Тэмуджин. Книга 2 Гатапов Алексей

IV

В середине месяца гуро[15], когда луна проглядывалась ровно наполовину, после захода солнца улигершины[16] начали первые песни о Гэсэре[17].

В юртах нойонов и богатых харачу собрался народ. Таргудай пригласил к себе лучшего улигершина племени – оронарского Тушэмэла. Тот собирался на этот раз петь в своем роду, но Таргудай заранее пригласил его к себе и за щедрыми угощениями уговорил остаться, обещав самую высокую награду для улигершинов – белого пятилетнего иноходца под новым седлом.

С этого дня, как только начинало смеркаться, в курене тайчиутов разом затихала жизнь, и между юртами становилось безлюдно. Лишь изредка, запыхавшись, пробегали запоздавшие, да слуги то и дело носили из юрты в юрту дымящиеся паром блюда. Все соплеменники, до самых бедных харачу, забивались в юрты к тем, у кого на хойморах восседали самые почетные в эту пору гости – улигершины. И даже рабы, подкравшись снаружи, ушами прилипали к стенам, жадно ловя обрывки древних песен.

Тэмуджин решил, что его, правнука хана Хабула, и в канге никто не смеет отлучать от слушания Гэсэра вместе с вождями. «Если буду вместе с харачу, то этим я сам признаю свое отлучение от ханского рода, – подумал он. – Нет уж, я должен быть с нойонами и буду с ними… Пусть Таргудай даже выгонит меня из своей юрты, но зайдя туда вместе со всеми, я всем покажу, что я нойон, как и они».

И когда в юрту Таргудая гурьбой стали заходить ближние тайчиутские нойоны и нукеры со своими женами и детьми, он, набравшись смелости, последовал за ними. В полусумраке, пока гости топтались перед очагом и рассаживались у стен, он нашел себе место у двери, за спинами нукеров.

Все, наконец, расселись; огонь очага вновь осветил всю юрту до блестящих решетчатых стен. На хойморе, рядом с хозяином, по правую его руку сидел еще не старый мужчина в простом, из ягнячьей шкуры, халате, с длинной, до живота, бородой, едва тронутой бледной сединой. В руках он наготове держал длинный хур с искусно вырезанной на верхнем конце безрогой изюбриной мордой, тихо трогал волосяные струны, пробуя звук.

По левую руку Таргудая сидела его жена – дородная женщина с большой черной родинкой на носу, расставляла перед собой на столике чашки для архи. Ей помогала младшая дочь, некрасивая девочка лет двенадцати, одинаково похожая и на отца и на мать.

Таргудай, приосанившись, с благодушным видом оглядывал гостей; у западной стены двумя рядами расселись старейшины и нойоны с сыновьями; ниже, ближе к двери, беспорядочной кучей теснились нукеры. Женскую сторону заняли разнаряженные как в праздник жены старейшин и нойонов с дочерьми и внучками.

Неторопливо проводя хозяйским взором по лицам нукеров, Таргудай вдруг столкнулся взглядом с Тэмуджином. От неожиданности глаза его осоловели, наливаясь тяжелым негодованием, он какое-то время смотрел на него, раздумывая, как быть.

Тэмуджин, не опуская глаз и подавляя волнение в груди, ждал, когда он его выгонит, приготовившись с достоинством встать и выйти из юрты. Таргудай дернул головой, разом отворачивая от него раздраженный взгляд, повернулся к улигершину и обратился к нему нарочито беспечным голосом:

– Ну, уважаемый Тушэмэл-сэсэн, не время ли вам промочить горло перед важным делом, – он, не оглядываясь, протянул руку к жене, которая тут же бережно поставила ему на ладонь большую серебряную чашу с архи. – Если архи наш слишком крепкий, можете выпить половину, если слабоватый, выпейте до дна, ну, а если совсем никуда не годится, тогда скажите прямо, мы достанем арзу.

«Не решился из-за меня поднимать шум, – облегченно подумал Тэмуджин. – Да и нет у него никакого права выгонять, раз он сам привез меня сюда и держит… Я тоже нойон со своим знаменем, не ниже его…»

Тушэмэл обеими руками принял чашу и, протянув вперед, к очагу, отлил несколько капель на огонь. Затем он, безымянным пальцем макая в архи, побрызгал на восемь сторон света, начиная с востока, потом прямо вверх, на дымоход, и под внимательные взоры гостей выпил половину чаши. По юрте прошел одобрительный гул: архи оказалось хорошее. Он со стуком поставил тяжелую чашу на стол, через край выплеснув несколько капель и, взяв в правую руку хур, приложил смычок к струнам…

Полились тягучие, как темные струи пчелиного меда, густые, как дым сухой ая-ганги, звуки хура. Улигершин, прикрыв глаза и наморщив лоб, молчал, будто припоминал слова для пения. Наконец он с новыми громкими звуками хура разомкнул крепко сжатые уста, показав крупные белые зубы, и юрту огласил нечеловечески низкий, утробный голос, подобный реву старого самца-изюбра во время осеннего гона:

Сидящие в юрте хором пропели в ответ:

Улигершин, довольный дружным припевом, склоняя голову в сторону старейшин, продолжал:

Снова отозвался дружный хор:

И снова низкий утробный рев улигершина:

И снова с готовностью подхватывал хор:

Завершив вступление, улигершин снова принял из рук Таргудая наполненную доверху чашу, так же отпил половину и приступил к первой песне.

Тэмуджин поначалу внимательно вслушивался в слова улигера о начале времен, о рождении западных и восточных богов, запоминал их имена, а потом, разморенный теплом нойонской юрты, прислонившись кангой к решетке стены, вдруг, склонив голову, заснул.

Приснилось ему, будто он оказался на девятом небе, где жила праматерь всех богов Эхэ Сагаан…

На вершине ровного белоснежного облака стояла большая юрта. У двери с ярко расшитым пологом сидела старуха с распущенными по плечам, седыми до синевы, волосами. Тэмуджин стоял у подножия облачной горы и смотрел на нее. Вдруг старуха повернулась к нему и, строго глядя, поманила рукой. Тэмуджин с опасливой робостью подошел к ней, ступая по мягкому белому мху, низко поклонился.

– На восьмом небе живет моя старшая дочь Манзан Гурмэ, – заговорила та, все так же строго глядя на него. – Она только что родила своего старшего сына Эсэгэ Малаана, от которого пойдут пятьдесят пять белых западных богов, старшим из которых будет Хан Хюрмас Тэнгэри. Эти пятьдесят пять моих добрых потомков до скончания веков будут воевать с сорока четырьмя моими злыми потомками, которые пойдут от моей младшей дочери Маяс Хара Тоодэй. Злые мои потомки будут насылать несчастья на земные народы, добрые мои потомки будут их защищать. У Хана Хюрмаса Тэнгэри третьим сыном будет Чингис Шэрээтэ Богдо Хан, он придумает для земных людей законы и будет ими править… Однажды, после девятидневного пира в отцовском доме, он заснет на сто лет, а в это время люди на земле без присмотра распоясаются, забудут его законы и пойдут по земле беспорядки. Старшие там станут неразумны, младшие будут непослушны, пойдут они друг на друга с мечами и копьями, и нельзя будет разобрать, кто из них прав, а кто неправ – тогда-то ты призовешь дух моего потомка Чингиса, который войдет в тебя, и ты с его знаменем восстановишь на земле порядок, накажешь неправых и возвысишь правых…

Тэмуджин слушал древнюю старуху и не удивлялся ее словам, как будто он давно знал о том, что она говорит.

– Понял? – наконец, закончив, строго вопросила она.

– Да! – громко ответил Тэмуджин и услышал, как громовым эхом разошелся вокруг его голос.

– Иди!..

Тэмуджин отступил от старухи и тут же проснулся. Он покосился по сторонам, проверяя, не заметил ли кто его слабость. Все сидели по-прежнему, на своих местах, улигершин пел уже о борьбе западных и восточных богов на празднике встречи своих матерей.

Тэмуджин, не слушая песню, вспоминал только что увиденный им сон и, охваченный внезапно вспыхнувшим радостным чувством, думал: «Уж этот сон мне не просто так приснился – не когда-нибудь, а в середине луны, не где-нибудь, а прямо на пении Гэсэра – видно уж точно мне быть ханом! Вернее приметы и придумать нельзя! Правду говорили шаманы…»

V

Утром, солнце едва поднялось на локоть, Тэмуджин с Сулэ на двух воловьих арбах поехали за аргалом. Большая горбатая куча в человеческий рост, сложенная еще весной, стояла в пяти перестрелах к юго-западу от куреня, за изгибом Онона. Они шли по низине, огибая крутые склоны холмов. Дорога получалась извилистой, долгой, зато берегли силы волам.

Подъехав к одинокому, заваленному сугробом бугорку, они развернули свои телеги, оставляя в глубоком снегу круги от колес, поставили с двух сторон и сразу приступили к делу. Тэмуджин начал отгребать гутулами снег, добираясь до крупных мерзлых кусков коровьего помета. Сулэ, возясь за кучей и громко сопя, успевал напевать себе под нос какую-то тоскливую протяжную песню. Низко наискось пролетели две вороны, хищно поворачивая головы, присматриваясь к тому, что они выкапывали. Холод пощипывал щеки.

– Кто-то едет по нашему следу, – сказал Сулэ, не переставая работать и исподлобья поглядывая в сторону куреня.

Тэмуджин поднял голову, всмотрелся. Из-за недалекого изгиба берега, заросшего густыми прутьями тальника, выезжал всадник на белом жеребце. Следом за ним в поводу шел старый пегий мерин. Тэмуджин без труда узнал во всаднике шамана Кокэчу. На этот раз тот был в бараньей дохе.

Приблизившись, Кокэчу одними глазами улыбнулся Тэмуджину, спустился на землю и передал поводья подбежавшему Сулэ.

– Что-то я замерз, а огниво оставил в гостях, – сказал он, улыбаясь, зябко передергивая плечами, и обратился к Сулэ: – Ты съезди на этом пегом в айл Агучи-нойона и привези мое огниво. За это я тебя накормлю, у меня в переметной суме есть лошадиная печень – вчерашняя…

Сулэ закланялся без ума от счастья.

– Привезу, привезу, стрелой домчусь и тут же обратно…

– Э, нет, ты коня моего не загони по снегу, – строго сказал ему Кокэчу. – Я его берегу, видишь, какой он старый, поезжай тихо.

– Хорошо, хорошо, – Сулэ торопливо привязывал белого жеребца к своей арбе. – Я тихой рысью съезжу.

– Вот-вот, тихой рысью будет в самый раз…

Дождавшись, когда раб, запрыгнув на пегого и осторожно подбадривая его пятками рваных гутул, отъехал, Кокэчу обернулся к Тэмуджину.

– Поговорим?

Тэмуджин стоял, прислонившись спиной к арбе и глядя в степь, молчал.

Кокэчу подошел, потрогал железный обруч его канги и, так же прислонившись к арбе, негромко заговорил:

– Ты прошел большое испытание. Мне было велено ни во что не вмешиваться, ты все должен был решить сам и решил правильно: Бэктэр должен был уйти к предкам. И то, что ты с хамниганами сдружился, тоже правильно. Старшие шаманы тебя за это очень хвалят. Твои сейчас в верховье Керулена, хамниганы им помогли туда перекочевать.

– Ты был у моих? – вырвалось у Тэмуджина.

– Вчера ночью я приехал от них, твоя мать передала тебе это, – Кокэчу достал из-за пазухи сшитые из овчины новые рукавицы.

Тэмуджин вырвал их из рук Кокэчу и прижал к своему лицу. Запах материнских рук остро ударил в нос. Блеснув глазами, Тэмуджин благодарно посмотрел на старого друга и резко отвернулся, чуть не задев его кангой по лицу. Кокэчу опасливо отодвинулся от него и продолжал:

– Мой отец на зиму тоже откочевал на Керулен и сейчас стоит в четверти дня ниже твоих по реке. Девятерых меринов, которых вы в начале лета забрали у отца, братья твои пригнали обратно: в горах снежно и корма мало.

У Тэмуджина разом пропала обида на Кокэчу, и ему стало неловко за свою холодность при встрече.

– Огниво нарочно в гостях оставил? – спросил он, улыбнувшись.

– Приходится хитрить, – уже без улыбки ответил Кокэчу и заговорил другим, холодноватым голосом. – Пока этот твой друг не приехал, нам надо обо всем поговорить. Я не должен был встречаться с тобой, это твоя мать меня уговорила. Ты все должен пройти сам, без чужой помощи, так решили боги и мы должны исполнять их волю. Сейчас никто не знает, как и чем закончится твой плен у тайчиутов, но ты должен выпутаться из него сам. Таргудай человек неустойчивый в мыслях, сегодня он думает одно, а завтра обратное, поэтому будь осторожен с ним и старайся пореже попадать ему на глаза. Сейчас он окончательно придавил вас, киятов, а ты перед ним как куст на дороге… Ты знаешь, что твой дядя Ехэ Цэрэн погиб?

– Не-ет, – удивленно протянул Тэмуджин. – А что с ним случилось?

– Полтора месяца назад они с Бури Бухэ сделали набег на меркитов, те в ответ напали на их курень, была большая битва. Наши отбились, меркитов прогнали, но много воинов погибло и Ехэ Цэрэн с ними…

Тэмуджин, пораженный, долго молчал, осознавая услышанное.

– Ты очень верное решение принял, когда отказался ехать к дядьям, – говорил Кокэчу, пристально глядя ему в лицо. – Там вас ждала опасность…

Тэмуджин с неприятным удивлением подумал: «И об этом знает, не иначе у нукеров выпытал… ну и лисица…», а сам спросил, переводя разговор на другое:

– А где теперь Бури Бухэ?

– Он с остатками двух улусов прикочевал к Даритаю и после смерти Хутугты они живут вместе.

Помолчали.

На той стороне реки над занесенной сугробом лошадиной падалью кружили две вороны, видно, те самые, что пролетели недавно над ними. Найдя добычу, они громко каркали, дрались из-за места. Одна отгоняла другую, не подпуская, желая самой овладеть всей тушей, та униженно пыталась пристроиться рядом…

– Что же будет с улусами Хутугты и Ехэ Цэрэна? – с равнодушным видом глядя на воронью драку, спросил Тэмуджин.

– От меня свои мысли можешь не скрывать, – сказал Кокэчу. – Спроси лучше прямо: отцовский улус у меня отобрали под предлогом того, что я не достиг взрослого возраста, что же теперь сделают с улусами других нойонов? Так или нет?

– Да, – нахмурившись, признался Тэмуджин. – Так.

– Таргудай уже дважды собирал нойонов племени по этому делу. Решили, что раз у Ехэ Цэрэна нет сыновей, да и табуны его наполовину ворованные, его владение надо разделить между нойонами. Подданных Ехэ Цэрэна, наделив скотом из его же стад, Таргудай забрал к себе.

– А улус Хутугты?

– И улус Хутугты Таргудай взял себе – будто на сохранение. Наследников его Сача Беки и Тайчу, когда они достигнут тринадцати лет, он обещал наделить приличными владениями. Но ясно, что не отдаст и половины. А содержание семьи Хутугты со всеми домашними слугами-рабами возложили на Бури Бухэ.

– Киятам что-то досталось из табунов Ехэ Цэрэна?

– Детям Хутулы кое-что перепало, а Даритая с Бури Бухэ Таргудай держит словно приблудившихся чужаков, в голодном теле. В основном все досталось ближним тайчиутским нойонам, другие получили по нескольку десятков голов, третьи проглотили слюни и промолчали: свое бы не потерять.

– А дядя Даритай чем не понравился Таргудаю?

– А чем он может ему нравиться?

– Ведь он угодлив, послушен; Таргудаю такие должны нравиться…

– Уж слишком просты твои мысли, Тэмуджин-нойон, – недовольно сказал Кокэчу. – Как же ты не понимаешь: Таргудай человек подозрительный, за каждым кустом видит зверя, а потому он думает, что родной брат Есугея-нойона должен таить против него зло и поэтому не приближает его к себе, как детей Хутулы. Да и те не в большой чести у него: кланяются ему, стараются угодить, а тот смотрит на них как на волчат, которые так и норовят убежать в горы.

– Почему?

– Потому что кияты, а они всегда были у него занозой в глазу. А еще потому, что отец их Хутула был ханом, и Таргудаю часто приходилось кланяться ему. Теперь наступила его власть и ему приятно топтать сыновей Хутулы, чтобы люди видели его силу: ханских детей в узде держит… Понял?

– Понял.

– И ты, наконец, возьми себе в ум, что Таргудай никогда не будет по-настоящему хорошо относиться к киятам, вы ему чужие и враги. Потому он будет давить вас до конца. Твои дядья плохо понимают это, но ты должен хорошо это запомнить.

– А с улусом моего отца что стало? – Тэмуджин торопился расспросить Кокэчу обо всем. – В этом курене я почти никого из наших не видел.

– Воины твоего отца не захотели рассеиваться по тайчиутским улусам и попросили Таргудая выделить им отдельные пастбища. Таргудай не решился им отказать и курени их тысяч сейчас стоят на востоке отсюда, по татарской границе. Ну, а те, кто не был в войске, в основном живут при старых табунах и отарах.

– Табуны наши до сих пор не разделили?

– Нет.

– Почему?

– Почему, спрашиваешь?.. – косо посмотрел на него Кокэчу. – Об этом сейчас все гадают. Вот недавно Таргудай без раздумий раздал табуны и подданных Ехэ Цэрэна своим нойонам, а владения твоего отца он до сих пор не решается трогать. Видно, очень он боится духа Есугея-нойона: да и встретиться им на том свете придется. И это меня радует: раз боится трогать улус, он не посмеет тронуть и тебя.

Тэмуджин промолчал.

– Но ты будь осторожен, – строго повторил Кокэчу. – Дух у Таргудая неустойчив и часто двоится: он думает одно, а делает другое, особенно когда пьян.

– Ладно.

Из-за кустов излучины показался всадник – к ним рысил Сулэ.

– Ты часто бываешь здесь? – быстро спросил Тэмуджин.

– Бываю, но больше я к тебе не подойду.

– Приглядывай за моими.

– О своих не тревожься. Теперь там неподалеку мой отец, он будет присматривать за ними.

Сулэ, приблизившись, за десяток шагов слез с коня и с согнутой спиной торопливо подошел к Кокэчу. Низко кланяясь и с робкой улыбкой глядя на него исподлобья, вынул из-за пазухи огниво с кремнем и подал обеими руками.

– А огонь мне кто разожжет? – шутливо развел руками Кокэчу. – Еда моя, так пусть хоть работа будет твоя.

– А-а, сейчас, сейчас, – засуетился Сулэ, но тут же осекся: – Вот только аргал не наш, если дым увидят, то нам достанется…

– Ничего вам не будет, – успокоил его Кокэчу. – Скажите, что я попросил. Ведь не скажет же ваш Таргудай-нойон, что он для шамана помет от своих коров пожалел. Ведь его засмеют на всю ононскую степь и тобши больше не изберут, верно? – он с улыбкой обернулся к Тэмуджину.

– Ну, тогда бояться нечего, – Сулэ еще раз опасливо оглянулся в сторону куреня и, отойдя за кучу, стал очищать место от снега.

Через короткое время они втроем сидели у небольшого костра. Над огнем свисали три оструганных прута с большими кровавыми кусками лошадиной печени. Сулэ жадно пихал в рот едва обожженные, полусырые куски, торопливо жевал. Лицо его было густо измазано в крови и саже. Тэмуджин, борясь с голодом, ждал, высоко над огнем поднимая свой прут с тремя кусками, и взялся за еду только когда перестали стекать с них капли крови.

– Я много есть не буду, – сказал Кокэчу. Он сжал в руке комок снега и положил себе в рот. – Вчера я поел жирного мяса и теперь дня два могу не есть. А с работой вы можете не спешить: еще девять дней весь курень будет спать с утра до вечера. Наедитесь и можете тоже до вечера поспать у огня.

– Я тоже заметил это, – давясь едой, подтвердил Сулэ. – В курене никого не видно, даже собаки не лают.

Перед отъездом Кокэчу вздремнул, сидя у костра – на полуслове оборвав разговор, опустив голову на грудь – малое время, пока Сулэ съедал его долю конской печени.

Уезжая, он еще раз повторил:

– До вечера отдыхайте, не возвращайтесь в курень. Ничего вам за это не будет, там сейчас не до вас.

«Можно подумать, что уговаривает, – усмехнулся про себя Тэмуджин. – Что ему до нашего отдыха, когда сам вольный как птица…»

Проводив его, Тэмуджин сложил под себя куски коровьего аргала, подбросил в костер и лег спиной к огню.

Засыпая, сказал:

– Наполняй свою телегу и смотри за огнем, после меня поспишь ты.

Тот кивнул головой, все так же жадно доедая обугленный кусок на почерневшем от огня пруте.

Тэмуджин не сказал Кокэчу о своем сне, увиденном им в юрте Таргудая. Он знал: чтобы сон сбылся, нельзя рассказывать о нем никому, но в тайне нужно крепко держать его в своей памяти и почаще вспоминать про него.

С другой стороны, Тэмуджин почувствовал в поведении Кокэчу какое-то превосходство над собой, будто тот ведет его на поводке по одному ему известному пути и это его стало настораживать. Хоть и говорил ему Кокэчу, что за ним наблюдают старшие шаманы, что под их надзором идет подготовка его к ханскому трону, Тэмуджин в разговоре с ним почувствовал свою зависимость от него. Ему казалось, что тот понемногу начинает брать над ним власть, и это раздражало его. Внимая внутреннему своему чутью, он для себя решил, что Кокэчу для него не преданный друг, как Джамуха-анда, а лишь спутник в пути, хотя и нужный и могущественный.

VI

Тэмуджин с Сулэ возвратились в курень незадолго до заката. Красноватая мутная пелена облаков скрывала солнце над дальней горой. Между юртами остро пахло дымом, смешанным с запахом вареного мяса, люди вновь готовились к ночному сидению.

Заворачивая в айл Таргудая, Сулэ, ведший свою арбу впереди, краем задней оси задел восточную стену молочной юрты. Тэмуджин шел со своим возом в шагах тридцати и видел, как с глухим хрустом дрогнула стена.

Из двери молочной юрты, пригнувшись, выскочила жена Таргудая в праздничном, крытом синим шелком халате. Поворачивая по сторонам толстой шеей, разъяренным взглядом она нашла Сулэ, затрясшегося от страха, пошла на него раненой медведицей. Хотела, видно, заорать во весь голос: она уже открыла рот и пошире раскрыла глаза, но в последнее мгновение осеклась, опасливо оглянувшись на большую юрту, сжала свои пухлые кулаки и хрипло зашипела:

– Ты что, паршивый козленок, с закрытыми глазами ходишь, что ли? Или мне велеть выколоть тебе один глаз, чтобы другим хорошенько смотрел?.. Где вы так долго пропадали? Скоро гости будут, воды нет, быстро опорожняйте один воз и съездите к проруби!

Сулэ с невероятной быстротой закланялся, пятясь назад, спеша исчезнуть из-под ее взора. Жена Таргудая не смотрела на Тэмуджина, как будто не замечала его, но словами обращалась к обоим, когда крикнула еще раз:

– Быстро мне привезите воды!

Пока они сбросили с воза аргал и съездили к реке, солнце село. Тэмуджин торопился, чтобы успеть вместе с нукерами зайти в большую юрту, чтобы не заняли его место. Они занесли бурдюки с водой в молочную юрту, распрягли арбы и отпустили волов, примотав волосяные поводья к рогам. Сулэ, прижимая за пазухой остатки лошадиной печени, зашагал к своей юрте, а Тэмуджин остался в айле.

На этот раз он почти без робости вошел в большую юрту вместе с нукерами. «Я отмечен богиней Эхэ Саган, что мне теперь этот Таргудай…», – заставил он себя подумать, перешагивая порог.

Сев на свое место и дождавшись, когда все рассядутся, он взглянул на хоймор. Там все было как вчера: важный и напыщенный Таргудай в середине, по правую руку улигершин, по левую – жена. Недавно еще исполненная злобой и бешенством, грозившая выколоть глаз Сулэ, теперь она с радушной улыбкой посматривала на гостей.

Таргудай громко прокашлялся, поправляя голос, и с умудренным, задумчивым лицом оглядел гостей.

– Нойоны и верные нукеры мои, – помедлив, заговорил он, – вот и подошла пора нам идти на зверя. На нынешнюю облаву к нам съедутся люди со многих родов, и дальних и ближних, и я вот, не покладая рук, без сна, без отдыха готовлюсь к ней, думаю, как лучше все сделать. Нехорошо будет, если пригласив со всех сторон столько народа, сами не сделаем всего, чтобы ублажить богов и духов. В прошлом году большой добычи у нас не было, живущие на небе тогда не допустили к нам больших звериных стад. А позже нам стало известно, что многие в племени перед охотой не принесли настоящих жертв восточным богам, отделались баранами и козами, и те разозлились на нас. На этот раз я хочу искупить вину наших соплеменников, хочу принести восточным небожителям достойную жертву… Я решил принести жертву тремя черными баранами, тремя черными жеребцами и тремя молодыми мужчинами.

Старейшины и нойоны, притихнув, внимательно слушавшие его, сразу загомонили, как только он закончил:

– Это очень правильное решение!

– Давно мы не приносили восточным богам жертв людьми.

– Таргудай-сэсэн как всегда думает за нас.

– Ему и долю из добычи повысим…

Тэмуджин, услышав о жертве людьми, напрягся всем телом, сердце в груди застучало: «Не меня ли задумал отправить к восточным богам? – Но, поразмыслив, вспомнив о своем вчерашнем сне и словах Кокэчу о том, что Таргудай не решается трогать даже улус его отца Есугея, он успокоился: – Нет, на это он не пойдет, знает, что тогда предки его самого в темницу Эрлиг-хана отправят…»

Таргудай так же, как вчера, наливал и подносил чашу улигершину, тот отпивал, долго и витиевато говорил славословия щедрым хозяевам, очагу и онгонам.

Тэмуджин не слушал их, успокаивая себя от внезапной тревоги, он думал о своем: «Таргудаю, должно быть, только сегодня взбрела в голову мысль о таком приношении богам. Если бы он задумал это вчера, то тогда и сказал бы об этом: вчерашним вечером или, самое позднее, нынешним утром. А Кокэчу все-таки, видно, как-то узнал об этом – не иначе, он следит за его мыслями – и там, у костра, он не зря дважды повторил, чтобы мы не ехали в курень и до вечера отсыпались в степи, чтобы в эту опасную пору лишний раз не попадаться на глаза Таргудаю…»

Начав думать о друге, Тэмуджин вдруг снова ощутил в себе знакомое раздражение: «Умен, проницателен Кокэчу, только есть в нем один нехороший червь – все поучает да намеками бросается, а что он в них прячет, не сразу догадаешься, и даже наедине не поговорит на равных. И все время кажется, что он хочет понемногу приручить меня, взять надо мной власть… Вот и сейчас ведь не прямо предупредил о задумке Таргудая, нет, он намекнул потаенно, будто западню приготовил, чтобы слова его потом как палицей по темени ударили, огнем прожгли. А ведь мы могли не послушаться его и сразу вернуться в курень… Хотя, Кокэчу, наверно, не думал, что Таргудай тронет меня, однако ведь он сам говорил, что Таргудай человек неустойчивый, порывистый и может выкинуть всякое… Ни на кого нельзя положиться, даже Кокэчу сначала одно говорит, а потом обратное, и нельзя понять, думает или нет, когда говорит, или он нарочно запутывает…»

Тэмуджин все больше раздражался, думая о молодом шамане и, хотя понимал, что тот ему сильно помогает и для него он сейчас единственный человек, на кого можно надеяться, он почему-то все отчетливее ощущал в себе холодноватое чувство к нему, похожее на обиду и разочарование.

Улигершин уже начал свою песню. По юрте порывисто и громко разносился свежий, отдохнувший за день его голос:

Сидевший впереди нукер покачнулся вправо, задремав, в это время Таргудай опять увидел Тэмуджина, раздраженно нахмурился и отвел глаза. Сидевший справа мужчина, на которого повалился заснувший нукер, толкнул его локтем, тот встряхнулся, выпрямившись.

«Нет, Таргудай не может убить меня, – снова уверенно подумал Тэмуджин. – Тогда он по-другому посмотрел бы, уже не злился бы и не отводил глаза…»

И снова лезли в уши слова улигершина:

«А кого он отдаст восточным богам? – подумал Тэмуджин. – Богам преподносят обычно пленных или рабов, если только боги сами не потребуют кого-то из рода или айла… Он вспомнил рассказы о том, как отец Хабул-хана Тумбинай-сэсэн однажды заболел и был при смерти, а шаманы сказали, что восточные боги согласны взять за него кого-нибудь из его братьев. Тогда младший из всех Эрхэтэ-багатур вызвался идти в жертву, его отдали, а Тумбинай выздоровел и прожил еще долго…»

Улигершин пел свое:

Тэмуджин незаметно заснул.

Снова ему приснились белые облака. Сначала они туманом курились вокруг него, медленно проплывали мимо, потом белоснежным мхом стали ложиться ему под ноги и он зашагал по ним, взбираясь все выше и выше. Снова показалась большая белая юрта и та же седая старуха у двери. На этот раз рядом со старухой сидел молодой воин в высоком шлеме с волосяной кисточкой на острой макушке. Выпрямив спину, он смотрел куда-то в сторону и, казалось, был чем-то недоволен. Старуха поманила рукой Тэмуджина. Он подошел, низко поклонился.

– Это мой праправнук Чингис Шэрээтэ Богдо, – сказала старуха, указывая на воина. – Вам нужно познакомиться и поговорить.

– Кто ты? – обернувшись, воин строго посмотрел на него. – Что ты здесь делаешь, у юрты моей прапрабабушки?

– Я из рода кият-борджигин, племени монгол, правнук Хабула, сын Есугея, – подавляя робость, сказал Тэмуджин. – Я заблудился на небе.

– Есугея знаю, – потеплело у того лицо. – Он нукер моего среднего брата Бухэ Бэлгэтэ[18]. Его отравили татары… повинны в том и ваши соплеменники, но мы тебе поможем отомстить за него.

Тэмуджин снова поклонился.

– Это у вас сейчас воспевают моего брата? – спросил Чингис Шэрээтэ и посмотрел вниз, прислушиваясь.

Издалека, будто из-под земли, доносился голос улигершина:

– Да, – подтвердил Тэмуджин. – Наше племя готовится к облавной охоте.

– Неправду поет ваш улигершин о моем отце, – сказал Чингис Ширээтэ и сердито нахмурился.

Голос улигершина приближался, становясь все громче:

– Мой отец не забыл о своем приглашении, – строго сказал Чингис Шэрээтэ. – Он тогда задержался на четвертом небе и решал споры между своими хаганами[20]. Если бы Атай Улан немного подождал, между ними не было бы спора. Ты должен запомнить это и потом, когда станешь ханом на земле, запретить улигершинам петь неправду о моем отце…

Тэмуджин поклонился…

Когда он проснулся, в юрте было уже тихо. Он поднял голову, посмотрел на хоймор. Таргудай и улигершин, высоко держа чаши с вином, брызгали восьми сторонам неба, макая в архи безымянными пальцами. Держали чаши и старейшины. «Я только что оттуда, – подумал Тэмуджин, отходя от сонливости, изумленно глядя на них. – А они сейчас туда брызгают…такие важные… Самим-то им приходилось бывать там, наверху, или нет?..»

VII

На третье утро Таргудай вдруг решил не затягивать с приношением жертв восточным богам. К концу ночи, как только улигершин закончил песню и склонил голову перед старейшинами, он снова взял слово:

– Думается мне, что наступила пора задобрить живущих на восточном небе. Нечего ждать да обещать, так богов и разозлить можно. Прямо сейчас, пока не взошло солнце, поедем и принесем наши жертвы. Кто со мной не согласен?

Уставшие от долгого сидения, разморенные в тепле старейшины и нойоны нехотя, преодолевая лень, соглашались:

– Что ж, пожалуй, пора…

– Рано или поздно, а нужно сделать…

– Тогда уж надо поспешать, скоро рассветет.

– Поехали все! – заключил Таргудай и, властно оглядывая всех, распоряжался: – Одевайте шубы и седлайте коней… Вы, нукеры, скачите по куреню и созовите лучших людей на восточную сторону. Пусть все возьмут с собой побольше архи…

Встряхиваясь от дремы, те гурьбой потянулись к выходу, затолпились у двери.

Через короткое время в айле Таргудая стал собираться народ. Отовсюду в темноте подъезжали всадники в теплых шубах и лисьих малахаях, из ближних айлов вели в поводу подседланных коней. Столпившись, бодрясь на морозе, негромко перекликались.

На внешнем очаге рабы наскоро развели огонь. Охапки сухих тальниковых прутьев, быстро разгораясь, далеко, до дальних юрт осветили место вокруг.

Тэмуджин, выйдя из юрты среди первых, не стал уходить из айла. Он отошел в сторону, к задней кожевенной юрте, где стояли харачу, и встал, наблюдая за всеми.

У всадников к седлам были приторочены плотно набитые переметные сумы; вышли провожать их жены и дети. Толпа тихо гомонила, ожидая выхода Таргудая.

Крепко, уже по-зимнему обжигал мороз. Собравшиеся, зябко сгорбившись, терпеливо кучились между юртами, потирали уши и щеки. Слабые, не выдержав холода, открыто тянулись к огню. Над ними посмеивались другие:

– Кровь остыла, видно, не греет…

– Женщин, наверно, уже перестали давить…

– С такими в дороге опасно…

– Почему?

– Вся дорога кострами обозначится, врагам по следу легко будет найти. Да и долго будешь тянуться, там, где можно было проехать за трое суток, на все пять задержишься…

Несколько молодых мужчин привели откуда-то трех черных жеребцов в нарядных недоуздках, украшенных серебряными пластинками на новой толстой коже, и привязали к коновязи. Жеребцы, чуя неладное, беспокойно храпели, косились на людей, дико посверкивали от огня большими синими глазами. Харачу, стоявшие рядом с Тэмуджином, внимательно рассматривали жеребцов, обросших гривами до колен, покрытых по мохнатым спинам ночным инеем, тихо перешептывались:

– Не самых лучших коней подобрал Таргудай на жертву…

– Этот крайний, видите, уже староват.

– А у того короста на правой передней ноге.

– Видно, думает богов обмануть…

– Надеется, что в темноте они не разберут, а там и скроются в небесных табунах.

– Да, там табуны, говорят, несметные.

– Ведь кони там не умирают, а люди отсюда их все пополняют и пополняют. Вот и размножаются…

– Да и плохих коней туда не отдают, ведь…

– Попадем мы туда, и нам достанется на них поездить.

– Молите богов, чтобы хоть пастухами взяли.

– Где коней много, там и дел хватит.

– Не пропадем, и сыты и одеты будем…

По толпе порывом ветра прошел шум и разом стих, все оглянулись в сторону от костра. С западной стороны через толпу народа провели трех молодых рабов Таргудая, отобранных в жертву богам. Вели их три всадника на волосяных веревках, петлями надетых им на шеи.

Тэмуджин сбоку всмотрелся в жертвенных рабов и в одном узнал молодого Хэрэмчи, который собирался жениться и просил Таргудая отправить его вместе с невестой на отару. Двое других были незнакомы, и Тэмуджин понял, что те привезены из других мест. Вслед за ними, провожая их, безмолвно двигались домашние рабы Таргудая и других нойонов куреня. Среди них Тэмуджин увидел и невесту Хэрэмчи – тринадцатилетнюю Хун. Лицо у той было искривлено безумным отчаянием, ошалелые глаза бегали по сторонам, как у молодой самки, у которой самец попал в охотничью западню, и она искала какого-то спасения для него. Она то и дело порывалась догнать своего жениха, но ее крепко держали под руки другие рабы, что-то шептали ей на ухо, увещевая.

Жертвенных рабов провели к коновязи, хотели привязать рядом с жеребцами, но те вдруг рванулись в сторону, едва не оторвав от столба волосяные поводья, обезумело косясь на подведенных к ним рабов.