказать на прощание, но не найдя слов, молча хлестнул коня и поскакал за остальными.
Выравниваясь друг за другом, они вышли на тропу и скрылись за кустами. Скоро стих в шуме ветра топот копыт и – будто не было никогда их на этой поляне, все также, как прежде, пусто и одиноко шевелились под ветром ветви кустов и деревьев.
Тэмуджин повернулся назад, собираясь идти в юрту, и тут встретился в упор с вопросительными взглядами своих домочадцев.
XIV
Даритай неторопливо ехал позади нукеров, равнодушно и устало поглядывая им в спину. Те, поочередно сменяя друг друга, поддерживали с обеих сторон обессилевшего Хутугту и вели в поводу его коня. Тому, было видно, становилось все хуже – от разговора ли с племянником, от долгой ли езды – вцепившись в гриву коня, казалось, он из последних сил держался в седле.
Дорога шла по межгорной теснине вдоль шумного на каменистых перекатах Онона. Узенькая тропинка над берегом, впервые протоптанная, видно, детьми Есугея в этих нехоженых прежде местах, была неудобна для езды гурьбой и нукерам все время приходилось протискиваться сквозь густо сросшиеся ветви деревьев.
«Нашел ведь себе место… – несвязно думал Даритай о Тэмуджине, то и дело прикрываясь рукой от ветвей, жестко хлеставших его из-за спин проезжавших впереди нукеров. – Никто просто так не полезет в эти дебри и не подумает, что тут кто-то может жить…»
Даритай после того ночного разговора с Алтаном жил подавленный чувством неловкости – перед собой ли, перед духами ли предков – за сговор с ним и Таргудаем, этим давним противником киятских нойонов. Оправдания, что деваться было некуда, что после смерти Хутугты, которая придет не сегодня-завтра, ему останется одна дорога к Таргудаю – а к нему надо идти с какими-то заслугами – не очень-то утешали его: предательство братьев есть предательство, не что иное.
До сих пор в своей жизни он не ведал таких угрызений, как сейчас – до этого не было за ним такой явной вины перед своими сородичами. Даже прошлым летом, когда он нарочно упустил людей Таргудая вместе с угнанным табуном, он не долго терзался над этим: да, он испугался Таргудая и допустил оплошку, но это все-таки не было прямой изменой. И прошлой осенью, когда они оставили семью Есугея, было тому оправдание, и немалое: Оэлун сама отказалась выходить за него замуж, нарушила обычай. Да и не один он это сделал, а вместе с другими братьями – по общему решению. Теперь же все обстояло намного хуже: он вступил в прямой сговор с заведомым недругом Таргудаем против своих ближних братьев и кровного племянника. И сверху, наверно, это хорошо видно – и Есугей видит, и отец Бартан и все другие, и они потом жестоко спросят с него. После разговора с Алтаном он несколько дней обдумывал это дело и пришел к тому, что единственным выходом здесь может быть выделение детям Есугея достаточного скота и людей в помощь, как предлагал Хутугта, и скорейшая отправка их к Бури Бухэ и Ехэ Цэрэну, подальше от Таргудая. И тогда ему можно будет сказать, что он согласился подавать те вести Таргудаю, которые требовал от него Алтан, заранее зная, что от этого не будет никому вреда, потому что племянники скоро будут далеко от него, достать он их не сможет и потребовать их тоже не сможет: Бури Бухэ все равно не отдаст, а войска из-за этой малости Таргудай на него не направит – что же соплеменники тогда про него скажут? Таргудаю это невыгодно, от него и так уже немало родов отшатнулось – слишком круто он начал забирать власть – как бы еще против не пошли. Поэтому Таргудай хотя бы для вида пока будет смирен… И когда нукеры, наконец, разыскали семью Есугея, Даритай рьяно взялся помогать Хутугте, желая побыстрее проводить семью Есугея на север. Он был уверен, что это единственный выход и для Тэмуджина, и он поначалу даже отговаривал Хутугту ехать к нему – хотел самолично сделать доброе для племянника, надеялся этим покрыть вину перед Есугеем. И он был ошеломлен, когда Тэмуджин вдруг отказался от такого блага – понять такое его поведение Даритаю было невозможно. И он тогда с искренним сердцем бросился за помошью к онгонам предков, прося их вразумить этого гордеца, чтобы он не портил своего же блага, которое предоставляют ему родные дядья. Ну и притянуть к себе взоры предков хотелось, ведь надо было, чтобы они отметили его порыв помогать племянникам… Все испортил опять же сам Тэмуджин. Он и в прошлом году не захотел отдавать знамя и ввергнул себя и своих в такую пропасть, что неведомо, как они перезимовали, и сейчас опять начал чудить…
«И чего они со своим отцом на этот раз хотят? – ведь не понять никакому трезвому рассудку. Отец его, покойный брат мой Есугей, был такой же человек, непонятный и норовистый, но тот хоть имел владение, улус, войско, а этот с чего хорохорится?.. – возмущался про себя Даритай, выезжая вслед за другими, наконец, из леса на открытое место. – Да по мне-то, если уж вправду сказать, живите вы одни в этом лесу хоть сто лет. Только ведь Алтану я должен буду сообщить обо всем. Он доложит Таргудаю, а у того что будет на уме, кто знает? И мне потом за все перед Есугеем отвечать?..»
Горестно вздыхая, Даритай понуро сидел в седле, отпустив поводья и не замечая, как проголодавшийся конь его успевает рвать на ходу верхушки пахучей горной травы.
* * *
Ночевать остановились на вчерашнем месте, у опушки. Солнце, подойдя к краю хребта, выплескивало в степь остатки своих остывающих лучей. Нукеры заботливо уложили Хутугту на мягкую доху, сделали ему высокое изголовье, сложив под ним свои седла. Пока подсыхали кони, они натаскали из леса толстых березовых сучьев и развели два костра – один для нойонов, другой для себя.
Даритай сидел рядом с Хутугтой, полуотвернувшись от него в сторону реки. Утолив жажду двумя чашками крепкого архи, он медленно жевал отваренное в дорогу гусиное мясо, равнодушно смотрел на то, как нукеры поят в реке коней и, стреножив их волосяными путами, отпускают пастись.
Перед тем, как выпить, он для приличия налил и Хутугте, думая, что откажется, но тот молча осушил полную чашу. И теперь, по подбородок укрывшись широкой полой медвежьей дохи, он из-под полузакрытых век задумчиво смотрел в степь. Оба молчали, бредя каждый по своим мыслям.
Солнце, незаметно коснувшись торчащих щетиной престарелых сосен на верхушке хребта, быстро скользнуло за нее и теперь лучи его догорали на дальних холмах, красноватым огнем играли на облаках над восточным горизонтом, за чертой которого, пока еще невидимые, подкрадывались вечерние сумерки.
– О чем думаешь, брат Хутугта? – спросил Даритай, насмешливо покосившись на него через плечо. – Получается, выгнал нас наш племянник, и даже ночевать не предложил… Что люди про нас скажут, если узнают, а?..
– Что люди? – раздраженно отозвался Хутугта и скривился от отвращения. – Глупые животные, на самом деле, эти люди… И смотреть на них нечего…
– Так уж и животные?
– Такие же бараны, только двуногие. Жалею я, что слишком поздно это понял.
– Что за слова ты исторгаешь из уст своих?.. – донельзя удивленный, Даритай пересел, повернувшись к нему лицом. – Почему же это они для тебя вдруг стали глупые, брат Хутугта?
– Ты не поймешь, – тот пренебрежительно посмотрел на него и отвернул взгляд.
– Почему?
– Потому что ты один из этих баранов. И говорить тебе сейчас об этом, что кричать в пустую тарбаганью нору.
– Почему же это я не пойму? – обиделся Даритай. – Ты что, меня таким уж безголовым считаешь? А сам ты не из этих же людей вышел? Или умереть еще не успел, а уже богом сделался?
– Из людей я, такой же, как и все вы… – Хутугта сначала неохотно выдавливал из себя слова, не желая разговаривать, но вдруг, разгорячившись потаенными своими мыслями, довлевшими над ним все эти дни, и выпитым на пустой желудок вином, заговорил откровенно: – Я все думаю в последнее время: вот мы все носимся по земле с оружием в руках, рвем друг у друга куски, чуть ли не из глоток вырываем, воюем, ненавидим друг друга, мучаем себя и других, а зачем? Каждый из нас ведь недолгий гость на этой земле. А раз так, чего нам здесь делить?.. Глупые существа, эти люди, вот что я понял, и живут они неправильно…
Даритай озадаченно повертел головой, будто принюхиваясь к какому-то незнакомому запаху.
– А кто тогда правильно живет… волк, что ли? Как дед Хабул говорил?
– Волк и тот лучше человека. Он выходит на охоту только когда голоден. А мы и сытые все высматриваем, что бы себе отхватить, да побольше, да пожирнее.
– А что делать, не мы начали так жить. А кровную месть куда денешь? Убили татары хана Амбагая, мы же должны были отомстить? Убили Есугея и опять мы когда-то кровь им пролить должны.
– Мы отомстим, а потом они будут мстить нам и опять пойдет все по новому кругу… Почему-то никак не поймут люди, что враги наши, убивая нас, тоже мстят за кого-то своего, тоже считают, что справедливо, а кто между нами первым начал лить кровь, этого уже никто не помнит.
– Э-ээ, да ты, как дядя Тодоен перед уходом, тоже чудить стал, – усмехнулся Даритай и налил из бурдюка новую чашу. – На, лучше выпей вина и не забивай голову негодными мыслями. Я вот все о другом думаю: как мне быть после тебя, куда приткнуться мне теперь на этой земле? Мне бы услышать об этом от тебя, что ты мне скажешь?
– Если я скажу то, что думаю, ты опять меня не поймешь… – Хутугта снова выпил и вернул опорожненную чашу.
– Ну, пусть не пойму, ты скажи просто так, а я послушаю.
Хутугта молчал, глядя мимо него куда-то вдаль.
– Ну, говори, что же ты молчишь? – допытывался Даритай. – Или не знаешь? Тогда скажи прямо, что не знаешь…
– Если ты и вправду хочешь знать, что я думаю, то мое мнение такое: вам с Бури Бухэ и Ехэ Цэрэном надо снова объединиться вместе и главным нойоном над собой поставить Тэмуджина, и слушать его, как наши отцы слушали хана Хабула.
– Что-о? – Даритай выронил из рук полную чашку архи, облившись, зашипел, еле сдерживая ругань, стал вытирать штаны и рубаху. – Этого щенка, который только недавно перестал сосать молоко из материнской груди, поставить над собой и слушать его? Да ты ведь и вправду с ума понемногу уже сходишь, кажется мне…
– Вот видишь, я говорил, что не поймешь.
– Нет, ты скажи, скажи мне, – загорячился Даритай, забыв об архи, держа в руке пустую чашу. – Почему это вдруг Тэмуджина, а не кого-нибудь другого? Чем он стал лучше нас, взрослых людей, братьев его отца?
– А ты видел, как он живет? – снова рассердился Хутугта. – Он не только выжил, когда мы оставили его у голодной смерти в зубах, в степи, где разбойники стаями рыщут как волки, когда Таргудай кружил над ним как стервятник над отбившимся от стада ягненком, так он теперь еще лучше всех нас живет – независимо ни от кого, без страха перед кем-то. А какое место он себе нашел? Это же надо уметь так устроиться: ему и без войска безопаснее, чем всем нам, он невидим для врагов, горы и тайга его охраняют, да и у племени почти под боком. Потому он и отказался от наших подарков и жить с нами не захотел… Почему, думаешь, не захотел он, одно молодое упрямство? Нет!..
Хутугта оглянулся в сторону нукеров и понизил голос:
– Он не захотел быть перед нами обязанным, понимаешь ты? Он ведь и так выжил, значит, и дальше без нас проживет, так он рассчитал в своей голове… А ведь ему еще только десять лет, и такой уже ум имеет… Ты заметил, какой порядок у него в айле? Другие братья при нем даже в юрту не посмели зайти, он один за всех решает. И оказался он в конце концов лучше нас: мы-то до сих пор общего языка не можем найти… Как посмотрел я на него, так и показалось мне, что брат Есугей не умер в прошлом году, а переродился в сына. А если этот сын таков жеребенком, каким подрастет лончаком, как ты думаешь?
Даритай подавленно смотрел на огонь.
– Это же второй Есугей будет.
– Я думаю, он еще перерастет своего отца. Ты помнишь, что сказали шаманы, когда он родился?
– Помню я, все помню, да ведь шаманское слово, что вода в реке, на месте не стоит, да и мутно в глубине, не видно, что там на самом деле кроется.
– Но ты же видишь, что непростой парень растет.
– Да, грех не признать, – согласился Даритай. – По крайней мере, кажется, никто из его сверстников ему не ровня.
– Что сверстники, – проворчал Хутугта, – мы, дядья его, может быть, не ровня ему. Так что вам потом еще придется подумать, к кому приткнуть свои беспутные головы.
– А что делать, раз он не хочет идти с нами, – Даритай раздраженно дернул головой. – Ведь мы все-таки дядья его, мы не можем упрашивать да кланяться ему…
– Время покажет вам, что делать.
– Вот пусть сначала покажет, а пока что рано еще гадать об этом, – Даритай, чертыхаясь про себя, снова стал разливать архи. – Давай выпьем еще по одной, да тебе пора отдыхать, завтра дорога неблизкая.
– Да, скажи нукерам, – неохотно перевел разговор Хутугта, – чтобы сучьев для огня на всю ночь натаскали.
– Скажу, не беспокойся… – Даритай дождался, когда выпьет Хутугта, принял чашу. – Я вот что подумал еще, может быть, сделаем тебе носилки, пока от леса не отъехали, и тебе завтра легче будет.
– Да, пожалуй, так лучше будет, – с благодарностью посмотрел на него Хутугта. – Что-то сильно уж устал я за эту дорогу.
– С таким племянником будешь уставать, – невесело отозвался тот.
Даритай после разговора с Хутугтой, пока они добирались до своего куреня, несколько раз мысленно возвращался к нему и раздумывал о Тэмуджине. В одно время даже подумал было: «Может, и вправду, собраться нам снова, под старость и Тэмуджин пригодится, надо же кому-то и молодых вести вперед…» Но потом вспомнил о Таргудае, о неугомонных Бури Бухэ и Ехэ Цэрэне и окончательно передумал: слишком уж хлопотное дело, подальше от всего этого надо быть. И даже на Хутугту про себя рассердился: наводит зря смуту там, где не надо, нет чтобы уйти к предкам спокойно, без выдумок… И когда подъезжали они к своему куреню, Даритай был уже уверен: завтра же в ночь он поедет к Алтану, сообщит ему все о семье Есугея.
XV
Отказ Тэмуджина на приглашение сородичей семья восприняла с глухим непримиримым разочарованием. Между ним и родными враз выросла холодная стена отчужденности, и росла она с каждым днем. Младшие братья ходили, обиженно надувшись, будто им сначала что-то пообещали, а потом, поглумившись вдоволь, отказали. Бэктэр, в бешеной злобе искривив лицо, уходил за юрту, молча сек плетью пожухлую, изъеденную телятами траву, с трудом сдерживая прорывающийся из груди звериный рев, кусал себе губы. Матери строгим молчанием показывали свое несогласие с ним.
Проводив хамниганов, Тэмуджин позвал всех своих в юрту, собираясь объяснить им свое решение, но Бэктэр, не желая с ним больше разговаривать, ушел куда-то за стойбище и увел за собой Бэлгутэя. Оставшиеся, хмуро опустив глаза и поджав губы, безмолвно застыли вокруг очага. Тэмуджин пытливо оглядел лица домочадцев и остановил взор на Хасаре.
– Вы думаете, эти наши дядья из жалости к нам пришли? Осенью они бросили нас одних на голодную смерть, а сейчас увидели, что мы еще живы и вдруг полюбили как кровных сородичей? У вас, если вы на самом деле так думаете, в головах пусто как в старых заброшенных дуплах. Должно быть, ветер воет у вас в ушах… Вы видели, какой сейчас стал дядя Хутугта? Он уже собрался к предкам и теперь, видно, испугался встречи с нашим отцом и дедом Тодоеном, потому и забеспокоился о нас. Когда-нибудь вам будет понятно это или нет?..
Братья хмуро молчали. Тэмуджин по их виду не мог понять, уразумели они что-то из его слов или нет, но было ясно, что расставаться с мыслью о возвращении к соплеменникам братьям тяжело. Не дождавшись от них ответа и тяготясь их молчанием, Тэмуджин жестко сказал:
– Начнете вы, наконец, что-то понимать или нет, я не знаю. Но я ваш нойон и пока я жив, вы будете делать, как я скажу. Поняли?
– Поняли, – пробурчал Хасар.
– Поняли, – виновато повторил Хачиун.
Тэмугэ испуганно моргал покрасневшими глазами, готовый зареветь.
– Идите! – Тэмуджин, все более раздражаясь про себя, проводил их негодующим взглядом и повернулся к Сочигэл: – А вы, Сочигэл-эхэ, могли бы Бэктэру и разумное слово сказать, когда он не слушает старшего брата, да еще и Бэлгутэя учит этому.
– Какое это еще разумное слово? – вспыхнула та. – Тебя слушать да помалкивать, что ли? Слава небесам, мой Бэктэр не такой…
– Глуп ваш Бэктэр! – не сдержавшись, запальчиво бросил Тэмуджин.
– Глуп?.. Да я ведь знаю, почему ты не согласился ехать к дядьям: не хочешь свое старшинство терять, ведь так? Там ты кто будешь? Племянник Бури Бухэ и больше никто. А здесь ты нойон, с хамниганами знаешься, дядья приезжают, упрашивают как равного… Вот почему ты не хочешь ехать. Только почему мои Бэктэр и Бэлгутэй должны страдать от твоих прихотей?..
– Что ты выдумываешь! – рассердилась на нее Оэлун. – Не говори глупостей, еще дети услышат.
– Пусть слышат, пусть знают, каков их старший брат! – упрямо держалась за свое Сочигэл. – Если моих детей ему не жалко, почему я должна молчать?
Тэмуджин, не ожидавший от нее такой прыти, сначала ошеломленно молчал. Опомнившись, он холодно посмотрел ей в глаза и сказал:
– Я, Сочигэл-эхэ, никого не гоню, но и силой никого не держу у себя. После смерти отца я никогда не просил вас, чтобы вы оставались с нами. Вы можете ехать со своими сыновьями к моим дядьям или возвращаться в свое родное племя. Из юрт вы можете взять кожевенную, из лошадей выделю вам шесть голов: тех, на которых вы ездите и еще по одному мерину, сундуки свои с вещами заберете. Если желаете, то можете отправляться прямо сейчас.
Сочигэл застыла лицом, опустив глаза. Вопросительно покосилась на Оэлун, та промолчала, тяжело вздохнув, будто давая ей понять: ты сама напросилась на это и я здесь ничего не решаю.
Тэмуджин встал с хоймора и добавил:
– Вы подумайте, как вам будет лучше, и примите свое решение.
Он вышел из юрты. Сзади сразу донесся осуждающий голос матери Оэлун. Тэмуджин, не слушая, пошел от юрт в сторону дальнего края поляны…
С этого дня в семье Есугея наметился окончательный раскол. Внешне жизнь домочадцев продолжалась по-старому, так же, как раньше, вместе они ели и спали, вместе вели хозяйство. Но на охоту братья стали теперь ходить отдельно: Бэктэр с Бэлгутэем, Тэмуджин с Хасаром. Они почти перестали разговаривать между собой, лишь Хачиун и Тэмугэ по старой памяти еще обращались к Бэлгутэю и тот отвечал им, если рядом не оказывалось Бэктэра.
Матери, после того, как Тэмуджин предложил Сочигэл отделиться, поговорили между собой наедине и решили до первой возможности оставаться вместе.
Сочигэл, подумав, поняла, что с Тэмуджином ей теперь надо держаться осторожно: отколовшись от семьи покойного мужа, ей со своими детьми деваться будет некуда. Ехать к своим соплеменникам онгутам ей было уже невозможно: там ее с детьми из дикого племени, да еще вконец обнищавшую, ждали лишь бесчестье и позор до самой смерти. А сыновей ее и нойонами там не стали бы считать: не обучены приличному обращению, не умеют раскланиваться с равными себе, да и многого другого не знают, что приличествует людям благородной кости… А здесь, у отцовского знамени, какое-никакое, а имя – сыновья Есугея, правнуки Хабула. Да и с улусом отца не было еще окончательно решено – этот Тэмуджин, хоть и несносный парень, но так поставил себя в племени, что по закону потом можно будет потребовать улус обратно. При удачном исходе и ее детям должны были достаться свои доли. Других надежд в жизни у нее не было, и поэтому она решила пока выжидать. И даже пыталась теперь в отсутствие своих сыновей заискивать перед Тэмуджином: наливала ему горячую арсу, нарочито заговаривала при нем с матерью Оэлун, советуясь о том, не пора ли перегонять архи или сбивать новое масло. Лишь на Хоахчин, проболевшую все эти дни простудой и только теперь начинавшую втягиваться по хозяйству, она кричала часто и безудержно, срывая затаенную глубоко в душе своей злость.
XVI
На десятый день после приезда дядей Бэктэр снова отправился в степь. Как и в прошлый раз, он хотел пробраться к стойбищу на месте их прошлогоднего куреня. Сначала он хотел взять с собой и Бэлгутэя, и уже сказал ему об этом, несказанно обрадовав его: до этого братья нечасто брали его в степь. Но потом, подумав, оставил его дома, наказав следить за братьями и слушать, что они говорят.
После отказа Тэмуджина жить с дядьями Бэктэр окончательно решил стать независимым от него. На другой день после того он хотел поехать по следу дядей и сказал об этом матери, но та его отговорила: дядьям нужен один лишь Тэмуджин, а не другие братья. И дала понять, что уйдя от знамени, он лишит себя права на отцовское наследство, и потому ему надо быть в айле, подождать, пока все не прояснится, а там, если ничего не выйдет, место ближнего нукера найдется у любого из дядей. Скрепя сердце он остался в стойбище, но дал себе слово: отныне он не слуга Тэмуджину. «Пусть только поднимет на меня голос, – злорадно думал он. – Я его так отделаю на глазах у младших, что он до смерти забудет, как на меня орать…»
Приближаясь по редкому молодому ельнику к опушке, когда уже завиднелся впереди за деревьями знакомый просвет, он не услышал, а скорее почувствовал, что сзади за ним кто-то едет. Резко обернувшись в седле, в тридцати шагах от себя он увидел двоих всадников, следовавших за ним из тайги. Лица их были незнакомы.
– Видно, о чем-то очень сильно задумался сын Есугея-нойона, – улыбнулся передний, пожилой уже мужчина. – Если от самого дома не замечает за собой людей.
Всадники неспешно подъехали к нему. Второй, рослый молодой воин, поравнялся с Бэктэром и, дружески улыбаясь ему в лицо, потянулся к нему, легко вынул из его ножен на поясе мадагу и засунул себе за голенище гутула.
– Так будет лучше, – примирительно сказал пожилой. – Дети Есугея ребята непростые, за ними нужен глаз да глаз.
– Кто вы… чьи вы люди? – оставшись без оружия и чувствуя свою беспомощность перед незнакомцами, взволнованно спросил Бэктэр. – Что вам нужно от меня?
– Нас к тебе отправил твой дядя Таргудай-нойон, – скрыв на лице улыбку и внушительно посмотрев на него, сказал пожилой. – Он хочет встретиться с тобой для важного разговора.
– Ко мне? – изумленно переспросил Бэктэр. – А почему это вдруг ко мне?.. Есть ведь Тэмуджин, с ним они разговаривали прошлой осенью, а не со мной. А я тут ни при чем…
– С ним они не смогли договориться, – нукер все так же внушительно смотрел на него. – И Таргудай-нойон сейчас думает что, может быть, среди детей Есугея найдется более разумный человек. Понимаешь?
Бэктэр опешенно смотрел на него, с трудом начиная осознавать, что дело для него принимает другой поворот…
– Тебе оказана высокая честь, – подбодрил его тот. – Не годится задерживаться, когда приглашает такой большой нойон.
– Тогда верните мою мадагу, – воодушевляясь, отходя от первого испуга, сказал Бэктэр.
Пожилой нукер, внимательно посмотрев ему в лицо, кивнул молодому. Тот нехотя вынул нож из голенища и, осмотрев искусно вырезанную из кости рукоять, ловко сидевшую в его ладони, завистливо щелкнул языком и подал Бэктэру.
Бэктэр вдохнул полную грудь воздуха, разбирая поводья, по-новому, с достоинством оглядел нукеров и первым тронул коня вперед.
XVII
Алтан внимательно выслушал Даритая и за щедро накрытым столом выпытывал у него все подробности. Тот, чертыхаясь про себя и почти с ненавистью глядя на него, выкладывал.
– А верно ли делаем мы, брат Алтан? – спросил Даритай под конец. – Это же наши с тобой племянники…
– Ты о себе подумай лучше, – беспечно улыбнулся тот, хлопая его по плечу. – Таргудай за это тебя примет к себе, а то где ты зимовать будешь?
– А как же племянники? – наливались слезами глаза Даритая. Громко скрипнув зубами, он в пьяном раскаянии смотрел на дымящийся в очаге огонь. – Ведь мы с тобой сейчас предаем свой род.
– А им и так пропадать одним… волкам или разбойникам не сейчас, так через год на клыки попадут.
Под утро Алтан уложил его, вконец опьяневшего, на своей кровати, а сам, не глядя на раннее время, поехал к Таргудаю.
Радостный и возбужденный подрысил он к главному айлу тайчиутов. Придержав коня, предупредительно покашливая в кулак, он шагом въехал в круг больших белых юрт. У огня во внешнем очаге посиживал молодой воин ночной стражи с коротким копьем в руках. Помаргивая сонными глазами, он встал от огня, всматриваясь в Алтана и, узнав его, нерешительно сказал:
– Нойон поздно лег… годится ли так рано будить его…
– Скажи, что по важному делу, – уверенно сказал Алтан, привязывая коня. – У нас с ним неотложное дело.
Воин бережно прислонил копье к стене у двери и тихо вошел в юрту. Алтан прислушался, оттуда долго не было никаких звуков.
– А-а!.. – наконец донесся тяжелый утробный стон Таргудая. – Какой Алтан?.. С каким делом?.. А-а, подожди, пусть зайдет, да сначала зажги мне светильник…
Изнутри послышалась приглушенная возня, тяжелые вздохи – хозяин опять был с глубокого похмелья. Воин вышел, осторожно неся в правой руке небольшую каменную плошку, наполненную жиром, зажег щепкой от костра и понес было обратно, но Алтан на ходу перехватил его у него и вошел в юрту, внося в нее слабый еще, подслеповато трепещущий свет.
Таргудай в атласном халате, отсвечивающем в сумраке тусклыми огоньками, уже сидел за столом на хойморе.
– А-а, Алтан, – подал он хриплый голос. – Поставь светильник сюда и достань с полки вон тот медный кувшин. Там рядом чашки должны быть… Вот, тащи все сюда и наливай по полной…
Алтан принес к столу тяжелую посудину, налил до краев и скромно присел рядом.
– Ну…
Таргудай несколькими гулкими глотками осушил свою чашу и, осоловело уставившись в одну точку, отдышался. Алтан отпил из своей до половины – архи было крепкое.
– Ф-фу… подожди немного… посидим, – тяжело отдуваясь, отрывисто хрипел Таргудай. – Налей-ка мне еще.
Алтан, опасливо поглядывая на него, налил ему и дополнил свою чашу. Выпили по второй.
– Ф-фу, зажглось, кажется… Ну, в такую рань просто так ты ко мне не придешь, я знаю тебя, – оживляясь и уже осмысленным взглядом уставившись на него, заговорил Таргудай. – Говори, с чем пришел.
Алтан, сдерживая волнение, торжественно произнес:
– Нашлась семья Есугея!
Таргудай отвердел своим одутловатым, коричневым от архи лицом.
– Нашлась, все-таки, наконец, – он тяжело уставился на Алтана. – Ну, говори, где они стоят сейчас?
– В горах, вверх по Онону, где раньше киндигиры[6] жили.
– Вон куда они спрятались, – протянул Таргудай, задумчиво отстраняя от него взгляд. – А я-то, сколько ни думал, ни гадал, а про верховье Онона ведь ни разу не вспомнил. Не иначе, колдунья эта Оэлун, это она заколдовала то место, чтобы мы не смогли догадаться… И далеко они там забрались?
– За четвертым отрогом есть большая поляна, там они поставили две юрты и живут себе, негодники…
– М-мм… – Таргудай, подумав, подозрительно покосился на него. – А ты сам видел их или слухами меня кормишь? Как ты их нашел?
Алтан, помявшись, признался:
– Туда ездили Хутугта и Даритай, разговаривали с ними. А я сам не ездил, не доверяют мне братья из-за моей преданности к вам. Но мне все рассказал Даритай, это я его склонил на вашу сторону, немалого труда мне это стоило. А нашли их нукеры Хутугты, случайно встретили в степи Бэктэра, сына Есугея от второй жены.
– От второй жены? – сощурился Таргудай, припоминая. – Подожди, это от той онгутки, из-за которой чуть война не случилась?
– Да, от нее.
– Помню, как же не помнить… Ведь тогда из-за этого Есугея у нас чуть было еще одними врагами больше не стало, – Таргудай расширил глаза, вспоминая. – Бартан посватался с онгутами, а этот Есугей, беспутный человек, после смерти отца нашел себе другую жену, эту Оэлун. Его потом старейшины принудили жениться на онгутке, а то нам тогда еще на одну войну пришлось бы выходить.
– Да, – подтвердил Алтан. – Я тогда был еще подростком, но разговоры об этом хорошо помню.
– Ты тоже помнишь, да? – весело переспросил Таргудай. – Ведь это такой беспутный был человек, что в любой день мог на племя беду накликать!
– Очень верно вы говорите, брат Таргудай, чудовище он был, а не человек.
– Да… Так ты говоришь, Бэктэром зовут этого парня?
– Да.
– Сколько ему лет?
– С новым годом одиннадцать исполнится. Он в один год с Тэмуджином родился.
– Сверстники, значит, – усмехнулся Таргудай, пристально глядя на огонек светильника. – А ведь говорят, что сверстники в одном айле не к добру, а? Как ты думаешь? Ха-ха-ха… Ну, ладно, наливай еще.
– Брат Таргудай, – нерешительно произнес Алтан, послушно берясь за кувшин. – Я сделал все, как вы мне сказали…
– Да, ты хорошо все сделал.
– А вы еще мне сказали, что вернете моих людей, тех, которые прошлой осенью ушли к вам…
– А-аа, во-он оно что, – недобро протянул Таргудай, остро всматриваясь в него, будто уличая в чем-то постыдном. – А я думал, что ты затем меня разбудил так рано, что хотел обрадовать меня. А ты, оказывается, вон еще чего добиваешься. Ну, ладно, хорошо, теперь-то уж я буду знать, что ты за человек.
Алтан некоторое время оторопело смотрел на него, потом недоуменно и обиженно заговорил:
– Но ведь вы сами мне это пообещали, я поначалу и не просил вас ни о чем. Вы так щедро решили тогда меня наградить и сказали мне об этом, что я даже удивился про себя, а сейчас и понять вас не могу…
– Нет, ты подожди, – улыбнулся Таргудай, мягко прижмурившись, забегав глазами. – Ты какой торопливый стал, а? Вот вы молодые все такие прыткие, не поймете толком ничего и несетесь напролом. Я же не отказываюсь прямо, я просто хотел тебе указать, что не годится так сразу об этом. Мы потом с тобой вместе все обдумаем и решим, как нам быть.
– А что еще тут решать? – недоуменно пожал плечами Алтан.
– Как это что? Ты думаешь, так легко все на свете делается, что ли? Привыкли вы там со своим Есугеем все с плеча рубить, не осмотревшись толком… Ну, получишь ты сейчас своих воинов, а у них же какой-никакой скот, айлы свои есть. И куда я вас всех вместе сейчас дену? Где я вам найду осенние пастбища, где зимние? А так они пока что пристроены по моим табунам и отарам, живут спокойно. Расшевели их сейчас, это же какой разброд начнется, ведь все перепутается так, что не разберешь, где твои, а где мои. Вот распределим зимние пастбища, тогда и видно будет. А пока ты иди, потом я тебя позову. Иди!
Читать бесплатно другие книги:
