Фотофиниш. Свет гаснет Марш Найо

— Спасибо. — Аллейн встал и вышел.

В коридоре он столкнулся с Рэнги.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я собираю подписи под показаниями. Вам удобно подписать ваши сейчас?

— Конечно.

— Где ваша комната?

— Вон там.

Он повел Аллейна туда, где коридор сворачивал налево и гримерные были побольше.

— Со мной там Росс, Леннокс и Ангус, — сказал Рэнги. Он подошел к угловой двери и открыл ее. — Никого, — сказал он. — Боюсь, у нас тут некоторый беспорядок.

— Неважно. Я вижу, вы собрали вещи.

Рэнги освободил для Аллейна стул, а сам сел на другой.

— Вы прекрасно играли, — сказал Аллейн. — Это была блестящая идея — использовать позы, которые принимают маори; все тело просто излучает зло.

— Я все время думаю, стоило ли мне это делать. Не знаю, что сказали бы на это строгие старейшины. Это казалось подходящим для пьесы. Мистер Сирс одобрил. Я думал, он сочтет все это чушью, но он сказал, что эзотерические верования по всему миру тесно связаны между собой. Он сказал, что все, или по крайней мере, большинство ингредиентов в зелье перечислены правильно.

— Уверен, что вы правы, — сказал Аллейн. Он заметил, что на шее Рэнги носит на льняном шнурке тики — нефритовый амулет в виде человеческого эмбриона. — Это для защиты? — спросил он.

— Он передается в моей семье уже много поколений.

Смуглые пальцы погладили амулет.

— Правда? Вы ведь христианин? Простите, я немного запутался…

— Да, понимаю. Да. Наверное, христианин. Мормонская церковь. Она очень популярна у моего народа. Но они не навязывают мормонство в полной мере — никакого многоженства, и они не слишком требовательны по части наших старых верований. Наверное, в повседневной жизни я больше белый человек, чем маори. Но когда доходит до… до того, что случилось здесь… Это накатывает, как волны Тихого океана, и я полностью становлюсь маори.

— Это я понимаю. Что ж, все что мне нужно — ваша подпись под показаниями. Вам задавали мало вопросов, но я хотел бы попросить вас о помощи вот в чем. Само убийство произошло между финальным поединком Макбета и выходом на сцену Малькольма. Те из вас, кого не было на сцене, вышли из гримерных. Там были вы — три ведьмы, мертвые Макдуфы, король и Банко в маске и плаще. Правильно?

Рэнги прикрыл свои большие глаза.

— Да, — сказал он, — правильно. И мистер Сирс. Он был с нами, но, когда момент его выхода приблизился, он перешел на левую сторону сцены с Макдуфом, чтобы подготовиться к финальному выходу.

— Кто-нибудь шел за вами?

— Две другие ведьмы. Мы шли рядом.

— Кто-нибудь еще?

— Не думаю.

— Уверены?

— Да, — твердо сказал Рэнги. — Вполне уверен. Мы были последними.

Он внимательно прочел показания и подписал их. Возвращая бумагу Аллейну, он сказал:

— Не годится связываться с подобными вещами. Это осиное гнездо, которое лучше не ворошить.

— Мы не можем оставить убийство безнаказанным, Рэнги.

— Наверное, нет. И все равно. Он насмехался над табу — над запрещенными вещами. Мой прадед знал, что с этим делать.

— Да?

— Он отрубал такому человеку голову, — энергично сказал Рэнги. — И съедал его.

В наступившем молчании зазвучал громкоговоритель внутренней связи.

— Актеров просят собраться в актерском фойе. Администрация сделает объявление. Спасибо.

II

Аллейн обнаружил Фокса в актерском фойе.

— Закончили? — спросил он.

— У меня собраны все показания, кроме тех, что у вас, конечно. Они особенно помогли. Есть кое-что, что заметил король. Он говорит… сейчас… а, вот. Он говорил, что заметил, что Сирс тяжело дышал, пока ждал с ними финального выхода. Он что-то сказал по этому поводу, и Сирс постучал себя по груди и нахмурился. Он торжественно сдвинул брови и сказал: «Астма, дорогой, астма. Ничего страшного!» Вы разве не рассматриваете его как возможного убийцу?

— Да. В духе Винсента Крамльса[132]. Должно быть, этот массивный клейдеамор был для него тяжелой ношей.

— Я тоже так думаю. Бедняга. А вот и администрация. Предоставим им слово.

Они сложили показания в портфели и незаметно устроились на стульях у стены.

Члены правления прошли через зрительный зал и сцену через суфлерскую будку, а оттуда вошли в актерское фойе. Вид у них был необычайно торжественный. Старший попечитель сел за стол посередине, а Уинтер Моррис с краю.

— Боюсь, — сказал старший попечитель, — что стульев на всех не хватит, так что воспользуйтесь теми, что есть. А, вот несут еще.

Рабочие сцены внесли стулья из гримерных. Последовали взаимные проявления любезности. Три дамы заняли диван. Саймон Мортен встал позади Мэгги. Она обернулась, чтобы что-то ему сказать, и он положил руку ей на плечо и склонился к ней с видом собственника. Бледный Гастон Сирс в темном костюме стоял в стороне, сложив на груди руки, словно носовая фигура корабля, принесенная сюда по такому случаю. Уильям и его мать стояли в глубине комнаты. Брюс Баррабелл занял одно из кресел. Рэнги и девушки стояли вместе у дверей.

А у самой стены тихонько сидели рядом Аллейн и Фокс, которые, надо полагать, рано или поздно должны были предъявить кому-то из труппы обвинение в убийстве главного актера путем обезглавливания.

Старший попечитель произнес свою часть обращения. Он не задержит их надолго. Все они глубоко потрясены. Они имеют право как можно раньше узнать о решении, принятом правлением. Обычная процедура передачи главной роли дублеру не состоится, так как решено, что продолжение постановки окажет слишком большое давление на труппу и на зрителей. Было трудно принять это решение, поскольку постановка имела огромный успех. Однако после долгих мучительных размышлений было решено возобновить постановку «Перчатки». Актеры на главные роли уже назначены. Если они посмотрят на доску объявлений, то найдут там их фамилии. На четыре хорошие роли все еще никто не назначен, и мистер Джей будет рад всем, кто пожелает попробоваться на них. Репетиции начнутся на следующей неделе, то есть через неделю, считая от завтрашнего дня. Пусть актеры зайдут вечером в администрацию, и мистер Моррис выплатит им жалованье за «Макбета». Он благодарит их всех за проявленное терпение и просит на минуту встать, чтобы почтить память сэра Дугала Макдугала.

Они встали. Уинтер Моррис взглянул на часы. Эта минута казалась бесконечной; раздавались странные тихие звуки — вздохи, приглушенный удар, телефонный звонок, чей-то мгновенно замолчавший голос; и никто на самом деле не думал о сэре Дугале, кроме Мэгги, боровшейся со слезами. Уинтер Моррис сделал решительный жест, и молчание закончилось.

— Прошу прощения, господин председатель. Прежде чем мы разойдемся…

Это был Брюс Баррабелл.

— Как представитель актерского профсоюза я бы хотел передать принятые выражения соболезнования и сказать, что сделаю необходимые запросы от вашего имени касательно того, какие действия должны быть предприняты в столь необычных обстоятельствах.

— Благодарю вас, мистер Баррабелл, — нервно сказал старший попечитель.

Он и его коллеги сдержанной процессией проследовали на выход через служебную дверь. Актеры поднялись на пустую сцену и собрались вокруг доски объявлений.

— Канцелярия сейчас откроется, дамы и господа, — сказал Уинтер Моррис и поспешил туда.

На зеленой доске висело объявление, отпечатанное на фирменном бланке театра.

«МАКБЕТ»

СРОЧНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ ДЛЯ ВСЕГО ПЕРСОНАЛА

Вследствие непредвиденных и весьма трагических обстоятельств сезон с настоящего момента закрывается. Пьесу «Макбет» заменит пьеса «Перчатка» Перегрина Джея. На четыре главные роли назначены актеры из нынешней труппы. Остальные роли открыты для прослушивания, которые будут проведены сегодня вечером и завтра, а также, при необходимости, в последующие два дня. Репетиции начнутся на следующей неделе. Администрация театра благодарит актеров труппы за выдающиеся успехи и глубоко сожалеет о необходимости снять постановку.

Подпись: «Долфин Энтерпрайз»,

Сэмюэл Гудбоди

Председатель

31 мая 1982 года

На порядочном расстоянии от первого объявления висело второе.

ТЕКУЩАЯ ПОСТАНОВКА

«Перчатка».

Прослушивания: сегодня и в последующие два дня с 11.00 до 13.00 и с 14.00 до 17.00.

Шекспир — мистер Саймон Мортен

Энн Хатауэй — мисс Нина Гэйторн

Хемнет Шекспир — Уильям Смит

Смуглая Дама — мисс Маргарет Мэннинг

Доктор Холл

Джоан Холл

Соперник

Бёрбедж

Экземпляры с текстом пьесы можно получить в канцелярии.

Перегрин стоял у доски и переписывал фамилии актеров в блокнот. Актеры читали объявления, по одному и по два переходили в зрительный зал и через партер выходили в фойе.

Перегрин переставил стулья на сцене, расположив их спинками друг к другу, чтобы обозначить вход в гостиную Шекспира, и оставил еще шесть в качестве рабочего реквизита. Он прошел в партер и сел.

Я должен взять себя в руки, подумал он, я должен продолжать работать и откуда-то взять энтузиазм в отношении своей собственной пьесы.

На сцену вышел Боб Мастерс и вгляделся в зал.

— Боб, — сказал Перегрин, — мы проведем прослушивания как обычно, когда все будут готовы.

— Хорошо. Дай нам полчаса, пока Уинти разбирается с жалованьем.

— Ладно.

Последние актеры ушли в фойе. Из-за кулис на сцену вышла одинокая пара — Уильям и его мать; она была в опрятном сером костюме и белой блузке, он тоже в темно-сером костюме и белой рубашке с синим галстуком. Он подошел к доске, взглянул на нее и повернулся к матери. Она подошла и положила руки ему на плечи.

— Я не уверен, — ясным голосом сказал он. — Разве мне не нужно прослушиваться?

— Привет, Уильям, — позвал из зала Перегрин. — Нет, не нужно. Мы решили рискнуть и поставить на тебя. Но я вижу, у тебя с собой пьеса. Поди забери свое жалованье, а потом возвращайся сюда — посмотрим, как у тебя получается. Хорошо?

— Да, спасибо, сэр.

— Я подожду тебя на улице, — сказала его мать, и не успел Перегрин спохватиться, как она вышла через служебную дверь.

Уильям прошел через зал в канцелярию, и на короткое время Перегрин остался совсем один. Он сидел в партере и думал: такие как Нина уже начали говорить, что «Дельфин» — несчастливый театр. И внезапно время сжалось, и он вернулся в тот момент, когда первая постановка его пьесы едва завершилась. Он почти услышал голоса актеров…

Уильям вернулся. Он прочел начальные сцены, и Перегрин подумал: я был прав. Этот мальчик — актер.

— Ты подойдешь на роль, — сказал он. — Поезжай домой, учи текст и приходи на репетиции через неделю.

— Спасибо, сэр, — сказал Уильям и ушел через служебную дверь.

— Да, сэр. Нет, сэр. Не стриги меня пока, дам я шерсти три мешка[133], — сказал голос, который невозможно было не узнать. Это был Брюс Баррабелл, сидевший в глубине зала.

Перегрин посмотрел на него через темный зал.

— Баррабелл? — сказал он. — Вы собираетесь прослушиваться?

— Да. На роль Бёрбеджа.

Он появляется только во втором акте, подумал Перегрин. Он хорошо бы подошел на эту роль. И вдруг он ощутил сильнейшую неприязнь к Баррабеллу. Я не хочу, чтобы он был в труппе, подумал он. Я не могу этого допустить. Я не хочу его прослушивать. Я не хочу с ним разговаривать.

Роль Бёрбеджа представляла собой роль страшно занятого делового человека и талантливого актера, в предполагаемо елизаветинской манере. Сладкозвучный, черт его дери, подумал Перегрин. Он, конечно, идеален для этой роли. Ох, черт, черт!

Актеры начали потихоньку стекаться в зал из канцелярии. Миссис Абрамс пришла, чтобы делать для Перегрина записи и говорить актерам: «Спасибо, мы вам сообщим о своем решении». Росс прослушался на роль доктора Холла. Он прочел ее отлично, с хорошим пониманием того, каким был лекарь в те дни и каким старательным, но смертельным было лечение юного Хемнета. Актриса, игравшая придворную даму, попробовалась на роль Джоан Харт, сестры поэта. Эту роль раньше играла Эмили, и Перегрин постарался не подпадать под влияние этих воспоминаний. Если бы он предложил ей вернуться в театр и сыграть ее, она сказала бы, что уже слишком стара.

Они продолжали работать. Кто-то вошел и сел позади Перегрина. Он почувствовал чью-то руку на своем плече.

— Вы уже прослушали Баррабелла? — спросил тихий голос.

— Нет.

— Я не стал бы брать его в труппу.

Аллейн убрал руку и тихо вышел.

III

Прежде чем уйти из театра, Аллейн коротко побеседовал с Перегрином и рассказал ему о признании Баррабелла — если это можно было назвать признанием.

Вернувшись в Скотленд-Ярд, он снова просмотрел показания и вынес окончательное решение для себя и мистера Фокса.

— Если все разумные объяснения терпят неудачу, следствие должно рассмотреть такое объяснение, которое, каким бы нелепым оно ни казалось, не имеет противоречий.

— И что же является таким нелепым объяснением в данном случае?

— Времени для совершения убийства между концом поединка и появлением головы Макбета на клейдеаморе недостаточно; значит, оно должно было произойти до поединка.

— Но Макбет говорил во время поединка. Правда, голос у него был хриплый и задыхающийся.

Аллен обхватил голову руками и изо всех сил попытался услышать прошлое. «Ступай. Мой дух уже отягощен твоею кровью».[134] У сэра Дугала была легкая, но отчетливая шотландская картавость. Он снова прокрутил в голове эти слова: «твоею крровью». Скорбный звук. Он проплыл в его памяти, но за воспоминанием не было личности. Только сломленный, отчаявшийся, задыхающийся, поверженный воин.

Ему придется искать другое место в пьесе, когда могло произойти убийство. С молодым Сивардом сражался и убил его именно сэр Дугал. Забрало его шлема было поднято, и лицо было видно полностью. Его речь в этом эпизоде заканчивалась отчаянным воспоминанием о последнем из двусмысленных предсказаний ведьм: «…острый меч мне лишь смешон в руке того, кто женщиной рожден». И в этот момент в его воображении появился актер. Поднялась рука в перчатке, опустилось забрало. Он ушел в левую часть сцены — и был убит? Появился Макдуф. Он произнес свой монолог, прерываемый схватками и решительными поисками. Сражения происходили то тут, то там. Сторонники Макбета все были одеты похоже: в черном, в перчатках, кто-то в шлемах, кто-то нет. Что, если Макдуф встретился с человеком, одетым как Макбет, но не являвшимся Макбетом? Фанфары. Входит Малькольм с группой солдат. Старый Сивард приветствует его и приглашает в замок. Он совершает церемониальный вход. Звучат приветствия внутри. Входит «Макбет» в шлеме. Макдуф его видит. Бросает ему вызов. Они сражаются.

— Да, — сказал Аллейн, — это возможно. Это вполне возможно, но как же это мешает всем нашим расчетам и алиби! Никто из «трупов» не находится на месте перед выходом на поклон. Макдуф — Саймон Мортен — мог успеть это сделать, но он бы испытал серьезное потрясение, когда мертвец появился бы, чтобы с ним сразиться. С другой стороны, будучи дублером Макбета, он бы знал ход поединка. Но он уже был занят в поединке, исполняя свою роль. Черт. Баррабелл? Гастон? Реквизитор? Рэнги? Все версии возможны. Но погодите-ка: все, кроме одной, невозможны. Если только не брать в расчет идею о наличии сообщника, который был знаком с поединком. Давайте возьмем любую теорию и посмотрим, как она работает. Рэнги.

— Рэнги, — без всякого энтузиазма сказал Фокс.

— Он бы совершил убийство раньше. Он бы ждал до последней минуты. Потом побежал бы к Гастону и сказал, что сэр Дугал потерял сознание, и Гастону придется выйти на поединок с Макдуфом. Пока все гладко?

— Пока гладко, — сказал Фокс. — А мотив?

— Да, мотив. Его прадед знал, как управиться с подобного рода чушью. Он весьма мило рассказал мне об этом. Прадед отрубал противнику голову и съедал его.

— В самом деле? — чопорно сказал Фокс. — Как неприятно. Но, наверное, он мог вернуться в состояние ума своего прадеда и убить Макбета. Ну, знаете, вернуться в каменный век или вроде того.

— Любой из остальных мог бы сделать то же самое.

— Вы ведь не хотите сказать…

— Я не имею в виду отрубание головы и поедание противника, и спасибо, что вы не верите в подобные глупости. Я имею в виду, что любой мог подойти к Гастону в последний момент и попросить его выйти на поединок. Загвоздка в том, что потом это стало бы чертовски серьезной уликой против него.

— Да-а, — протянул мистер Фокс. — И кто бы это ни был, он этого не делал.

— Я знаю, что он этого не делал. Я просто пытаюсь найти выход, Фокс. Я пытаюсь удалить лишних, и я это сделал.

— Да, мистер Аллейн. Удалили. Когда будем брать джентльмена?

— Знаете, я сомневаюсь, что у нас достаточно прочно выстроены доказательства.

— Разве?

— Черт бы их всех подрал! — сказал Аллейн, встал и принялся расхаживать по комнате. — Знаете, чем они сейчас занимаются? Вот в этот самый момент? Проводят прослушивание на новую пьесу. Это хорошая пьеса, написанная Джеем и основанная на смерти юного сына Шекспира и появлении Смуглой Дамы. Пока что они не взяли в труппу убийцу, но нет никакой гарантии, что они этого не сделают. Более того, это пьеса, которую они играли с большим успехом, когда этот театр снова открылся. Тогда тоже произошло кое-что неприятное, и виновным оказался один из актеров труппы.

— Господи боже мой! — сказал Фокс. — Точно. Я помню. История тогда была — хоть в книжку вставляй.

— И мальчишка оказался самым настоящим юным монстром. Это, конечно, совсем другая история. А вы знаете, что за мальчик играл в «Макбете»?

— Нет. А я должен знать? Надеюсь, он не по нашей части?

— Нет… Вернее, это не совсем так. Он хороший, правильно воспитанный мальчик, и он сын Хэмпстедского Головореза. Он об этом не знает, и я бы очень не хотел, чтобы ему это стало известно, Фокс.

— Харкорт-Смит, так вроде?

— Именно. Его мать отказалась от первой части фамилии. Он знает, что его отец находится в психушке, но не знает почему.

— В Бродморе?

— Да. Пожизненно.

— Ну надо же, — покачал головой Фокс.

— Одной из ранних жертв его отца стала некая мисс Баррабелл.

— Вы хотите сказать…

— Да, хочу. Жена. Баррабелл стал автором этих розыгрышей. Все они имели отношение к головам. Он надеялся, что администрация решит, будто их совершил мальчик, и уволит его.

— Он сам вам это сказал? Баррабелл?

— Не совсем такими словами.

— Он ведь состоит в каком-то странном небольшом обществе, да?

— Да, в «Красном Братстве».

— Что мы о них знаем?

— Обычные вещи. Встречаются раз в неделю, утром по воскресеньям. Достаточно искренние. Не имеют реального понимания чрезвычайно сложной внутренней полемики, идущей на субдипломатическом уровне. Немного чокнутые. Он и его приятели сводят все к нескольким аксиомам и не обращают никакого внимания на то, что в них не вписывается. Страшная реальность Брюса Баррабелла покоится на том факте, что его жену обезглавил маньяк. Я думаю, он верит, или уговорил себя поверить в то, что ребенок унаследовал безумие отца и что рано или поздно оно проявится, и тогда будет уже слишком поздно.

— Я все равно не понимаю, при чем тут сэр Дугал. Если он вообще при чем.

— Я тоже. Кроме одного: он вовсе не умел тонко шутить, и Брюс получил от него свою долю насмешек. Он вечно ехидничал по поводу левацких групп.

— Вряд ли этого ехидства было достаточно для того, чтобы Брюс отрубил ему голову.

— Да, если бы мы имели дело с нормальными людьми. Я начинаю думать, что во всем этом деле есть какая-то повышенная ненормальность, Фокс. Словно актеров мотивировала сама пьеса. Это приводит нас к предположению, что ни одна пьеса не является такой маниакально-навязчивой, как «Макбет». А это нелепо.

— Ладно. Так что нам нужно сделать?

— Найти окончательный мотив, который даст нам время убийства: сразу после слов «в руке того, кто женщиной рожден». Найти на это время алиби для всех актеров, кроме одного, и предъявить ему обвинение. Это в идеале. Ладно. Давайте займемся алиби и посмотрим, удастся ли нам сделать это полностью. Солдаты, вся массовка и дублеры, заняты в битве: все лорды, лекарь в костюме одного из солдат Макбета, Малькольм, Сивард. Остаются Рэнги, Гастон и Банко. Макдуф отпадает. Король. Где был реквизитор?

— В левом углу сцены, занимался мечом, — сказал Фокс.

— Короля можно отметать.

— Почему?

— Слишком глуп, — сказал Аллейн. — И слишком стар.

— Ладно, короля не считаем. Как насчет реквизитора? Есть хоть какой-нибудь мотив?

— Разве что внезапно выяснится что-нибудь. В каком-то смысле, конечно, заманчиво его заподозрить. Никто бы не обратил внимания на то, что он прошел в левый угол сцены. Он стоял бы там с обнаженным мечом, когда Макбет ушел за кулисы, и мог бы убить его и надеть его голову на меч.

— Как и Рэнги, ему бы пришлось солгать Гастону, но, думаю, это прозвучало бы правдоподобно, — сказал Фокс. — Гастон торчит там, и реквизитор говорит ему: «Ради бога, сэр, он потерял сознание. Осталась речь Макдуфа и поединок. Вы ведь знаете его. Вы можете его заменить». А позже, когда обнаружили тело, он говорит: было так темно, что он просто увидел его лежащим там, до выхода Макдуфа на поединок оставались считаные минуты, и он побежал, нашел Гастона и попросил его помочь. Все складывается.

Кроме…

— Мотива? Черт побери, Фокс! — закричал Аллейн. — Мы потеряли былую хватку. Мы распустились. Версия о том, что Гастону сказали об обмороке Макбета, не работает. Она не работает ни с кем, кто бы ни попросил его это сделать. Он бы рассказал нам об этом. Конечно, рассказал бы. Возвращаемся к началу.

Они долго молчали.

— Нет, — сказал наконец Аллейн. — Существует только один ответ. Нам лучше получить ордер, старина.

— Полагаю, что так, — мрачно сказал Фокс.

IV

Прослушивания почти закончились, и актеров на все роли набрали из нынешней труппы. В администрации занимались звонками в газеты, и Перегрину в самом деле полегчало. Каким бы ни был исход и кого бы ни арестовали, они занимаются своим делом в своем театре. Они занимаются тем, что им положено: готовят новую пьесу.

Надо ли говорить, что диссонанс вносил Гастон. Он, конечно, не участвовал в прослушиваниях, но и не уходил из театра. Едва прослушивания закончились, как он принялся цепляться то к одному, то к другому нервничающему актеру, и темой всех его нудных разговоров был клейдеамор. Он хочет, чтобы ему его вернули. Срочно. Они пытались заставить его замолчать, но он снова и снова упорно возвращался к этой теме и громко жаловался своим звучным голосом, что он снимает с себя всякую ответственность за все, что случится с любым, в чьи руки отдали меч.

Он пожелал встретиться с Аллейном, но ему сказали, что Аллейн и Фокс ушли. Куда? Никто не знал.

Наконец Перегрин прервал прослушивание Рэнги и сказал, что он не может пустить Гастона в зал, пока они работают. Что ему нужно?

— Мой клейдеамор, — пророкотал тот. — Сколько еще я должен это говорить? Вы идиот? Неужели вы получили недостаточно доказательств того, что он может сделать, если его коснется непосвященная рука? Это моя вина, — кричал он. — Я позволил использовать его в этой кровавой пьесе. Я освободил его силу. Вам нужно лишь изучить его историю, чтобы понять…

— Гастон! Хватит! Мы заняты, и нас это не касается. У нас нет времени слушать ваши гневные речи, и в мою сферу деятельности не входит истребование этого предмета назад. В любом случае мне бы его не отдали. Будьте добры, уймитесь. Оружие находится в полной безопасности под присмотром полиции, и вам его вернут в должное время.

— В безопасности?! — вскричал Гастон, тревожно размахивая руками. — В безопасности?! Вы меня с ума сведете.

— Этого недолго ждать, — заметил великолепный голос в задних рядах.

— Кто высказал это отвратительное замечание?

— Я, — сказал Баррабелл. — По-моему, вас вполне можно признать невменяемым. В любом нормально управляемом государстве…

— Замолчите оба! — закричал Перегрин. — Господи боже, разве нам мало всего досталось?! Если вы двое не можете замолчать, то по крайней мере идите туда, где вас не будет слышно, и продолжайте спорить на улице!

— Я подниму этот вопрос в профсоюзе. Меня уже не в первый раз оскорбляют в этом театре…

— …мой клейдеамор. Я умоляю вас подумать о том…

— Гастон! Отвечайте: вы пришли на прослушивание? Да или нет?

— Я… Нет.

— Баррабелл, вы пришли на прослушивание?

— Да. Но теперь я вижу, что это было напрасно.

— В таком случае ни у одного из вас нет права здесь находиться. Я должен попросить вас обоих уйти. Уйдите оба, бога ради.

Открылись двери в фойе, и голос Уинти Морриса произнес:

— О, простите. Я не знал…

— Мистер Моррис, подождите! Мне нужно с вами поговорить. Мой клейдеамор, мистер Моррис! Пожалуйста!

Гастон заторопился по проходу и вышел в фойе. Двери качнулись, и его голос превратился в отдаленный гул.

Перегрин сказал:

— Мне очень жаль, Рэнги. Мы продолжим, когда я улажу этот идиотский вопрос. — Он взял Баррабелла под локоть и отвел его в сторонку. — Брюс, дорогой мой, — сказал он, заставив свой голос звучать с теплотой, которой он на самом деле не чувствовал. — Аллейн рассказал мне о вашей трагедии. Я вам очень, очень сочувствую. Но я должен спросить вас вот о чем: вы не думаете, что, работая в одной труппе с Уильямом, вы будете очень несчастны? Я думаю, что так и будет. Я…

Баррабелл смертельно побледнел и уставился на Перегрина.

— Ах ты крыса, — сказал он, развернулся, схватил чемодан и ушел из театра.

— Фух! — выдохнул Перегрин. — Ладно, Рэнги. Продолжим прослушивание.

Глава 9. Конец

К утру понедельника в театре почти не осталось следов «Макбета». Блоки декораций, казавшиеся из зала монолитными, но на самом деле беззвучно вращавшиеся, чтобы показывать разную обстановку, разобрали и прислонили к стенам. Скелет сняли с виселицы и унесли в комнату для хранения реквизита, оставив на нем его неприглядные лохмотья. Каждый дюйм сцены тщательно вымыли, и теперь она пахла дезинфицирующим средством. В вестибюле старые афиши «Макбета» заменили на рекламу новой пьесы; из огромных рам в фойе вынули фотографии актеров. Фотографию Макбета в полный рост свернули и убрали в картонный футляр, который спустили в подвал. В книжном киоске убрали в коробки большую часть того, что стояло на витрине; программки рассовали по мусорным мешкам.

Раз, два, продано, подумал маленький Уинтер Моррис. Это была прекрасная постановка.

Гримерные стояли пустые и чисто вымытые — все, кроме гримерной главной звезды, которая оставалась запертой и нетронутой (если не считать визита полиции) с тех пор, как сэр Дугал Макдугал вышел из нее в последний раз. Его адвокаты уведомили театр о том, что пришлют людей, чтобы забрать его вещи. Табличку с его именем с двери сняли.

Первая репетиция новой пьесы была назначена на утро вторника. Актеры взяли выходной, чтобы справиться с отсроченным шоком. Нина в своей крохотной квартирке говорила себе, что пагубная сила «Макбета» теперь удовлетворена, и дала себе торжественное обещание не говорить о пьесе в театре. Она, разумеется, была очень расстроена, и ей страшно хотелось узнать, кто совершил убийство, но она по-прежнему придерживалась своих суеверий и была даже немного взволнована тем, что оказалась настолько права в своих заявлениях. У них не осталось никаких аргументов, торжествующе думала она.

Саймон Мортен позвонил Мэгги Мэннеринг и пригласил ее пообедать вместе в «Парике и Поросенке». Она согласилась и предложила ему зайти за ней пораньше, чтобы они могли поговорить наедине. Он пришел к полудню.

— Мэгги, — сказал он, взяв ее за руки, — я хотел спросить тебя вчера, но ты была такой отстраненной, дорогая. Я подумал, что, может быть… Я не знал, что ты думаешь, и я даже решил, что у тебя есть сомнения на мой счет. И я подумал, что лучше так или иначе это выяснить. И вот… я здесь.

Мэгги пристально посмотрела на него.

— Ты хочешь сказать, ты думал, будто я решу, что ты мог обезглавить Дугала? Ты об этом?

— Ну, я понимаю, что это глупо, но… да. Не смейся надо мной, Мэгги, пожалуйста. Я страшно измучился.

— Постараюсь не смеяться, — сказала она. — И уверена, что ты действительно измучился. Но почему? С чего бы мне думать, что ты это сделал? Какой у тебя мог быть для этого мотив?

— Ты даже не заметила?

— Чего я даже не заметила?

Страницы: «« « ... 2627282930313233 » »»