Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

— Про голову. Про человека, который это сделал. Про то, как все говорили, что такие вещи обычно делают дети. Это не я. Правда, не я. Я думаю, это глупо. И страшно. Ужасно страшно, — прошептал Уильям. Румянец с его щек сошел, и теперь на них смотрел очень бледный мальчик. Его глаза наполнись слезами.

— Я не могу на нее смотреть, — сказал он. — А тем более трогать. Она ужасная.

— А что насчет второй головы? — спросил Перегрин.

— Какой второй головы, сэр?

— В комнате короля.

— А там она тоже есть? О господи!

— Уильям, — воскликнула Эмили, — не волнуйся. Это же всего-навсего пластиковые муляжи. Тебе нечего бояться. Это ненастоящие призраки. Уильям, в них нет ничего страшного. Их сделал Гастон.

Она протянула ему обе руки. Он помедлил, а потом с пристыженным лицом прижался к ней и позволил себя обнять. Она почувствовала, как колотится его сердце, и как он дрожит.

— Спасибо вам большое, миссис Джей, — пробормотал он и шмыгнул носом.

Эмили протянула руку Перегрину.

— Платок, — беззвучно произнесла она. Он дал ей свой носовой платок.

— Вот, держи. Высморкайся.

Уильям высморкался и перевел дух. Она качнула головой, и Перегрин, повинуясь ее знаку, сказал:

— Все хорошо, Уильям. Ты этого не делал.

И ушел.

— Ну вот, теперь ты вне подозрений.

— Если он и вправду так думает.

— Он никогда, никогда не говорит того, чего не думает.

— Правда? Супер, — сказал Уильям и всхлипнул, но уже без слез.

— Это ведь всё? Или нет?

Он не ответил.

— Уильям, — сказала Эмили, — ты боишься головы? Не считая того, что все думают, будто ты это сделал. Только между нами.

Он кивнул.

— А ты боялся бы ее, если бы сам ее сделал? Знаешь, какое это долгое дело? Сначала нужно сделать слепок с головы мистера Баррабелла, а он начинает суетиться и говорить, что ты его душишь, и что он не хочет держать рот открытым. А потом, когда все получилось, и слепок высох, ты наливаешь в него тонкий слой пластика и ждешь, пока он застынет. А потом наступает самое трудное, — говорила Эмили, надеясь, что рассказывает хотя бы приблизительно верно. — Нужно отделить этот слой от слепка, и все дела. Ну, или как-то так. Если говорить упрощенно.

— Да.

— Ты видишь голову на всех этапах, и наконец ее нужно раскрасить, добавить волосы и красную краску вместо крови; это очень интересно, и ты сам ее сделал — она страшная, но ты-то знаешь: все дело в том, что ты просто очень ловко управляешься с гипсом, пластиком и краской.

— Звучит как припев песни, — сказал Уильям. — «С гипсом, пластиком и краской».

— «Я создам вам феномен», — продолжила Эмили. — Так и есть. Теперь ты придумай следующую строчку.

— «Будет он похож на сказку», — сказал Уильям. — Ваша очередь. Спорим, вы не придумаете рифму к слову «феномен»? — и он снова сухо всхлипнул.

— Ты выиграл. Когда мама за тобой придет?

— Наверное, часа в четыре. Она покупает нам продукты для ужина. Сегодня у нее полдня выходной.

— Можешь подождать ее здесь со мной. Перри что-то застрял там наверху. Ты слышал, как у него получилось восстановить этот театр?

— Нет, — сказал Уильям. — Я совсем ничего не знаю про этот театр, кроме того, что здесь не так просто получить работу.

— Ну, — сказала Эмили, — тогда садись, я тебе расскажу.

И она рассказала ему, как Перегрин, молодой, переживающий не лучшие времена писатель и режиссер, пришел в разрушенный «Дельфин» и провалился в оставшуюся после бомбежки дыру в сцене; его вытащили оттуда, он получил работу по восстановлению театра, а потом его сделали членом правления.

— Даже сейчас это немного похоже на сказку, — сказала она.

— Хорошая сказка.

— Очень хорошая.

Они сидели и по-дружески молчали, наблюдая за рабочими на сцене.

— Ты ведь учишься в театральной школе? — спросила Эмили через некоторое время.

— В Королевской театральной школе в Саутуарке. Это хорошая школа. Мы изучаем все обычные предметы и театр тоже.

— И долго ты в нее ходишь?

— Три года. Я там был самый маленький.

— И тебе нравится?

— О да, — сказал он. — Я собираюсь стать актером.

— Правда?

— Конечно.

Дверь рядом с авансценой открылась, и в зал заглянула его мать. Он повернулся и увидел ее.

— Вон моя мама, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы с ней познакомились, если вы не против. Можно?

— Я с удовольствием с ней познакомлюсь, Уильям.

— Супер, — сказал он. — Извините. — Он протиснулся мимо нее и побежал по проходу между рядами. Эмили встала и повернулась. По-видимому, миссис Смит с ним спорила.

— Все в порядке, мама, — сказал он. — Миссис Джей говорит, что все в порядке. Пойдем.

Эмили сказала:

— Здравствуйте, миссис Смит. Входите же. Я так рада с вами познакомиться, — и она протянула руку. — Я Эмили Джей.

— Боюсь, мой сын слишком поторопился, — сказала миссис Смит. — Я зашла его забрать. Я знаю, что посторонним нельзя входить в театр, словно в автобус.

— У вас есть оправдание — Уильям. Он наша восходящая звезда. Мой муж думает, что он подает большие надежды.

— Хорошо. Бери пальто, Уильям, и пошли. А что у тебя с лицом?

— Не знаю. А что с ним? — неубедительно сказал Уильям.

— То же самое, что и с лицами у всех нас, — объяснила Эмили. — Одна из бутафорских голов, которую Гастон изготовил для парада наследников Банко, как-то попала на пиршественный стол и страшно нас всех напугала. Беги за пальто, Уильям. Оно на спинке твоего кресла.

Он побрел по проходу за пальто. Эмили сказала:

— Боюсь, он сильно испугался, но сейчас с ним все в полном порядке. Голова действительно выглядела очень страшной.

— Уверена, что так, — сказала миссис Смит. Она прошла по проходу навстречу Уильяму. Она помогла ему надеть пальто, повернувшись к Эмили спиной.

— У тебя холодные руки, — сказал он.

— Прости. На улице очень холодно.

Она застегнула на его пальто пуговицы и сказала:

— Попрощайся с миссис Джей.

— До свидания, миссис Джей.

— До свидания, дружок.

— До свидания, — сказала миссис Смит. — Спасибо вам за вашу доброту.

Они пожали друг другу руки.

Эмили смотрела, как они уходят. Одинокая маленькая семья, подумала она.

— Пойдем, любимая, — сказал Перегрин. Он подошел к ней сзади и обнял ее за плечи. — Все, мы можем ехать домой.

— Хорошо.

Ему нужно было поговорить с кем-то в кассе, так что они вышли из зала через вестибюль. Там как раз вставляли в рамки фотографии актеров в полный рост. Сэр Дугал Макдугал. Маргарет Мэннеринг. Саймон Мортен. Три ведьмы. До премьеры оставалось всего десять дней.

Эмили и Перегрин стояли и смотрели на фотографии.

— Ох, дорогой, — сказала она. — Это твое большое детище. Такое большое!

— Знаю.

— Не позволяй этой ерунде тебя беспокоить. Все это глупости.

— Да, я знаю. Ты говоришь со мной как с Уильямом.

— Тогда пошли. Едем домой.

И они уехали.

III

Последние дни перед премьерой оказались менее суматошными, чем обычно. Сценой занималась производственная бригада, а актеры работали в репетиционном зале, пол которого был расчерчен мелом на участки. Гастон настоял на том, чтобы репетиция поединка происходила на сцене, так как, по его мнению, актерам было необходимо репетировать на разных уровнях сцены и продолжать ежедневные тренировки.

— Как и на протяжении всего сезона, — сказал он.

Макбет и Макдуф привычно запротестовали, но к этому моменту они уже начали гордиться своим умением и постепенно увеличили темп ударов до невероятной скорости. Огромные тяжелые мечи пролетали в нескольких сантиметрах от их тел, от лезвий в буквальном смысле летели искры, актеры издавали невнятные возгласы. Рабочие сцены бросали работу и по полчаса наблюдали за ними в благоговейном страхе.

Конец поединка представлял собой небольшую проблему. Макдуф загонял Макбета к выходу в левой части сцены, который был открыт, но замаскирован со стороны зала отдельно стоящим высоким камнем, прочно привинченным к полу. Макбет пятился к нему и припадал к земле, заслоняясь щитом. Макдуф поднимал клеймор и резко опускал его вниз. Макбет отбивал удар щитом. Пауза. Затем с невнятным звериным криком он прыгал вбок и назад, и исчезал из вида. Макдуф поднимал клеймор высоко над головой и прыгал за кулисы. Раздавался крик, который прерывался совершенно ясным звуком тяжелого падения. В течение трех секунд сцена была пуста, и на ней царила тишина.

— Ра-тата-та-тата-та, ра-тата-та-тата-та, и фанфары. Крещендо! Крещендо! И появляется Малькольм и прочие, — рокотал Гастон.

— А как насчет вот этого? — спросил Макбет. — Это опасное положение, Гастон. Он не попал по декорациям, но лишь самую малость. Эти мечи такие чертовски длинные!

— Он не попал. Если вы оба будете повторять все свои движения и действия с точностью до десятой доли дюйма, то он всегда будет промахиваться. Если нет — он не промахнется. Пройдем эту часть еще раз, пожалуйста. Последние шесть движений. По местам. И раз. И два. И три.

— Мы тут находимся чертовски близко друг к другу, — сказал Саймон, когда они закончили. — И здесь ужасно темно. Или будет темно.

— Я буду там с головой на моем клейдеаморе. Просто займите свое место, а я пристроюсь следом за вами. Макбета к тому времени уже не будет.

— Я закричу и уползу, не беспокойтесь, — сказал сэр Макдугал.

— Хорошо.

— До завтра. В то же время. Благодарю вас, джентльмены, — сказал Гастон рабочим сцены. Он попрощался и удалился.

— Настоящий чудак, верно? — сказал один из рабочих.

— Что ж, джентльмены, — сказал старший рабочий, довольно достоверно скопировав манеру Гастона, — не возобновить ли нам работу?

Они принялись прибивать отшлифованные и покрашенные обшивочные листы к декорациям. Лестница, изгибаясь, вела к площадке, на которой располагалась комната Дункана. Над лестницей повесили красный гобелен. Под лестничной площадкой в стене был тоннель, по которому можно было пройти к южному входу в замок.

Перегрин по пути в репетиционный зал увидел эту картину и счел, что она хороша. Поворотные платформы справа и слева представляли собой внешние стены. Появился камин. Внесли и закрепили виселицу.

Все идет гладко, подумал он и пошел в репетиционный зал. Он намеревался репетировать сцену, в которой ведьмы приветствуют Макбета. Он пришел немного раньше времени, но большинство актеров уже были в зале, включая Банко.

Если бы они были командой на корабле, подумал Перегрин, то Банко был бы придирой и критиканом. Он представил, каким Банко был в детстве: вечно уединялся с мальчиками младше себя, которые тайком его слушали, вечно стоял за какими-нибудь сомнительными затеями, но никогда за них не отвечал. Всегда был смутьяном, но никогда не выступал в открытую. Мальчик, которого нужно опасаться.

— Доброе утро всем, — сказал Перегрин.

— Доброе утро, Перри.

Да, вон он, рядом с двумя ведьмами. Две дурочки слушают какую-то чушь, что он им рассказывает. Первой ведьмы — Рэнги — еще не было. Он не станет слушать Банко, подумал Перегрин. Он действует по-своему. Он тоже актер, и притом хороший, и за это я его уважаю.

Банко отошел от ведьм и двинулся в его сторону.

— Доволен, Перри? — спросил он, подойдя ближе. — Прости! Мне ведь не следует об этом спрашивать. Дело еще не сделано. Как неудачно.

— Очень доволен, Брюс.

— Сегодня с нами не будет юного красавчика?

— Ты имеешь в виду Уильяма Смита? Он придет.

— Он, конечно, отказался от первой части фамилии. Бедный малыш.

Перегрин внутренне сделал то, что актеры называют реакцией по размышлении. Его сердце на миг замерло. Он посмотрел на улыбающегося Баррабелла. Черт, подумал Перегрин. Он знает. Черт, черт, черт.

Вошел Рэнги и взглянул на часы. Как раз вовремя.

— Вторая сцена с ведьмами, — сказал Перегрин. — Ведьмы подходят с трех сторон света. Будет слегка рокотать гром. Вы подходите одновременно и точно к центру сцены. Рэнги через коридор, Блонди с левой стороны, Венди с правой. У каждой ведьмы при себе потрепанная кошелка. В прошлый раз вы действовали не одновременно. Вам нужен какой-то знак. Рэнги идти дальше всех, остальным двоим нужно пройти одинаковое расстояние. Может быть, вам всем взять посохи? Я не хочу никакого промедления. Дождитесь грома и начинайте, когда он стихнет. Попробуем. Приготовьтесь. Раскат грома. Пошли.

Появились три фигуры, проковыляли по сцене и встретились в центре.

— Гораздо лучше, — сказал Перегрин. — Еще раз. Теперь поприветствуйте друг друга. Рэнги по центру. Вы двое одновременно смачно поцелуете его в щеку, каждая со своей стороны. Подойдите ближе друг к другу. На авансцену. Вместе. Так. Диалог.

Они говорили своими природными голосами, которые хорошо контрастировали друг с другом. Рифмы подчеркивались интонацией. Длинная речь о несчастном отправившемся в Алеппо моряке была проклятием.

И Рэнги принялся рыться в своей кошелке.

— Что там? Что там? — залебезила жадная Венди.

Но рука Рэнги замерла. Он и сам застыл. А потом внезапно открыл кошелку и пристально посмотрел внутрь. Он вынул из кошелки стиснутую в кулак руку.

Он совсем чуть-чуть разжал кулак.

— В чем дело? — спросил Перегрин. — Тебе не положили туда что-нибудь, изображающее палец?

Рэнги разжал кулак. Ладонь была пуста.

— Я поговорю с бутафором. Продолжайте.

— Барабан, барабан! — сказала Венди. — Вот Макбет, наш тан!

И они принялись танцевать, кружась и поворачиваясь, кланяясь и поднимая сомкнутые руки, всё очень быстро.

— Трижды три — закручен круг!

— Да, — сказал Перегрин, — речь о моряке, уплывшем в Алеппо, стала гораздо лучше. Теперь она и в самом деле заставляет встревожиться. Чувствуешь, как несчастный моряк мечется в обреченном корабле, крутящемся на волнах, не живя и не умирая. Хорошо. Продолжим. Банко и Макбет. Хотя погодите минутку. Банко, подход к монологам изменился за четыре столетия, и вся сцена тщательно спланирована так, что Макбет стоит на таком расстоянии от своих собратьев по оружию, чтобы ему не было их слышно. Вы с Россом и Ангусом разговариваете далеко в глубине сцены, очень тихо и почти не двигаясь. Сам Шекспир, похоже, чувствовал, что традиционная расстановка здесь не очень хороша. Его «Благодарю вас» — это разрешение уйти. Так мы это и сыграем. Они кланяются и уходят как можно дальше. Мне незачем напоминать вам, как важен этот монолог. Так что никакого громкого смеха, пожалуйста. Хорошо?

— Я понял еще в первый раз, когда вы об этом сказали, — проговорил Банко.

— Хорошо. Тогда мне не придется напрягаться, упоминая об этом в третий раз. Все готовы? «Как на воде, бывают пузыри и на земле».

Сцена продвигалась. Доставлены сообщения о грядущих милостях. Золотое будущее было открыто. Все было прекрасно, и все же… все же…

Перешли к сцене с котлом. Перегрин попробовал изобразить фоновый шепот. «Жарься, зелье! Вар, варись!» Будет ли слышно? Он попробовал тихо произнести те же слова: «Жарься, зелье! Вар, варись!»

— Мы попробуем сделать это шепотом, когда соберется вся труппа, — сказал он. — Шесть групп, каждая начинает после «варись». Думаю, получится.

Ведьмы были великолепны: настоящие злобные ведьмы с недвусмысленными движениями. Однако Перегрин чувствовал, что Рэнги что-то беспокоит. Он не путался в репликах, четко двигался, ему не нужны были подсказки, но он был подавлен. Заболел? Устал? О господи, только не это, думал Перегрин. Почему он смотрит на меня? Я что-то упускаю?

— Детей своих показывает. — Так ли?

Гром и туман. Затем свет полностью погаснет, дверь закроется, и Леннокс постучит в нее в конце этой сцены.

— Хорошо, — сказал Перегрин. — У меня нет к вам особых замечаний. Несомненно, когда добавится фоновый шум, потребуются некоторые изменения. Большое всем спасибо.

Все ушли, кроме Рэнги.

— Что-то стряслось? В чем дело?

Рэнги протянул ему свою кошелку.

— Загляните внутрь, сэр.

Перегрин взял кошелку и открыл ее. Из нее на него смотрела злобная морда с открытыми глазами и оскаленным ртом. Вверх тянулись розоватые лапки.

— О боже, — сказал Перегрин. — Опять. Где была кошелка?

— На столе для реквизита вместе с остальными двумя. Со вчерашнего дня.

— Кто-нибудь в нее заглядывал?

— Вряд ли. Только чтобы положить туда крысу. Невозможно сказать, где чья кошелка. Она могла оказаться у Блонди, и та упала бы в обморок или устроила бы страшную истерику.

— Она не стала бы в нее заглядывать. И Венди тоже. Их кошелки набиты газетной бумагой и крепко завязаны ремнями. А твоя — нет, потому что ты должен открыть ее и достать палец моряка.

— Значит, это сделано специально для того, чтобы я ее обнаружил.

— С двумя другими это бы не сработало.

— Очевидно же, кто именно устраивает все эти дурацкие розыгрыши.

— Бутафор? — спросил Перегрин.

— Сами подумайте.

— Думаю, и не верю в это. Ты слышал, как он кричал и грозился обратиться в профсоюз из-за головы Банко? Разве это была чепуха? Нам бы пришлось признать, что у нас тут завелся самый настоящий звездный актер. Нет. Он уже много лет работает бутафором. Я просто не могу представить, чтобы он это сделал.

— А нельзя сузить круг? Где все находились в разное время? Кто, например, мог подняться в комнату Дункана с головой?

Последовало долгое молчание.

— В комнату Дункана? — наконец сказал Перегрин. — С головой?

— Да. А что такое?

— Откуда ты знаешь, что в комнате была голова?

— Реквизитор сказал мне. Я столкнулся с ним, когда он спускался с ней из комнаты Дункана. Теперь, когда я об этом думаю, — сказал Рэнги, — мне кажется, он вел себя странно. Я спросил: «Зачем вам эта штука?» — И он ответил, что несет ее туда, где ей положено лежать. Простите, Перри. Я правда думаю, что он — тот, кто вам нужен. Должно быть, это он положил ее на блюдо под крышку.

— Он нес ее к другим головам, лежавшим в гримерной для статистов. Я велел ему это сделать.

— А вы видели, как он положил ее там?

— Нет.

— Спросите его, отнес ли он ее на место.

— Спрошу, конечно. Но я уверен, что он не клал ее на блюдо. Я признаю, что он не производит хорошего впечатления, но я уверен, что он этого не делал.

— Чертова крыса. Откуда она взялась?

— О боже.

— У нас что, ставят крысоловки?

— А кто их заряжает? Ладно. Бутафор. Он поставил одну в узком проходе, куда не мог пролезть Генри. — Генри был живущим в театре котом. — Бутафор сам мне об этом сказал. Он гордился своей изобретательностью.

Рэнги сказал:

— Придется на нее взглянуть.

Он открыл кошелку и вывернул ее наизнанку. Передняя часть крысиной тушки с мягким стуком упала на пол.

— У нее на шее след перекладины. Он глубокий и влажный. Шея сломана. Из нее текла кровь. Она не пахнет, значит, была убита недавно, — сказал Рэнги.

— Придется ее сохранить.

— Зачем?

Перегрин был обескуражен.

— Зачем? Клянусь, не знаю. Я обращаюсь с ней как с уликой, но ведь преступления-то нет. И все равно… Погоди-ка.

Перегрин подошел к мусорному ведру за кулисами, нашел в нем бумажный пакет и вывернул его наизнанку. Он принес пакет и протянул Рэнги. Тот поднял крысу за ухо и бросил ее в пакет. Перегрин завязал его узлом.

— Ужасная тварь, — сказал он.

— Нам лучше… Тсс!

В коридоре послышались мягкие шаги и шуршание половой щетки.

— Эрни! — позвал Перегрин. — Реквизитор!

Дверь открылась, и вошел Эрни. Сколько лет, спросил себя Перегрин, он работает бутафором в «Дельфине»? Десять? Двадцать? На него всегда можно было положиться. Он был кокни, со странным и причудливым чувством смешного, который часто бывал чрезмерно чувствителен к воображаемым обидам. Худое лицо с острыми чертами. Манера быстро и криво улыбаться.

— Привет, шеф, — сказал он. — Я думал, что вы уже ушли.

— Как раз собирался. Поймал крысу?

— Еще не смотрел. Погодите.

Он прошел в глубину зала и скрылся за ящиками. После паузы послышался его голос.

— Эй, это еще что такое?

Повозившись там, он вышел, неся крысоловку на длинной веревке.

— Гляньте-ка, — сказал он. — Я что-то не пойму. Наживки нет. И головы крысы тоже нет. А крыса была. Тут шерсть, кровь и задняя часть. Крысу убило, но кто-то тут был и взял ее голову. Выходит, так.

— Генри? — предположил Перегрин.

— Не-е! Кошки не едят крыс. Они их только убивают. И Генри не пролез бы в этот узкий проход. Нет, это был человек. Он вытянул крысоловку, поднял зажим и вынул переднюю часть крысы.

— Уборщик?

— Нет, не он. Он их боится, крыс. Вообще-то это он должен ставить крысоловки, а не я, но он отказывается.

— А когда ты ее поставил, Эрни?

— Вчера утром. Все ведь были здесь и ждали репетиции, так?

— Да. Мы репетировали массовые сцены, — сказал Перегрин. Он посмотрел на Рэнги. — Тебя здесь не было, — сказал он.

— Нет. Я впервые об этом слышу.

Перегрин уловил быстрое сомнение, промелькнувшее на лице бутафора.

— Мы раздумываем, кому было известно о крысоловке. Получается, что практически всей труппе, — сказал он.

— Получается, что так, — сказал бутафор. Он пристально смотрел на бумажный пакет. — Это что? — спросил он.

— Где?

— Что это за пакет? Смотрите, он весь замызган.

Он был прав: сквозь бумагу просочилась жуткая влага.