Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо
— Это половина твоей крысы, Эрни, — сказал Перегрин. — Она в пакете.
— Так. Что это еще за игры? Вы вынули ее из ловушки и сунули в пакет. Зачем? Почему вы просто не сказали об этом, вместо того чтобы позволять мне выставлять себя тут полным дураком? Зачем это все? — потребовал объяснений бутафор.
— Мы не доставали ее из ловушки. Она была в сумке мистера Уэстерна.
Бутафор повернулся к Рэнги и пристально посмотрел на него.
— Это так? — спросил он.
— Именно так. Я сунул туда руку, чтобы достать палец моряка, — он скорчил гримасу, — и дотронулся до нее.
Он взял кошелку и протянул ее бутафору.
— Посмотрите сами. Там остались следы.
Бутафор взял кошелку и раскрыл ее. Он вгляделся внутрь и сказал:
— Так и есть. Следы остались. — Он уставился на Перегрина и Рэнги. — Это тот же самый чертов негодяй, что устраивал и остальные штуки.
— Похоже на то, — согласился Перегрин. — Лично я уверен в том, что это был не ты. Ты не способен так убедительно изображать недоумение. Или считать, что это смешно.
— Большое спасибо. — Он дернул головой в сторону Рэнги. — А он? Он не считает, что я это сделал?
— Уверен, что это не вы, — сказал Рэнги.
После долгой паузы бутафор произнес:
— Ладно.
Перегрин сказал:
— Я думаю, нам не стоит об этом говорить. Эрни, отчисти, пожалуйста, мокрое пятно в кошелке и положи ее обратно на стол с остальными двумя. Крысу выбрось в мусорное ведро. Мы слишком сильно на это отреагировали — вероятно, именно этого он от нас и добивался. С этого момента внимательно следи за всем реквизитом до того, как им начинают пользоваться. И никому ни слова об этом. Хорошо?
— Хорошо, — ответили оба.
— Так. Тогда расходимся. Рэнги, тебя подвезти?
— Нет, спасибо, я доберусь на автобусе.
Они вышли через служебную дверь. Перегрин сел в машину. Биг-Бен прозвонил четыре часа дня. Он сидел в машине и внезапно почувствовал, как сильно он устал и измотался. В этот час в субботу настанет решающий момент: это будет премьера пьесы, и на него ляжет тяжелое бремя. Он должен будет воодушевить актеров, должен будет надеяться на то, что случится чудо; он должен будет ощущать внутреннюю уверенность и каким-то образом должен будет передать эту уверенность актерам.
Зачем, зачем, зачем я занимаюсь постановкой пьес, думал Перегрин. Зачем я подвергаю себя этим мукам? И главное, зачем мне «Макбет»? А потом он подумал: слишком рано для таких мыслей. Еще шесть дней. О господи, помоги нам всем.
Он поехал домой, к Эмили.
— Тебе еще нужно будет выходить куда-то сегодня? — спросила Эмили.
— Не уверен. Не думаю.
— Как насчет принять ванну и вздремнуть?
— Мне нужно чем-то заняться. Я не могу собраться с мыслями.
— Я буду отвечать на телефонные звонки и, если будет что-то важное, клянусь, я тебя разбужу.
— Правда? — беспомощно сказал он.
— Давай, глупыш, ты ведь две ночи не спал.
Она поднялась наверх. Он услышал, как в ванну потекла вода, и почувствовал аромат того, что Эмили в нее добавила. Если я сейчас сяду, я больше не поднимусь, подумал он.
Он подошел к окну. За рекой стоял «Дельфин», сиявший на предвечернем солнце. Завтра повесят большую афишу. «Макбет». Премьера 23 апреля. Ее будет видно даже отсюда.
Эмили спустилась к нему.
— Пойдем, — сказала она.
Она помогла ему раздеться. Ванна была просто раем. Эмили потерла ему спину. Голова его склонилась, и в рот попала мыльная пена.
— Дунь!
Он дунул, и вокруг разлетелись хлопья радужных пузырьков.
— Не засыпай еще три минуты, — сказал ее голос. Она вынула затычку из ванны. — Давай, вылезай.
Она вытерла его полотенцем. Ощущение было забавное. Он достаточно проснулся, чтобы кое-как натянуть пижаму и добраться до кровати.
— «Сон, сматывающий клубок забот»[115], — пробормотал он.
— Правильно, — произнес голос Эмили за тысячу миль от него.
И он заснул.
IV
За рекой, совсем недалеко, если напрямик, трепетал театр, в котором возрождалась пьеса. Актеры ушли, но Уинтер Моррис и его рабочие трудились в вестибюле. Звонили телефоны. Люди бронировали места. На премьере должны были появиться члены королевской семьи, и вскоре придет представитель Букингемского дворца, чтобы отдать распоряжения на этот счет. Полиция и представители службы безопасности будут принимать решения. Должен явиться старший суперинтендант Аллейн. Специалисты по безопасности решили, что хорошо будет посадить его в соседнюю с королевской ложу. Старший суперинтендант Аллейн отнесся к этому приказу без восторга, но философски, и попросил предоставить ему еще один билет на спектакль в течение сезона, чтобы иметь возможность посмотреть пьесу, а не следить за публикой.
— Конечно, конечно, старина, — засуетился Уинти. — В любое время. Администрация предоставит тебе любое место.
Цветочный магазин. Уборщики. Пресса. Программки. Биографии актеров. Статьи о пьесе. Никаких суеверий.
Уинтер Моррис читал корректуры и не находил в них ничего, что могло бы задеть крайне чувствительных актеров. Пока не наткнулся на слова о Банко: «Мистер Брюс Баррабелл слишком долго отсутствовал в Вест-Энде». Ему это не понравится, подумал Уинти, и изменил предложение: «Мы рады его возвращению в Вест-Энд».
Он еще раз прочел всё от начала до конца, а затем позвонил в типографию и спросил, готова ли программка для королевского семейства и когда он может ее увидеть.
Черные кудри Уинтера Морриса теперь были стального цвета. Он был коммерческим директором «Дельфина» с момента его реставрации, и он помнил пьесу о Шекспире, которую написал Перегрин Джей и во время которой случилось убийство.
Сейчас кажется, что это было очень давно, подумал Уинти. С тех пор все шло вполне гладко. Он дотронулся до дерева пухлым белым пальцем. Конечно, у нас хорошее финансовое положение, полностью обеспеченное покойным мистером Кондасисом. Некоторые даже думают, что оно слишком уж хорошее. Но не я, добавил он мысленно с сытой усмешкой. Он закурил сигару и вернулся к работе.
Он разобрал входящую почту. Осталась только реклама, присланная виноторговцем. Он взял ее и бросил в корзину для бумаг, обнаружив лежавший в самом низу лотка сложенный лист бумаги.
Уинти был очень аккуратным человеком и любил говорить, что он точно знает, где что лежит на его письменном столе и к чему что относится. Он не узнал сложенный листок, но заметил, что это его собственная писчая бумага. Он нахмурился и развернул листок.
На нем было отпечатано сообщение: «сын убийцы в вашей труппе».
Уинтер Моррис сидел неподвижно, держа в левой руке сигару, а в правой — это возмутительное заявление. Через некоторое время он повернулся и посмотрел на печатную машинку, стоявшую на маленьком столике — ею иногда пользовалась его секретарша для записи надиктованных писем. Он вставил в машинку лист бумаги и напечатал тот же текст. В точности совпадает с тем, что на сложенном листке, решил он. О себе заявила чудовищная правда: это было сделано в его кабинете. Кто-то вошел, сел за машинку и наглым образом напечатал это сообщение. Без знаков препинания и заглавных букв. Автор торопился? Или был не слишком грамотен? И какой у него мотив?
Уинти положил оба листка в конверт и написал на них дату. Он отпер свой личный ящик, положил туда конверт и снова запер замок.
Сын убийцы?
Уинти порылся в своей великолепной памяти, где все было аккуратно разложено по полкам. Он прошелся по полному списку актеров, мысленно ставя галочку напротив каждой фамилии, пока не добрался до Уильяма Смита. Он вспомнил его мать, ее нервозность, ее колебания, ее явное облегчение. А нырнув поглубже, он наконец вспомнил дело Харкорта-Смита и его итог. Это ведь было три года назад? Шесть жертв, и все девушки. Искалеченные и обезглавленные. Психиатрическая клиника пожизненно.
Если это и есть ответ, подумал Уинти, то я забыл об этом деле. Но клянусь богом, я найду того, кто написал это послание, и я не успокоюсь, пока не предъявлю ему этот листок. Ну-ка, ну-ка!
Некоторое время он тщательно обдумывал ситуацию, а затем позвонил в секретарскую.
— Мистер Моррис? — прозвучал голос секретарши.
— Вы еще здесь, миссис Абрамс? Зайдите, пожалуйста.
— Конечно.
Через несколько секунд отворилась внутренняя дверь, и вошла дама средних лет с блокнотом.
— Я как раз собиралась уходить, — сказала она.
— Прошу прощения.
— Ничего. Я не тороплюсь.
— Садитесь. Я хочу проверить вашу память, миссис Абрамс.
Она села.
— Когда вы в последний раз видели дно лотка с входящей почтой?
— Вчера утром, мистер Моррис. В десять пятнадцать. Во время перерыва на чай. Я проверила его содержимое и добавила утреннюю почту.
— Вы видели дно лотка?
— Конечно. Я вынула из него все письма. Там был буклет от виноторговца. Я решила, что вы захотите его посмотреть.
— Ясно. И больше ничего?
— Ничего.
Она помолчала, а потом недоверчиво спросила:
— Ничего не пропало?
— Нет. Кое-что нашлось. Отпечатанное на машинке сообщение. Оно отпечатано на нашей бумаге для писем и вон на той машинке. Без конверта.
— Вот как, — сказала она.
— Да. Где я был, пока вы находились здесь?
— Вы говорили по телефону со службой безопасности по поводу мер на вечер премьеры.
— Ах да. Миссис Абрамс, между вчерашним утром и настоящим моментом был ли этот кабинет пуст и не заперт в какое-то время? Я обедал в клубе.
— Он был заперт. Вы сами его заперли.
— А до того?
— М-м… Думаю, вы выходили на несколько минут в одиннадцать.
— Правда?
— В туалет, — скромно сказала она. — Я слышала, как открылась и закрылась дверь.
— А, да. А позже?
— Дайте подумать. Нет, кроме этого, не было другого времени, когда кабинет был пуст и не заперт. Стойте!
— Да, миссис Абрамс?
— Я вставила лист писчей бумаги в эту маленькую машинку, на случай если вы захотите что-нибудь продиктовать.
— И?
— Вам это не понадобилось. И листка в ней сейчас нет. Как странно.
— Да, очень.
Некоторое время он обдумывал услышанное, а затем сказал:
— Миссис Абрамс, память у вас исключительная. Я правильно понимаю, что единственное время, когда это могли сделать — это когда я вышел из кабинета по крайней мере на пять минут? А разве вы не услышали бы звук печатающей машинки?
— Я сама печатала на машинке в своем кабинете, мистер Моррис. Нет.
— А время?
— Я слышала Биг-Бен.
— Спасибо. Большое спасибо, — сказал он.
Он медлил, с сомнением глядя на миссис Абрамс.
— Премного вам обязан. Благодарю вас, миссис Абрамс.
— Вам спасибо, мистер Моррис.
Она вышла и закрыла за собой дверь. Интересно, подумала она, почему он не сказал мне, что это было за послание.
По другую сторону двери он подумал: я хотел было сказать ей, но… Нет. Чем меньше людей в курсе, тем лучше.
Он сидел за столом, старательно и спокойно обдумывая это неприятное событие. Он был не в курсе предыдущих случаев — несчастного случая с Перегрином, головы в комнате короля, головы на блюде, крысы в кошелке Рэнги. Они были не по его части. Ему не с чем было связать это послание. Сын убийцы в труппе! Абсурд, подумал он. Какого убийцы? Какой сын?
Он снова подумал о деле Харкорта-Смита. Он вспомнил, какую сенсацию газеты раздули из того, что его жена понятия не имела о второй стороне личности мужа, и что у него есть маленький сын шести лет.
Это наш Уильям, подумал он. Разрази меня гром, это ведь к нашему Уильяму подбираются. После некоторого смятения он решил: не стану ничего делать. Ситуация, конечно, неудобная, но пьеса должна идти в театре какое-то время, а до тех пор лучше не вмешиваться. И даже тогда. Я не знаю, кто это напечатал, и не хочу знать. Пока что.
Он посмотрел в календарь. 23 апреля было обведено аккуратным красным кружком. День рождения Шекспира и день премьеры. Осталась всего неделя, подумал он.
Он не был набожным, но в какой-то момент поймал себя на мысли о том, как успокаивающе действуют религиозные амулеты и пожалел, что ему не дано испытать это чувство.
Глава 5. Пятая неделя
Генеральные репетиции и премьера
Дни, предшествующие премьере, казались короткими и темными. Не было никаких катастроф или неудач — все лишь чувствовали, как стремительно летит время. Актеры приезжали на репетиции рано. Некоторые из тех, кого не вызывали на репетицию, приходили к последним сценам и наблюдали за ними пристально и напряженно.
Первая из двух генеральных репетиций, бывшая на самом деле технической, продолжалась весь день, постоянно прерываясь для отладки освещения и спецэффектов. Администрация заказала для всех обед, который сервировали в репетиционном зале: суп, холодные мясные блюда, картофель в мундире, салат и кофе. Некоторые актеры ели там, когда у них выдавалась такая возможность. Другие — например, Мэгги — не ели вообще.
В репетиционном зале лежал и весь реквизит для пира: кабанья голова с яблоком в зубах и стеклянными глазами; пластиковые куры; супница, которая будет источать пар, когда с нее снимут крышку. Перегрин заглянул под крышки всех блюд; все было в порядке — содержимое каждого было приклеено к дну. Отдельно стояли кувшины с вином, кубки и огромный канделябр в центре стола.
Остановки для изменения освещения были бесконечными. Диалог. Остановка.
— Поймай их в луч, когда они движутся вверх. Перенастрой фокус. Готово? Чтобы больше такого не было!
У каждой ведьмы в складках одежды был спрятан крошечный голубой фонарик. Они включали их, когда с ними говорил Макбет. Их нужно было крепко пришить и направить им точно в лицо.
Какое-то время все шло как по маслу, но все ощущали тревогу и напряжение. Однако в конце концов, это было нормально. Актеры играли «внутри себя», или почти так. Их постоянно прерывали. Напряжение было очень сильным. Театр был полон чудесных, но зловещих звуков. В воздухе висела угроза.
Вечернее прибытие в замок Макбета было последней сценой, происходящей при дневном свете. Освещение в ней было изысканным, мягким и спокойным. Прекрасный голос Банко говорил: «воздух чист и нежен, будто хочет ублажить он наши чувства»[116]. Все внезапно менялось, когда открывались ворота, раздавался пронзительный звук фанфар, и леди Макбет уводила короля в замок.
С этого момента наступала ночь, ибо рассвет после убийства был поздним и едва заметным, а перед убийством Банко царят сумерки. «На западе едва мерцает свет»[117], говорит бдительный убийца.
Банко убивают.
После пира Макбет с женой остаются наедине — зритель в последний раз видит их так, и «день с ночью спорит; наступает утро»[118]. Во всех остальных случаях освещение — это свет факелов и светильников, колдовской свет, и так вплоть до английской сцены, происходящей на воздухе, под солнцем, с добрым королем на троне.
Когда Макбет вновь появляется, он постарел, он растрепан, полубезумен и покинут всеми, кроме тех немногих, которые не могут от него сбежать. Дугал Макдугал будет великолепен на премьере. Сейчас он играл эти последние страшные сцены гораздо умереннее, чем это требовалось для спектакля, но все движения души героя были видны. Он был как раненое животное, еще способное скалить зубы и огрызаться. «Все завтра, да все завтра, да все завтра…»[119] Его речь звучала словно похоронный звон. Прибывали Малькольм и Макдуф, лорды и их солдаты. Макдуф и Макбет наконец встречались. Вызов. Поединок. Уход со сцены и оборвавшийся крик.
Короткая сцена, в которой старый Сивард говорит последние безжалостные слова о смерти сына, а затем появляется Макдуф, а позади него — Сейтон, несущий голову Макбета на острие меча.
Малькольма, стоящего наверху лестницы среди своих солдат, освещает заходящее солнце. Они поворачиваются и видят голову.
— Да здравствует…! — кричат солдаты, избегая последних слов. Суеверные, думал Перегрин.
— Занавес, — сказал он. — Но не опускайте его сейчас. Подождите. Спасибо. Свет. Я думаю, он слишком яркий в конце. Слишком розовый. Можешь дать что-то менее очевидное? Светло-желтый, может быть. Нет слишком ярко. «Уходят в закат» — понимаешь, о чем я? Да, вот так. Садитесь все. Принесите стулья. Я не задержу актеров надолго. Садитесь.
Он прошелся по пьесе.
— Ведьмы, вы все должны поднять руки, когда прыгаете. Теперь детали. Ничего особо важного, кроме ухода призрака Банко. Вы были слишком близко к Ленноксу. Ваша накидка шевелилась от сквозняка.
— А можно оставить проход пошире? — спросил Банко.
— Можно, — сказал Леннокс. — Извини.
— Хорошо. Есть еще вопросы?
Как и следовало ожидать, вопрос был у Банко. Его сцена с Флинсом и Макбетом. Свет.
— Он кажется ненастоящим. Я должен войти в него.
— Пройди чуть дальше, когда появишься. Тебе ведь ничто не мешает?
— Он кажется ненастоящим.
— У меня не сложилось такого впечатления, — твердо сказал Перегрин. — Еще вопросы?
Заговорил своим высоким голосом Уильям.
— Когда меня закалывают, — сказал он, — я вроде как держусь за рану, а потом падаю. А можно убийца поймает меня прежде, чем я упаду?
— Конечно, — сказал Перегрин. — Так и должно быть.
— Простите, — сказал убийца. — Я опоздал и упустил момент.
Они продвигались все дальше, обращая внимание на детали, выверяя каждое движение и паузу, каждое изменение темпа пьесы, ведущее к кульминационной линии. Перегрин потратил три четверти часа на сцену с котлом. Он попросил всех актеров шепотом повторять по кругу ритмичный и монотонный напев: «Жарься, зелье! Вар, варись! Пламя, вей! Котел, мутись!»
Наконец вопросов больше не осталось. Перегрин поблагодарил их и сказал:
— Завтра в то же время. И надеюсь, без остановок. Вы проявили большое терпение. Спасибо вам всем, и спокойной ночи.
II
Но на следующий день пьесу все равно пришлось останавливать. Во время последней генеральной репетиции произошло несколько технических неполадок, связанных главным образом со светом. Все проблемы устранили. Перегрин обратился к актерам:
— Приберегите кое-что про запас. Не стремитесь взять все высоты. Играйте в пределах своих возможностей. Сохраните энергию и совершенство игры до представления. Не истощайте себя.
Они его послушались, но случилась и парочка ужасных моментов.
Леннокс пропустил свой выход и появился с таким видом, как будто за ним гонится сам дьявол.
Дункан забыл слова, суфлеру пришлось ему подсказывать, но он очень медленно возвращался к нормальной игре. Нина Гэйторн и вовсе замолчала и стояла пораженная ужасом. Уильям не стал ждать и произнес свою реплику: «И все должны быть повешены, все, которые ложно клянутся?»[120] — и она автоматически ответила ему.
— Это был приступ сценического страха, — сказала она, когда они ушли со сцены. — Я не понимала, где я и что говорю. Ох уж эта пьеса. Эта пьеса…
— Ничего, мисс Гэйторн, — сказал Уильям, взяв ее за руку. — Это больше не повторится. Я буду с вами.
— Это уже кое-что, — сказала она, смеясь и плача одновременно.
В самом конце они отрепетировали выход на поклон. «Мертвые» герои в правой части сцены, живые — в левой. Потом Макбеты и, наконец, Макбет в одиночестве.
Перегрин закончил с замечаниями и поблагодарил труппу.
— Переоденьтесь, но не расходитесь, — сказал он.
— Плохо на генеральной репетиции — хорошо на спектакле[121], — бодро процитировал помощник режиссера. — Мы будем мучить их завтра?
— Нет. Все будет в порядке. Теперь устроим техническую репетицию, — сказал Перегрин. — А завтра пройдем пьесу со светом и спецэффектами, но без актеров.
Он изложил все это труппе.
— Если сейчас мы худо-бедно пройдем всю пьесу, то завтра можете поспать подольше. Сейчас мы просто проговорим ее реплика за репликой, без всяких промежуточных действий. Хорошо? Возражений нет? Банко?
— У меня? — переспросил Банко, который как раз собирался возразить. — Возражения? О нет, нет.
Они закончили без пяти два. Администрация театра заказала пиво, виски и херес. Некоторые ушли, не притронувшись к спиртному. Уильяма отправили домой на такси вместе с Ангусом и Ментитом, которые жили приблизительно в той же стороне. Мэгги ускользнула сразу после того, как отыграла свою сцену с хождением во сне и повидалась с Перегрином. Флинс ушел после убийства, Банко — после сцены с котлом, а Дункан — после прибытия в замок. Задержек почти не было, лишь некоторые изменения в коллективных битвах в конце. Макбет и Макдуф отработали свой эпизод как по нотам.
Перегрин дождался, пока все разойдутся и театр начнет обходить ночной сторож. Всюду было темно, горели только тусклые дежурные лампы. Воцарилась холодная, душная темнота и ожидание.
Он немного постоял перед занавесом и увидел, как по ярусам зала движется фонарик сторожа. Он ощущал внутри пустоту и смертельную усталость. Никаких несчастий не произошло.
— Доброй ночи, — крикнул он сторожу.
— Доброй ночи, шеф.
Он прошел за занавесом на сцену, прошел мимо грозных декораций, очертания которых едва виднелись в далеком свете дежурной лампочки. Где его фонарь? Бог с ним; все бумаги с заметками были у него под мышкой, прикрепленные к нумератору с «хлопушкой», так что можно идти домой. Мимо маскировочных частей декораций, осторожно, по левому краю сцены.
Его нога за что-то зацепилась. Он упал вперед, удар резко отозвался в месте старого ушиба, и это заставило его вскрикнуть.
— С вами все в порядке? — спросил едва слышный голос в зале.
С ним все было в порядке. Он все еще держал в руках «хлопушку». Его нога зацепилась за один из световых кабелей. Он осторожно поднялся.
— Все хорошо, — крикнул он.
— Вы уверены? — спросил встревоженный голос уже совсем близко.
— Господи! Кто там, черт побери?
— Это я, шеф.
— Бутафор? Какого черта ты тут делаешь? Где ты вообще?
— Здесь. Решил остаться и проследить за тем, чтобы никто ничего не затеял. Наверное, я задремал. Погодите минутку.
Послышалась возня, и нечеткая фигура показалась из-за угла какого-то темного предмета. От фигуры шел сильный запах виски.
— Кресло убитой леди, — сказал он. — Должно быть, я в нем заснул, представляете?
— Представляю.
Бутафор подошел ближе, и из-под его ноги выкатился стеклянный предмет.
— Бутылка, — стыдливо сказал он. — Пустая.
— Я так и думал.
Глаза Перегрина привыкли к темноте.
— Насколько сильно ты пьян? — спросил он.
— Не слишком. Всего несколько шагов по тропе наслаждений. В бутылке оставалось не больше трех порций. Честно. И никто не замыслил никаких шуток. Все растворились в воздухе.
— Тебе лучше последовать их примеру. Пойдем.
Он взял бутафора под руку, подвел его к служебной двери, открыл ее и вытолкнул его наружу.
— Спасибо, — сказал бутафор, пожелал ему спокойной ночи и ушел, аккуратно шаркая ногами. Перегрин захлопнул служебную дверь на автоматически защелкивающийся замок. Он успел увидеть, как бутафора тошнит на углу Уорфингерс Лейн.
— Помогло! — крикнул тот и быстро пошел прочь.
Перегрин дошел до парковки и сел в машину. Дома его ждала Эмили в пушистом халате.
— Привет, любимая, — сказал он. — Зря ты не легла.
— Привет.
— Мне только суп, — сказал он и рухнул в кресло.
Она принесла ему крепкий бульон, в который плеснула немного бренди.
— Ох, до чего же хорошо, — сказал он. — Репетиция прошла ужасно, но не было никаких розыгрышей.
— Плохо на генеральной репетиции — хорошо на представлении.
— Надеюсь.
И с этой надеждой он допил бульон и отправился спать.
III
Все были в гримерных за закрытыми дверьми. Телеграммы, открытки, подарки, цветы, резкий запах грима, белил, лосьона для рук — душная, заряженная электричеством атмосфера работающего театра.
Мэгги аккуратно нанесла на лицо грим. Посмотрела на себя под разными углами, сдвинула брови, подчеркнула решительные складки в углах рта. Зачесала назад приглаженную гриву рыжеватых волос и закрепила ее шпильками и лентой.
Нэнни, ее костюмерша и экономка, молча стояла рядом, держа ее платье. Когда Мэгги обернулась, наряд уже ждал ее. Она повязала на голову шифоновый шарф, и Нэнни умелым движением набросила на нее платье, не коснувшись одеждой головы.
Ожил громкоговоритель.
Читать бесплатно другие книги:
