Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

— Я ужасно ревнив, — тихо сказал он, сильно покраснев. — А ты так хорошо играла с ним сексуальность. Смотреть на тебя и слушать это… Я… Прости.

— А теперь послушай меня, Саймон, — энергично сказала Мэгги. — Мы оба будем играть в «Перчатке». По пьесе я буду тебя мучить, но мы не будем смешивать театр и реальную жизнь, иначе все пойдет не так. Зрители почувствуют, что в драматическую реальность вторгается иная, и им будет неловко. Разве не так?

— Да, я знаю, как ты относишься к маске, которую носит актер.

— Да, так и есть. И мы снимаем эту маску на свой страх и риск. Верно?

— Да.

— Дружба? — спросила она, протягивая руку.

— Ладно, дружба, — сказал он и протянул свою.

— А теперь мы можем пойти и невинно пообедать, — сказала Мэгги. — Пойдем. Впервые после того, как это случилось, я нервничаю. Поговорим о влюбленном Шекспире.

И они отправились в «Парик и Поросенок».

Ко всеобщему облегчению, Гастон удалился в свое жилище — предположительно, чтобы зализать свои никому не понятные раны. Вечером в понедельник он возобновил свои нападки на Скотленд-Ярд. Мистера Фокса позвали к телефону, переключенному на кабинет Аллейна.

— Алло? — сказал он.

— Прежде всего, — загрохотал несдержанный Гастон, — я сообщил, что желаю поговорить со старшим суперинтендантом Аллейном. Вы не похожи на старшего суперинтенданта.

— Это его кабинет, сэр, но я не старший суперинтендант. Он не может подойти к телефону и поручил мне говорить от его имени. В чем заключается ваша проблема, сэр?

— Проблема не заключается. Она существует. Я требую, повторяю: требую немедленного возвращения моего клейдеамора под охраной вооруженной полиции по моему личному адресу. Сегодня вечером. Сейчас же.

— Если вы минутку подождете, сэр, я напишу об этом записку и оставлю ее на видном месте на столе старшего суперинтенданта.

Фокс прикрыл огромной ладонью трубку и сказал:

— Сирс.

— Я так и понял.

— Ну вот и приехали, сэр. Что ему ответить?

— Вот тебе и на, приятель…

— Прошу прощения, сэр?

За потоком оскорблений — по крайней мере, это звучало как оскорбления — последовала мертвая тишина, а потом высокий женский голос сказал:

— Хозяину нехорошо, пожалуйста. Спасибо. Добрый вечер.

И телефон отключился.

— Его экономка-китаянка, — сказал Аллейн.

В понедельник сыновья Джея должны были возвращаться в школу после каникул. Полный достоинства Криспин уехал поездом в компании нескольких ровесников, кучи шумных мальчишек помладше и небольшой группы бледных новичков. Робин и Ричард вели себя с той эксцентричностью, которой все в доме уже привыкли от них ожидать в таких случаях. Перегрин, придя домой на обед, обнаружил, что фигурка крестоносца все еще лежит у него в кармане.

— Я про тебя забыл, — сказал он и вынул ее. — Твой меч немного продырявил мне карман.

— Можно я его заберу? — спросил Робин. Он взял фигурку и пошел к телефону.

— Кому ты звонишь? — спросил Перегрин.

— Одному мальчику.

Он сверился со списком номеров и набрал номер.

— Привет, Ужастик, — сказал он. — Знаешь, кто у меня есть? Угадай с трех раз. Нет… Нет… Да! Молодец! Чем занимаешься? А, папина пьеса. Ну, я подумал, что ты захочешь узнать, что мы сегодня возвращаемся в школу, и нас там будут морить голодом.

Он повесил трубку и тут же снова набрал номер.

— Это опять я, — объявил он. — Я забыл сказать, что я все время знал, что этот воин был не Макбет. Угадай с трех раз, кто это был. Раз… Нет. Два… Нет. Три… Нет. Дам тебе подумать до следующего воскресенья.

Он положил трубку.

— Устами младенца… — пробормотал Перегрин. — Робин, поди сюда. Ты должен мне рассказать. Откуда ты узнал?

Робин посмотрел на папу и понял, что тот не шутит. Он встал в дерзкую позу: расставил ноги, упер руки в боки и надел немного нервную улыбку.

— Угадаешь с трех раз? — предложил он.

Перегрин угадал с первого раза.

Он позвонил Аллейну в Скотленд-Ярд.

II

Компания актеров из «Дельфина» в «Лебеде» поредела, но Рэнги, Росс и Леннокс по-прежнему часто туда заходили, и в понедельник встретились там за обедом. Рэнги был молчалив и погружен в себя. На его лице резко выделялись темные глаза и сверкающие зубы, и остальных внезапно поразило то, что сейчас он больше был похож на маори, чем раньше. Но он был доволен своей новой ролью Соперника — сомнительного господина из Италии, слишком нарядно одетого и с серьгой в ухе.

— Мы начинаем репетировать завтра, — сказал Росс. — Слава богу, без неописуемого Сирса или занудного старины Банко. В том, что касается «Дельфина», трагедия окончена. — И он пренебрежительно взмахнул обеими руками.

— Она не закончится, мой дорогой, пока кого-нибудь не упрячут под замок, — сказал Леннокс.

— И пятно останется, — сказал Рэнги. — Должно остаться.

— Я сегодня утром заглядывал туда. Все сверкает чистотой и пахнет дезинфекцией.

— И нет полиции?

— Утром не было. Только суета в канцелярии. На фасаде висит большое объявление о том, что люди могут воспользоваться своими старыми билетами на новую пьесу или вернуть их и получить деньги в кассе. А в вестибюле доска с восторженными отзывами по поводу старой постановки «Перчатки».

— А причины объясняют?

— «Вследствие непредвиденных обстоятельств».

— В газетах кое-что написали. Вы, наверное, видели.

Леннокс сказал, что читал об этом.

— Я не видел газет, — сказал Рэнги.

— Пишут только, что Дугал внезапно умер в театре в субботу вечером. И обычный некролог: половина колонки и фотографии. Макбет был очень хорош, — сказал Росс. — Там еще было сказано, что «в знак уважения» зрительный зал в течение трех недель будет затемнен, — добавил он.

Рэнги сказал с трудом, словно слова из него тащили клещами:

— Это табу. Мы все табу, и останемся такими, пока не найдут убийцу. И кто будет вакамана?[135]

Последовало неловкое молчание.

— Я не знаю, о чем ты, — сказал Леннокс.

— Тем лучше для тебя, — сказал Рэнги. — Ты бы не понял.

— Чего не понял? — спросил Леннокс.

— Маоританга.

— Маори танго?

— Заткнись, — сказал Росс и пнул его ногой под столом.

Леннокс посмотрел на Рэнги и увидел в его лице что-то такое, что заставило его торопливо сказать:

— Прости. Я не хотел совать нос не в свое дело.

— Ничего, — сказал Рэнги и встал. — Я должен возвращаться. Опаздываю. Извините.

Он подошел к стойке, расплатился и ушел.

— Что его гложет? — спросил Леннокс.

— Бог его знает. Наверное, что-то относящееся к этому делу. Он справится, что бы это ни было.

— Я не хотел ему грубить. Я ведь и не нагрубил, правда? Я извинился.

— Может быть, ты сказал что-то, что расстроило его мана[136].

— Да ну его к черту вместе с его мана. Откуда ты вообще узнал это слово?

— Из разговоров с ним. Оно означает множество разных вещей, но главное — гордость.

Они ели молча. Рэнги оставил на скамье экземпляр газеты The Stage[137]. Его внимание привлек короткий абзац внизу страницы.

— Эй, — сказал он, — вот это заинтересовало бы Баррабелла. Это те, с кем он ездил за границу.

Смотри.

Леннокс перегнулся через стол и прочел:

— «Левые Актеры» планируют повторить свои успешные гастроли в Советской России. Сейчас они готовятся начать репетиции трех современных пьес. Звоните по номеру клуба, чтобы записаться на прослушивание.

— Это та компания, с которой он уже гастролировал, — сказал Леннокс.

— Ему не позволят уехать. До тех пор, пока кого-нибудь не поймают.

— Наверное, нет.

— Интересно, он это читал? — равнодушно сказал Леннокс.

До конца обеда они почти не разговаривали.

Да, Баррабелл читал эту заметку. Он внимательно ее прочел и нашел в записной книжке телефон клуба.

Его однокомнатная квартира не несла на себе совершенно никаких отпечатков его личности. Она была просторная, чистая и опрятная. Два окна выходили на расположенное через улицу здание с такими же неопределенными ставнями на третьем этаже.

Он открыл шкаф и достал потрепанный чемодан со старыми наклейками Аэрофлота. Внутри лежали аккуратно сложенные вещи — пижама, нижнее белье и рубашки, а под ними — вырезки из газет и фотография довольно привлекательной молодой женщины.

Вырезки относились главным образом к тем постановкам, в которых он играл, но среди них были и те, которые касались суда над Харкортом-Смитом. Фотографии: обвиняемый в наручниках, входящий между двух полицейских в здание центрального суда и безучастно смотрящий в никуда; верховный судья Суизеринг; Уильям с матерью на улице. В вырезках были сообщения о ходе суда.

Баррабелл перечитал вырезки и посмотрел на фотографии. Потом он бросил их одну за другой в потухший камин и сжег. Он прошел в ванную, располагавшуюся в коридоре, и вымыл руки. Потом он снова сложил все театральные обзоры в чемодан и долго смотрел на фотографию, подписанную «Мюриел». Его руки дрожали. Он спрятал ее под другими бумагами, закрыл и запер чемодан и снова поставил его в шкаф.

После этого он заглянул в The Stage и набрал номер, указанный для желающих пройти прослушивание. Он быстро подсчитал сумму, которую был должен хозяйке квартиры, и положил деньги в использованный конверт с прозрачным окошком. Он написал на конверте имя хозяйки и добавил приписку: «Вынужден срочно уехать. Б.Б.»

Почти неслышно насвистывая, он снова открыл чемодан и упаковал в него все остальные принадлежавшие ему вещи. Дважды проверил все ящики и полки, положил паспорт в нагрудный карман пиджака, еще раз оглядел комнату, взял чемодан и вышел.

Он направлялся к конечной точке своего путешествия и ждал на автобусной остановке, поставив чемодан на землю, пока не подошел нужный автобус. Он вошел в него, сел у двери, сунул чемодан между ног и оплатил проезд. Мужчина, стоявший следом за ним в очереди на автобус, услышал название нужной Баррабеллу остановки и назвал ту же самую.

Без двадцати шести минут шесть Аллейн получил сообщение: «Объект покинул жилье с чемоданом со старыми наклейками Аэрофлота. Проследили до названного адреса. Объект все еще там». На что был дан ответ: «Продолжайте наблюдение. Не арестовывать, но не терять из вида».

III

— Одно дело для полицейского, — сказал Аллейн тем вечером, — иметь полное представление о произошедшем в своей голове и быть совершенно уверенным в том, кто несет ответственность, как уверен в этом я; и совсем другое дело — заставить поверить в это присяжных. Видит бог, это очень запутанный клубок; я так и слышу голос адвоката защиты: «Дамы и господа присяжные, вы очень терпеливо выслушали эту бесстыдную чушь», и так далее. Я надеялся на то, что что-то сломается — может быть, сам виновный, но ничего не произошло. Ничего.

Фокс сочувственно поворчал.

— Я читал и перечитывал все дело с самого начала, и для меня в нем все так же очевидно, как нос на вашем лице, Братец Лис, но черт меня подери, если это так же ясно кому-нибудь другому. Все это слишком далеко от коротких простых показаний, хотя, видит бог, все они на месте. Я не знаю. У вас есть ордер. Пойдем и возьмем его за шиворот? Или нет?

— Если мы этого не сделаем, то вряд ли найдем что-то еще.

— Да. Думаю, так и есть.

Зазвонил телефон. Пока Аллейн слушал и делал записи, лицо его прояснилось.

— Спасибо, — сказал он, — думаю, что да. Честно признаюсь, я не заметил… Это может оказаться значительной… Понимаю… Спасибо, Перегрин, — повторил он и положил трубку, подвинув бумагу к Фоксу, который с готовностью надел очки. — Это поможет, — сказал он.

— Еще как, — согласился Фокс.

— Я этого совершенно не заметил.

— Вы ведь не знали, что произойдет убийство.

— Не знал. Но этого не знал и юный Робин. Подготовьте, пожалуйста, машину и пару полицейских, Фокс.

Он достал наручники из ящика стола.

— Думаете, он будет буянить?

— Не знаю. Все возможно. Поехали.

Они спустились на лифте.

Был теплый летний вечер. Машина ждала их; Аллейн назвал водителю адрес. Они с Фоксом сели впереди, двое полицейских в форме — сзади.

— Будет арест, — сказал Аллейн. — Я не думаю, что возникнут серьезные проблемы, но нельзя сказать наверняка. Это убийство Макбета.

Мимо них текли потоки машин, огней, спешащих людей, бессчетных срочных дел и событий — всего того, что можно увидеть в Лондоне прекрасным теплым вечером. В пригороде машин стало меньше. В Даличе их машина замедлила ход и съехала на обочину. В тупике сбоку от Аллейн Роуд царила темнота, окна в доме тоже были темными.

— Привет, — сказал Аллейн. — Никаких движений?

— Он никуда не выходил, сэр. У задней двери дежурит один из наших парней.

— Хорошо. Готовы?

— Да, сэр.

Остальные трое полицейских встали у Аллейна за спиной. Аллейн нажал на кнопку звонка. Шаги. Тусклый свет за стеклянными дверными панелями и прекрасный актерский голос, который произнес: «Я открою». Снова шаги, звяканье цепочки и поворот ключа в замке. Дверь открылась. На фоне тускло освещенного холла стояла высокая фигура.

— Я ждал вас, — сказал мужчина. — Входите.

Аллейн вошел, за ним последовал Фокс и два констебля. Один из них запер дверь и положил ключ в карман.

— Гастон Сирс, — сказал Аллейн, — я собираюсь предъявить вам обвинение в убийстве Дугала Макдугала. Вы хотите что-нибудь сказать? Вы не обязаны ничего говорить, если не хотите, но все, что вы скажете, будет записано и может быть представлено в качестве доказательства.

— Благодарю вас. Я хочу сказать очень многое.

Фокс достал блокнот и ручку. Аллейн сказал:

— Прежде чем вы начнете, я должен вас обыскать.

Гастон повернулся и положил руки на стену. На нем был его плащ; по всем карманам были рассованы бумаги и письма. Аллейн передал их все Фоксу, который переписал в блокнот их содержимое, сложил их стопкой и перевязал вместе. Они по большей части касались древнего оружия и клейдеамора в частности.

— Пожалуйста, не потеряйте их, — сказал Гастон. — Это крайне ценные бумаги.

— Они будут в полной безопасности.

— Ваши заверения меня весьма успокаивают, сэр. Где мой клейдеамор?

— Под замком в Скотленд-Ярде.

— Под замком? Под замком? Вы понимаете, что вы говорите? Вы осознаете, что я, знающий о скрытой мощи клейдеамора больше, чем кто-либо из ныне живущих, столь губительным образом ее пробудил, что одна только ее свирепость привела меня к тому, что я совершил? Вы понимаете…

Великолепный голос говорил и говорил. Древние рукописи, руна на рукояти, история кровопролитий, официальные казни, обезглавливание в битве, судьба вора, укравшего меч в шестнадцатом веке (обезглавливание), воздействие меча на тех, кто брал его в руки (безумие).

— Я, в своей гордыне, в своем высокомерии, считал себя исключением. А потом явился дурак Макдугал и его идиотские замечания. Я почувствовал, как меч налился силой в моих руках. А как вы думаете, что вдохновило шутника? Отрубленные головы. Но как вы объясните эти розыгрыши? Вы не можете этого сделать. Я тоже не мог, пока не узнал, что жену Баррабелла лишил головы так называемый Хэмпстедский Головорез. Где бы ни появлялся клейдеамор, он связан с обезглавливанием. А я, его обезумевший посредник, я в своем тщеславии…

И так далее, и так далее. Иногда вполне разумные доводы, иногда высокопарная чушь. Наконец Гастон умолк, вытер лоб, сказал, что ему жарковато и попросил стакан воды, который ему принесла его служанка-китаянка.

— Прежде чем вы продолжите, — сказал Аллейн и заглянул в свои заметки. — Вы только что сказали: «Я, его обезумевший посредник, в своем тщеславии». Что вы собирались сказать дальше?

— Дайте подумать. Я сказал «обезумевший посредник»? «В своем тщеславии»? Но ведь это совершенно ясно. Он ожил в моих руках. Я был тем, кому выпало предназначение.

— Вы хотите сказать, что убили Дугала Макдугала?

— Разумеется. Если держать в руках клейдеамор означает «убить», то я его убил. — Он выпрямился, словно эксцентричный преподаватель, который вот-вот обратится к ученикам. Он взялся за лацканы плаща, вздернул подбородок и возвысил голос, словно декламируя стих.

— Это было после того, как слуга надел фальшивую голову на мой клейдеамор. Он отнес его на предназначенное ему место в углу, оставил там и ушел. Я снял с моей солдатской куртки ремень. Я держал клейдеамор в руках, и он был живым и требовал крови. Я стоял за кулисами. Очень тихо. Я услышал, как он сказал: «Блестящий острый меч мне лишь смешон в руке того, кто женщиной рожден». Как он пересек сцену. Я поднял меч. Он пришел за кулисы, прикрыв глаза, чтобы привыкнуть к темноте. Он сказал: «Кто здесь»? Я сказал: «Сэр Дугал, у вас на левой ноге развязалась тесемка на гетрах. Вы можете споткнуться», а он сказал: «А, это вы. Спасибо». Он наклонился, меч подпрыгнул в моих руках и обезглавил его. Я надел на него голову и оставил его в углу. С нее упала корона, и я надел ее на себя. Я слушал монолог Макдуфа и его встречи с другими людьми, которых он принимал за Макбета. Я приготовился. Я услышал, как старый Сивард сказал: «Войдемте в замок, сэр». Я опустил забрало, поправил накидку, вышел и сражался как Макбет. Макдуф погнал меня со сцены и побежал дальше, мимо меня. Я снова надел свой тяжелый пояс. Вот как это было. Я был мстителем. Я был горд как Люцифер.

IV

Стоял солнечный воскресный день, и туристические кораблики сновали по Темзе до Тауэра и обратно. Перегрин Джей с женой и Аллейн пили послеобеденный кофе на террасе у дома, а напротив, за рекой, сверкал омытый дождем «Дельфин». Уильяма, чьи воскресные визиты стали привычными, шумно развлекали на втором этаже Робин и Ричард.

— Гастон избавил нас от множества хлопот своим признанием, — сказал Аллейн. — Хотя я не могу придумать подходящего слова для того, в какой манере он это сделал. Он придерживается своей истории, и я никак не могу решить, истинно ли вообще его признание. К счастью, мне и не нужно этого делать. Защита, если он ее допустит, будет просить признать его виновным, но безумным. Его прошлое подтвердит это, хотя он и будет изо всех сил протестовать. Но знаете, он повел себя очень хитро. Он состряпал себе алиби, совершив преступление раньше. Он вовсю беседовал с группой «трупов», когда предположительно должно было совершиться убийство, и говорил, что страдает от астмы, о которой молчит по причинам профессионального характера — таким образом он пытался скрыть тот факт, что он запыхался после поединка. На самом деле он силен как бык и легкие у него крепкие, как кузнечные меха. Невозможно, чтобы это был неотрепетированный порыв. И все же…

— И все же? — сказала Эмили.

— Каким бы ни был приговор, у меня такое чувство, что он не огорчит его так, как огорчил бы любого другого человека. Полагаю, он напишет книгу. И будет наслаждаться судебным процессом.

— А что насчет Баррабелла?

— Отвратительный человечишка, со всеми этими шуточками, манерой общения и анонимными посланиями. Но мы не дадим ему уехать в Россию. Он понадобится нам для дачи показаний. Мне не следует говорить о нем так — видит бог, он пережил настоящий ужас, но это просто нечестно — быть таким хорошим актером и при этом таким негодяем. В каком-то смысле он стал звеном, связавшим все воедино. Он затеял розыгрыши с отрубленными головами и навел Гастона на мысль о преступлении и о клейдеаморе. Честное слово, я бы не удивился, если бы он целенаправленно заронил эту идею в буйное воображение Гастона. Как продвигается ваша пьеса? Вы ведь уже начали репетировать?

— Да. Все хорошо. Пока слишком рано делать предсказания. Юный Уильям — настоящий актер. Мэгги хорошо вживается в роль. А… Боже, я совсем забыл. Я ведь именно поэтому пригласил вас на обед. Погодите минутку.

Перегрин вошел в дом. Сверху донесся дикий вопль, и трое мальчишек скатились вниз по лестнице. Внизу они свалились в кучу-малу, потом встали и понеслись вокруг дома под крик Уильяма «У черта прокоптись! Как молоко, ты бел и стал похож на гуся, плут!»[138]

— Робин! Могу я вас прервать? — сказал Аллейн.

— Да, сэр? — осторожно ответил Робин.

— Это насчет того, что ты знал, что воин — не Макбет.

— А вы догадались? — оживился Робин.

— Только после твоей подсказки. Макбет и все его люди были одеты в черные куртки из овечьих шкур, так?

— Да.

— А на Сейтоне был тяжелый пояс для меча.

— Правильно.

— И когда он его снял, на куртке остались следы — она была в этом месте примятой и потертой.

— Да. Только когда его плащ на секунду сдвинулся.

— Я должен был это заметить, но не заметил. Ты нам здорово помог, Робин.

— Мне придется давать показания? — с надеждой спросил Робин.

— Нет, если он сам признается.

— А!

— Я просто хотел тебя поблагодарить.

— Вы не заметили этого в тот момент, сэр. Я думаю, что вы бы заметили, когда дошло бы до дела, — галантно сказал Робин.

— Надеюсь, что так, — кротко ответил Аллейн.

— Эй, Уильям! — закричал Робин, сорвался с места и умчался.

Вернулся Перегрин с чем-то длинным, упакованным в коричневую бумагу.

— Знаете, что там? — спросил он.

Аллейн взял пакет, ощупал и взвесил его в руках.

— Муляжи мечей?

— Да. Деревянные мечи, которые использовались на репетициях, пока Гастон делал стальные. Поскольку эти тоже делал Гастон, они очень тщательно изготовлены и украшены. А теперь взгляните на это.

Он протянул Аллейну открытый конверт, адресованный Уильяму Смиту.

— Прочтите, — сказал он.

Аллейн вынул из конверта письмо.

Господин Уильям Смит,

Я сожалею, что, будучи весьма занятым в последнее время, забыл об обещании, данном Вам в начале сезона. В качестве некоторой компенсации я посылаю Вам оба меча. Вам наверняка захочется узнать, как ими правильно пользоваться. Обращайтесь с ними с величайшей заботой и уважением. Как это ни прискорбно, я не на свободе, поэтому не смогу обучать Вас, но не сомневаюсь, что мистер Саймон Мортен с радостью этим займется. Из Вас получится хороший актер.

Засим остаюсь Вашим покорным слугой,

Гастон Сирс

— Передать их Уильяму? А письмо?

После долгого молчания Аллейн сказал:

— Я не знаю Уильяма. Если он разумный парень и уважает инструменты своего ремесла, то да, я думаю, вам стоит это сделать.