Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

XXI

Бежавшие вверх по Онону подданные Бури Бухэ и Ехэ Цэрэна всполошили многие стойбища и курени окрестных родов, увлекли их за собой, подняв немалую тревогу во всем племени. В один день окраинные северо-восточные кочевья вместе со всеми стадами и табунами хлынули внутрь племенных владений, под защиту больших куреней. Поначалу не знавшие истинного положения люди были до крайности перепуганы, думая, что началась большая война, подобная татарским или чжурчженским нашествиям прошлых лет. В разговорах назывались неведомо откуда взявшиеся числа о пятнадцати тысячах, о двух и трех меркитских тумэнах[10].

Хотя первый испуг прошел быстро и люди скоро опомнились, беды было нанесено немало: бежавшими без оглядки низовыми куренями, их стадами и табунами были потоптаны многие пастбища, приберегаемые родами на осень и зиму, у них самих от долгой скачки потеряли в молоке дойные коровы, не выдержав дороги, были брошены телята и овцы. В роду оронаров куда-то бесследно исчез косяк лошадей, и обвиняли в этом проходивших той ночью мимо них подданных Ехэ Цэрэна: мол, нойон конокрад и люди у него такие же.

Таргудай поначалу тоже был не на шутку встревожен нападением многочисленного и злобного племени северных соседей и в первую же ночь известил всех подвластных ему нойонов о начале войны, потребовав выставить все свои войска. Но когда вскоре выяснилось, что меркиты, напав на улусы киятских Бури Бухэ и Ехэ Цэрэна, не продвинулись дальше, на другие рода, он резко пошел на попятную и запретил нойонам посылать помощь этим двум киятам, отколовшимся от племени и не желающим, как он говорил нойонам, считаться с другими соплеменниками. Через Алтана было передано и Даритаю, чтобы они с Хутугтой не вмешивались в те дела.

Но война на Аге, едва вспыхнув, тут же затухла. Меркиты, не ожидавшие такого сильного отпора от улусов Бури Бухэ и Ехэ Цэрэна, и в первом же сражении потеряв около полутысячи воинов, поубавили свой пыл и жажду войны. Не надеясь выкурить их небольшое войско, засевшее в ближних лесах и опасаясь новых подвохов, через день после сражения они ограбили убитых монгольских воинов, поснимав с них доспехи и оружие, переловили разбредающихся во множестве по окрестностям оседланных лошадей, оставшихся без хозяев, и двинулись назад, на Ингоду.

Борджигины не преследовали отступающего врага – не меньшие потери оказались и у них – и принялись хоронить погибших сородичей, таская на могилы их камни с ближайших горных скал.

Бури Бухэ сразу, как ушли меркиты, пошел искать среди убитых Ехэ Цэрэна. Нашел он его с трудом, далеко от того места, которое показывали ему нукеры, видевшие, как он падал с коня со стрелой на спине. Ехэ Цэрэн был обезглавлен – видимо, меркиты через раненых монголов узнали, что он один из главных здешних нойонов и голову его забрали с собой – и с него были сняты доспехи. Разъяренный Бури Бухэ сорвался было двинуть войско в погоню за врагами, но его урезонили сотники:

– Врагов чуть ли не вдвое больше и второй раз врасплох нам не дадутся.

– От такой погони мы всех людей погубим и без войска останемся.

– Воины и так злы, что зря погублено столько соплеменников…

Бури Бухэ, почувствовав на себе вину за все случившееся, а теперь еще и покинутый Ехэ Цэрэном, быстро остыл. Он и сам хорошо понимал, что без поддержки племени с такими врагами, как меркиты, не справиться.

Хороня Ехэ Цэрэна, он снял с себя доспехи и сам одел их на истекшее кровью, безголовое тело, крепкими узлами скрепил кожаные завязки. Затем, не найдя его боевого каурого жеребца, недолго думая, забил своего саврасого заводного и, кладя тело брата в могилу, там, где должна была быть его голова, положил круглый белый камень, кровью нарисовав на нем рот, нос, глаза, и одев на него свой пропитавшийся многолетним потом кожаный шлем.

– Головой ты и так плохо думал в последнее время, – говорил ему на прощание, стоя над неглубокой ямой, где уже лежал рядом с покойным его боевой конь, – сойдет и камень. Ведь ты сам испортил всю битву, если бы не ты, то сейчас не они, а мы рубили бы их головы на винные чаши и примиряли на себе их доспехи. Ну, да ладно, я дал тебе все, что смог: любимого коня, он тебя нигде не подведет, любимые доспехи, лучший свой шлем, оружие. Что еще нужно воину на том свете? Если что другое понадобится, выпросишь у предков. Только об одном тебя прошу: не лги там и не вали всю вину на меня одного, будь ты честен хоть на том свете…

Оставив большое свежее кладбище на том самом месте над берегом Аги, где с начала лета стоял их курень, Бури Бухэ повел остатки войска – своего и Ехэ Цэрэна – к единственному пристанищу, на которое он мог еще рассчитывать, к куреню Даритая и Хутугты на реке Балж, куда заранее были отправлены все подданные со скотом и имуществом.

Добравшись на второй день хмурым ветреным вечером до их куреня, Бури Бухэ узнал, что только что похоронен Хутугта. Подвыпивший Даритай в одиночку поминал брата у себя в юрте, сидя на хойморе перед светильником.

– Нет теперь среди нас брата Хутугты, – со слезой он приветствовал Бури Бухэ, когда тот вошел в его юрту. – Здесь я остался один.

– Нет и Ехэ Цэрэна, – устало проворчал в ответ Бури Бухэ, усаживаясь с ним рядом на войлок. – Налей арзы покрепче, хоть помянем их по-человечески…

Через короткое время Бури Бухэ, опьянев не меньше Даритая, и для убедительности широко разводя руками, рассказывал ему о происшедшем на Аге:

– Это все Ехэ Цэрэн виноват, он потащил меня на Ингоду, на этих меркитов… ты ведь хорошо знаешь его, ему по ночам не спится, если чего-нибудь не украдет. Ну, поехал я с ним, а как не поедешь, еще будет потом говорить, что в беде одного бросил… А меркитов пришло по нашему следу – самое меньшее десять тысяч… Да, десять тысяч… В одно утро заполнили они всю долину Аги, рыщут туда-сюда, ищут нас. А мы напали на них сзади двумя крыльями и бились мы, бились с ними, и почти было одолели, еще немного и они побежали бы, а тут Ехэ Цэрэн взял и повернул войска назад. Пришлось нам отступить, ну и вот, сам погиб и дело все испортил…

О том, что меркиты обезглавили Ехэ Цэрэна, Бури Бухэ умолчал, решив, что сейчас не время об этом говорить.

– Конь его каурый в суматохе потерялся, – с жалостью в голосе продолжал он, снова берясь за наполненную до краев чашу арзы, – наверно, меркиты с собой угнали. Ну, я своего заводного дал ему в дорогу, ты знаешь моего беломордого саврасого, ведь главное ему теперь перед предками с честью предстать, а табуны себе он и на том свете наворует, не будет долго страдать, я знаю…

– Да, верно говоришь, – согласно покачал головой Даритай. – Ехэ Цэрэн в этом деле нигде не растеряется. Глядишь, освоится среди предков, пройдет каких-нибудь несколько лет и он окажется среди самых богатых…

– Правда, человека с такими замашками могут и в нижний мир отправить, в ханство Эрлика…

– А он и там не оплошает. Эрлик-хан часто воюет, а ведь где война, там таким людям как Ехэ Цэрэн, одно сплошное счастье: прибыль так и летит в руки.

– Ну, тогда за него и горевать нечего, – Бури Бухэ поднял свою чашу и вдруг всхлипнул, улыбнувшись сквозь пьяные слезы. – Выпьем за обоих братьев, пусть на том свете они получше обживаются, а потом и нас встретят…

– Да, выпьем… – вздохнул Даритай, задумавшись о чем-то своем. – Что-то все меньше остается киятов на этой земле… А знаешь, что мне говорил Хутугта в последние дни?

– Ну, и что же? – выпив, Бури Бухэ выбрал из остывшей кучи в корытце баранье ребро, впился зубами в жирное мясо.

– Он сказал мне, что мы должны выбрать главным нойоном между собой Тэмуджина.

Бури Бухэ с трудом, давясь, проглотил кусок неразжеванного мяса, положил ребро обратно и зло уставился на него.

– А когда этот Тэмуджин научился сопли вытирать? Он что, этот Хутугта, перед смертью совсем из ума выжил?

– Вот и я так же подумал, – обрадованно закивал Даритай. – В последнее время я что-то совсем перестал понимать брата Хутугту.

– Что-то уж слишком поглупели наши братья под конец, – зло пробурчал Бури Бухэ, снова берясь за мясо. – И Ехэ Цэрэн перед смертью натворил такого, что теперь я уж и не знаю, как все это расхлебывать.

– Одни мы остались.

– Надо нам теперь друг за друга держаться, слышишь?

– Да, а то мы поодиночке пропадем…

– Мы с тобой теперь одни остались над молодыми киятами, – важно озираясь, будто его могли видеть другие, заговорил Бури Бухэ. – Был Тодоен, были Есугей, Хутугта… ушли они все и вот теперь мы с тобой тут, на земле, остались самые старшие. Детей Хутулы можно не считать, они предались тайчиутам.

– За нашими спинами молодые кияты, – гордо вторил ему Даритай. – И мы должны повести их вперед, уму-разуму научить.

– Правильно!.. Вот за это давай мы с тобой и выпьем!

– Да, выпьем за это…

XXII

Месяц улари[11] в верховья Онона явился неприветливо, с самого начала показав свою скупость на солнечное тепло. Небо часто заволакивалось серой сумрачной завесой, грозило приметами скорых холодов.

На шестой день новой луны над хребтами рядом со стойбищем вновь собрались тучи, и вместо обычного дождя с них высыпал снег, на несколько дней убелив вершинные склоны. После этого в один день пожелтели березы, исчезли комары и мелкие мухи, и как всегда первыми из птиц бросили эти места неверные ласточки. Тайга притихла в ожидании суровой поры. По утрам выпадал иней на пожухлой траве и облинявших деревьях, днем под редкими тепловатыми лучами солнца сохранялась сырость, прело в лесу и в терпком прозрачном воздухе далеко разносились от стойбища редкие голоса и коровье мычание, да шумнее казался однообразный плеск воды на близких перекатах Онона.

Тэмуджин жил все это время в глубоком раздумье, тяжело борясь с обложившими его неразрешимыми вопросами. После того, как их стойбище посетили дядья со своими нукерами, стало ясно, что отныне с их укрытия в этой горной долине разом спала пелена тайны, что скоро всем станет известно место их нахождения: дойдет и до Таргудая и до степных разбойников, падких на легкую добычу. Давило на сердце Тэмуджина и то глухое непонимание к нему со стороны домочадцев, которое проявилось сразу же после его отказа принять помощь от своих дядей. Даже мать Оэлун, как было видно, хотя и жалела его, сочувствовала его положению, душой же своей женской не принимала его поступка, и то укоризненным взглядом, то холодным тоном голоса пеняла на него за излишнюю гордость. Среди всего этого темного клубка, вставшего перед Тэмуджином, и который он не знал как расплести, острее и ближе всех вставал вопрос о Бэктэре и Сочигэл. О них он и думал все последние дни.

В прошлый раз в перепалке с Сочигэл он в горячке спора неосознанно высказал то, о чем он позже стал все больше задумываться и принимал теперь как один из лучших выходов из сложившегося положения: отделить Сочигэл с ее сыновьями от семьи и отправить к какому-нибудь из дядей, к Бури Бухэ с Ехэ Цэрэном или к Даритаю. Такой исход разом отдалил бы от него непримиримого и с каждым днем все более разнузданного Бэктэра, и в будущем тот не смог бы требовать от него слишком большой доли от отцовского наследства. Здесь же от Бэктэра не было никакого прока, а в последнее время он будто помутился рассудком: только и делал, что наводил на жизнь в их стойбище смуту и углублял раскол среди братьев. Окончательно приняв решение разделиться с ними, Тэмуджин, воспользовавшись отлучкой Бэктэра, решил снова переговорить с Сочигэл. Сначала он посоветовался с матерью. Та, выслушав его, равнодушно вздохнула:

– Делай уж как знаешь… Видно, другого выхода нет, раз вы не можете вместе ужиться.

Тэмуджин не сдержал обиды:

– В эту тяжелую для меня пору ты могла бы поддержать добрым словом.

В ответе матери тоже послышалась обида:

– Ты, принимая решение, мог бы спросить и наше мнение, своих матерей и братьев единокровных. Обрекая себя на трудности, ты обрекаешь и нас, почему же ты об этом не думаешь? Твоя младшая сестра, да и братья твои растут без людей вокруг, без игр со сверстниками. От долгого одиночества дети могут и одичать…

Тэмуджин заметил на ее стороне какую-то часть правды, но свои доводы по-прежнему казались ему важнее.

– Вы все без раздумья готовы были броситься за дядьями, как только они поманили, – набираясь терпения, будто оправдываясь, заговорил он. – Если бы я тогда спросил вашего совета, другого от вас не услышал бы. А ведь сейчас, когда у нас на руках отцовское знамя, мы не можем идти на поводу у других, мы должны показывать всем свою независимость. Потом, когда я вырасту, люди вновь вернутся к нашему знамени, мы вернем свой улус, и тогда мои братья и младшая сестра с лихвой получат то, чего сейчас лишились. Ты, моя мать, должна понимать: волк должен оставаться волком всегда, если он хочет стать вожаком, а стоит ему стать теленком хоть на один день, хоть на один миг, ему потом не поверят другие волки. Вот для чего я все это делаю, и вы должны ради этого послушаться меня.

– Хорошо бы, если так, – примирительно сказала Оэлун. – Но в будущем ты хотя бы для вида советуйся с братьями. Ведь они будут тебе опорой во всем: дерево не сможет расти, отделившись от своих корней.

Она сходила и позвала из молочной юрты Сочигэл. Та вошла вслед за ней, села у очага, выжидательно поглядывая на них. Тэмуджин выдержал некоторое время и сказал:

– Сочигэл-эхэ, вы с Бэктэром не хотите жить здесь, хотите жить в курене у наших дядей, ведь так?

– Ну, так… – протянула она, все так же выжидательно глядя на него.

– Я не хочу вас принуждать жить вместе с нами и хочу сказать вам, что сейчас не поздно выполнить ваше желание.

– И как это сделать? – она недоверчиво смотрела на него.

– То, что я отказался от приглашения дядей, касается только меня, – Тэмуджин, пытаясь убедить ее, старался говорить спокойно и веско. – А звали ведь они всех, и вас тоже. Я даже могу своим словом попросить их принять вас к себе. Вы возьмете с собой одну юрту и тех животных, которых я вам назвал в прошлый раз.

Сочигэл вопросительно посмотрела на Оэлун. Та молчала с каменным лицом.

– А зачем тебе нас отделять? – вкрадчиво спросила Сочигэл. – В чем здесь твоя выгода?

– Я хочу сделать как лучше для всех, – сказал Тэмуджин. – Бэктэр не хочет мирно жить со мной. И вам такая жизнь в тягость, так что же мы будем друг другу как заноза в глазу, лучше отделиться и жить – каждый по своему разуму… А наше родство по отцу Есугею никуда от нас не денется, при встречах мы будем чествовать друг друга и поминать наших предков. И ведь многие из нойонов так живут. Ну, а наследство отца, как вернется оно к нам, мы всегда сумеем разделить, как велит обычай. Вы ведь не можете сказать, что я когда-нибудь поступал несправедливо к вам.

Сочигэл, было видно, успокоилась и внутренне была согласна с его предложением.

– Вы только объясните Бэктэру, что так будет лучше для всех нас, – добавил Тэмуджин. – Вдали от меня ему даже легче будет показать себя как сына Есугея-багатура и найти себе приличное место.

Последний довод, видно, окончательно убедил Сочигэл и она твердо сказала:

– Я поговорю с Бэктэром. Пусть будет так.

Позже, перед вечером, Тэмуджин поговорил с Бэлгутэем. Тот вместе с Хачиуном ходил по дальнему краю поляны: они собирали в широкий, плетеный из ивовых прутьев короб коровий и лошадиный аргал на топливо.

Когда Тэмуджин увидел их от стойбища, они стояли рядом и о чем-то увлеченно разговаривали. Бэлгутэй широко разводил руками, что-то показывая Хачиуну. Прислушавшись, Тэмуджин понял, что он рассказывает о том, как надо стрелять в летящего в небе гуся, на какое расстояние перед ним надо прицелиться, чтобы стрела попала ему в туловище. Хачиун не соглашался и спорил с ним. Глядя со стороны на их дружную беседу, Тэмуджин подумал: «У Бэлгутэя нет настоящей вражды к нам, только Бэктэр все натравливает его против нас…»

Тэмуджин подошел к ним. Те, заметив его, почтительно смолкли.

– Хачиун, сходи подгони поближе коров, скоро будет пора доить, – сказал Тэмуджин и дождался, когда тот удалится. – А с тобой, Бэлгутэй, мы немного поговорим.

Тот робко пригнул голову, искоса взглянув на него.

– Присядем здесь, – Тэмуджин первым сел на траву и указал ему место перед собой.

Бэлгутэй послушно присел.

– Я буду говорить тебе о твоем брате, Бэктэре, – сказал Тэмуджин и заметил, как напряглось у него лицо. – Я буду говорить, ты выслушай меня, а потом ты подумаешь про себя и решишь, правильно я говорю или нет. Ты согласен?

Бэлгутэй кивнул, опустив глаза.

– Твой брат Бэктэр держит на меня обиду за то, что не он, а я оказался старшим наследником. Но я перед ним не виноват, я старший в нашем айле по закону, а закон над нами установил сам Чингис Шэрээтэ Богдо Хан и отец наш Есугей-багатур признал меня старшим над всеми вами. Ничего здесь изменить нельзя и все, кто не признает закон, тот идет против Чингиса Хана и всех других западных небожителей. Если Бэктэр не согласен с волей богов, он наживает себе великий грех, а тот, кто будет поддерживать его в этом, разделит с ним этот грех. Боги могут возмутиться на таких людей, могут наслать возмездие, и поэтому, когда ты вырастешь, ты должен усмирять нрав своему необузданному брату, отговаривать его от безрассудных поступков. Понимаешь?

Тот, все так же потупившись, согласно кивнул.

– У Бэктэра нрав воина и мужчины, это хорошо, но человеку, чтобы ему не ошибиться, не вызвать гнева богов, надо иметь разум, а этого у него мало. И раз мы не можем с ним ужиться вместе, мы должны разойтись и жить врозь. Я сейчас поговорил с твоей матерью, мы с ней договорились, что вы втроем поедете к дядьям Бури Бухэ и Ехэ Цэрэну и будете жить с ними. Когда приедет Бэктэр, вы соберете свои вещи и поедете. Бэктэр должен быть доволен…

Тэмуджин умолк, заметив, как у Бэлгутэя дрогнули и опустились уголки губ и в глазах стали накапливаться слезы. Тот моргнул и слезы у него потекли по щекам. Тэмуджин склонился к нему, заглядывая ему в лицо и уже догадываясь, в чем дело, спросил:

– Ты чего, Бэлгутэй?

– Не хочу уезжать, – тяжело выдавил тот из себя, вытирая грязными ладонями лицо. – Не хочу жить без вас…

– Бэлгутэй, – Тэмуджин ласково положил руку ему на плечо. – Ты взрослый мужчина и не должен плакать.

– И мы отныне больше не братья? – Бэлгутэй заплакал в голос. – Чужими будем друг другу?

– Что ты говоришь, брат мой Бэлгутэй! – Тэмуджин неожиданно сам растрогался чувствами младшего брата. – Наше родство никто у нас не отнимет. Мы все дети отца Есугея и жить будем в одном роду, только в разных местах… захочешь, будешь к нам приезжать в гости, будем вместе охотиться. Понял?

Тот, умолкая, кивнул.

– Ну, иди, – Тэмуджин старался придать своему голосу мягкость. – Поговори на прощание с братьями и готовь свои вещи, не забудь ничего, а завтра я тебе подарю хорошие стрелы.

Бэлгутэй тяжело вздохнул, поднимаясь, и неохотно пошел в сторону юрт.

«Хороший был бы сородич и брат, если бы не Бэктэр, – с сожалением думал Тэмуджин, глядя ему в спину. – Как бы совсем его не испортил, ведь и хорошая собака в волчьей стае, говорят, дичает и забывает своих…»

* * *

С вечерними сумерками в большой юрте зажгли огонь, семья Есугея собралась вокруг очага. Тэмуджин возвышался на хойморе. Удерживая мирную улыбку в уголках губ, он искоса поглядывал на младших братьев. Мать Оэлун поставила на огонь малый котел с арсой.

После того, как Тэмуджин с матерями окончательно договорился о разделении семьи, сразу же куда-то исчезла та немая отчужденность между двумя ее ветвями, которая то тайно, то явно витала в их айле все последнее время. Братья и матери теперь добродушно посматривали друг на друга. Вместе со всеми сидела и Хоахчин; придя из молочной юрты, она приютилась с нижней стороны.

Тэмулун, не выдержав голода, потянулась рукой к горячему котлу, Сочигэл проворно перехватила ее, усадила к себе на колени и шутливо выговаривала ей:

– Потерпи, девочка, или ты хочешь руку себе обжечь и опять не давать нам спать этой ночью, да?

– Девочке нельзя показывать жадность к еде, – улыбнулась беззубым ртом Хоахчин. – А то замуж не возьмут…

– Нет уж, нашу-то Тэмулун возьмут, – шутливо-возмущенным голосом отвечала Сочигэл, двумя пальцами вытирая ей сопли под маленьким носом. – Из семидесяти разных племен приедут женихи и наперебой будут просить ее у нас, вот увидите… А мы еще посмотрим, какие будут там парни, ведь правда, Тэмулун?

– Правда, – подтвердила та, без улыбки глядя на братьев, – еще посмотрим, какие там будут парни…

Братья громко захохотали; Хасар и Бэлгутэй взглянули друг другу в смеющиеся лица, Тэмугэ и Хачиун повалились на войлок, держась за животы.

– Не смейтесь над девочкой, – сдерживая улыбку, строго прикрикнула на них Оэлун. – А то стеснительной вырастет.

– Правильно, мы не будем стеснительными, – Сочигэл все ласкала ее, поглаживала ей головку, трепала за косичку. – Единственной дочери Есугея-нойона, да стеснительной быть?! Не-ет, мы с тобой лучше будем властными и сердитыми, а ну, сдвинь брови вот так, ну-ка, все тебя испугаются…

Та сморщила лицо, смешно надув щеки, и снова развеселила всех.

Оэлун, угостив огонь и брызнув в сторону онгонов, начала разливать арсу, и в это время за юртой послышался конский топот – это была знакомая поступь лошади Бэктэра. На короткое время все замолкли.

– Бэктэр приехал, – сказала Сочигэл и взглянула на Оэлун. – Ну, что, мать Оэлун, окропим наш прощальный вечер?

– Достань там, в деревянном домбо, – сказала та, продолжая разливать по чашам арсу.

Сочигэл, ссадив Тэмулун с колен, легко встала с места, принесла с верхней полки увесистый домбо и со стуком поставила на стол. Вернувшись, принесла на стол пять бронзовых чашек, оглядела сидящих и принесла еще две, сказав:

– Бэлгутэй с Хасаром уже не маленькие, пусть тоже поднимут с нами по чаше.

Те радостно улыбнулись, весело переглянувшись между собой.

Снаружи послышался звяк уздечки: Бэктэр отпустил коня. Сдвинулся полог, приподнялся, и из густеющей темноты в юрту вошел Бэктэр. Левой рукой под мышкой он держал седло, в правой до земли свисали узда и потник.

Мельком оглядев всех, он молча прошел на мужскую сторону и сложил вещи у стены. Выпрямившись, повернулся и пристально посмотрел на Тэмуджина, смерив его взглядом. Тот, будто не замечая его, осторожно пил горячую арсу.

Бэктэр прошел к очагу, легонько толкнул ногой Бэлгутэя – тот испуганно отодвинулся в сторону – и сел в круг. Со сдержанным удивлением он посмотрел на домбо и чаши на столе, но промолчал. Сочигэл, с гордостью взиравшая на своего старшего, разлила по чашам архи и сказала:

– Бэктэр, сын мой, не хмурься, разгладь брови и послушай нас.

По лицу того пробежала тень любопытства, он косо взглянул на Тэмуджина и Оэлун, и выжидательно посмотрел на мать.

– Мы тут договорились разъехаться. Завтра мы втроем соберем вещи и поедем к Бури Бухэ и Ехэ Цэрэну… будем жить у них. Ну, хватит хмуриться, теперь вы долго не увидитесь и надо расставаться по-хорошему.

Бэктэр удивленно оглядел всех и, приопустив голову, забегал глазами, обдумывая услышанное. Потом он резко поднял взгляд, непримиримо посмотрел на Тэмуджина и громко сказал:

– Мы никуда не поедем!

Все пораженно посмотрели на него. Даже мать Сочигэл и младшие братья, было видно, не ожидали от него такого ответа. Тэмуджин первым отвел от него равнодушный взгляд и, глядя на огонь, продолжал пить арсу. Чувствуя на себе вопросительные взгляды, и волнуясь от этого, Бэктэр начал:

– А что мы там втроем будем делать? Ехать так всем, не ехать, так никому…

Тут не выдержала Сочигэл, возмущенно спросила:

– Да разве ты сам не хотел этого? Ведь брат Тэмуджин правильно все рассудил и решил разделиться с нами, и я считаю, что верно это, мы все с этим согласились…

– Брат Тэмуджин это придумал? – Бэктэр хищно расширил ноздри, взглянув на него. – Ты какой хитрый человек, оказывается, а? Думаешь, тебе удастся перехитрить меня? Э, нет, погоди немного. Я не такой глупый, чтобы можно было меня так легко отпихнуть от себя. Ты понял?

– Что ты болтаешь? – наконец, не выдержал Тэмуджин. – Какая тут хитрость? Ты не хочешь повиноваться мне, считаешь себя не ниже, так живи отдельно, своей головой… Какую хитрость ты тут увидел? Ну, говори!

– Ты хочешь меня от наследства отдалить, это и безумный сможет понять…

– Отцовский улус, если мы его вернем, поделят нам старейшины племени. Вот мое слово: я обращусь к совету старейшин с просьбой поделить все между нами по справедливости. Сам я не буду вмешиваться, возьму то, что дадут и останусь доволен. – Тэмуджин, склонившись вперед, убеждающе посматривал то на Бэктэра, то на Сочигэл. Некоторое время стояла тишина.

– Мы никуда не поедем! – твердо повторил Бэктэр.

Снова застыла тишина. Младшие братья недоуменно переглядывались между собой.

– Но почему, Бэктэр? – миролюбивым голосом спросила Оэлун. – Что тебя в этом тревожит?

– Ничего не тревожит, – бросил тот ей. – Не хочу никуда ехать…

Сочигэл с озадаченным видом смотрела на него.

– Что-то я совсем перестала тебя понимать, сын, – проговорила она и стала сливать архи обратно в домбо. – Ладно, завтра мы с тобой отдельно поговорим… Ну, пейте быстрее арсу и ложитесь спать. Нечего тянуть время.

Братья, обжигаясь, торопливо опорожнили свои чаши и разлеглись по местам.

* * *

На рассвете Сочигэл пошла доить коров и позвала с собой Бэктэра. Оэлун с Тэмуджином ждали их, они хотели, наконец, решить дело с разделом семьи. Младших Оэлун с утра отправила в лес собрать ягоды на лакомство для Тэмулун – она любила их со сметаной – а Хасар с Бэлгутэем, перемигнувшись, сами ушли куда-то в заросли. Хоахчин возилась в молочной юрте, чистила и перемывала деревянную и берестяную посуду.