Письма из Лондона Робсон Дженнифер

– 13 –

Февраль 1941

Время уже давно перевалило за восемь, когда Руби вышла на станции «Саут-Кенсингтон» и пошла домой, благо до него было недалеко. Она задержалась на работе – помогала Качу вычитывать последнюю корректуру, поскольку Питера, который обычно занимался этой работой, свалила сильнейшая простуда. Кач отправил его домой, сказав, что иначе тот перезаражает всех, и Руби вызвалась помочь Качу. Работа была интересной и давала ей хороший опыт, но она опоздала на ужин и боялась, что может оказаться в каком-нибудь общественном убежище, если не доберется домой до первой сирены этого вечера.

Она, Ванесса, Джесси и Перси последние две ночи провели в убежище Андерсена, и хотя там было тепло и сухо – об этом позаботился Беннетт – спала она плохо. Перси волновался, Джесси безжалостно храпела, а от узкой кушетки спина у Руби болела и переставала гнуться.

Руби свернула с Пелхам-Плейс на Кресент, поскользнулась, чуть не упала на обледеневшем тротуаре и все еще пыталась восстановить равновесие, когда услышала слабый крик. Она огляделась, подумала, может, кто-то из соседских детей спит у открытого окна.

Потом она услышала еще один крик, чуть более долгий, и ей показалось, что кричат в саду на южной стороне Кресента. Она сошла на дорогу, обвела глазами тени за оградой и сумела различить что-то, какое-то шуршащее движение под низкими вечнозелеными деревьями. Потом маленькая фигурка отделилась от полумрака и вышла вперед, шагая неуклюжей, неловкой походкой.

Это был молодой кот, бедняга, попавший в какую-то жуткую переделку. Его длинная шерсть спуталась и покрылась грязью, он сильно хромал, словно его лапы были повреждены. Она присела на корточки, надеясь, что в этот момент из-за поворота не выскочит машина, протянула руку и поманила кота, как Ванесса, когда звала Перси в дом с улицы.

– Кис-кис-кис, – прошептала она, чувствуя комок в горле. Пожалуйста, не убегай, – тихо молила она. – Пожалуйста, не бойся меня. Кис-кис-кис. Я тебе не сделаю ничего плохого. Я тебе обещаю.

Кот стоял, дрожал всем телом, а потом, словно поняв, что она его последняя надежда, тронулся с места и пошел к ней. Она позволила ему обнюхать ее руку, а потом, когда он не бросился наутек, погладила его голову. С такого малого расстояния она учуяла запах его опаленной шерстки, увидела его обгоревшие усы.

Он с надеждой смотрел на нее, его зеленые глаза горели в лунном свете, и она поняла, что не бросит его. Не давая себе времени на размышления, она подняла его, прижала к себе.

– Ты мне позволишь помочь тебе? – спросила она, и его ответное урчание стало тем подтверждением, которое ей требовалось.

От дома, к счастью, их отделяло всего несколько шагов, и она, вытащив из сумочки ключ и отперев дверь, вошла внутрь и сразу же направилась на кухню.

– Руби, дорогая, это ты? – раздался голос Ванессы. – Я в моечной. Сто лет пытаюсь вывести чернильное пятно, но что-то у меня плохо получается. Придется мне… ой, боже мой. Что это у нас здесь?

– Нашла мальчика на улице. По крайней мере, я думаю, что это мальчик. Я просто не знала, что еще сделать. Я надеюсь, вы не возражаете.

– Возражаю? Нет, конечно. Я бы поступила так же. Ну-ка, давай его сюда.

– Он хромает, и я думаю, у него ожоги. Усы у него обгорели. Я так боюсь за него, Ванесса.

– Посмотрим, что у него болит. Коты живучие существа – ты сама убедишься. – Ванесса дала коту обнюхать ее растопыренные пальцы, но не попыталась взять его из рук Руби. – Ему это не понравится, но нам придется начать с ванны. Нужно смыть с него грязь, прежде чем он ее слижет.

– А вы когда-нибудь купали котов? – спросила Руби.

– Никогда. Собак много раз, а котов – никогда. Ну, всегда что-то приходится делать в первый раз.

Положив в раковину полотенце и наполнив ее до половины теплой водой, Ванесса взяла кота из рук Руби и положила в воду. Руби стояла рядом, опасаясь, что он взбунтуется или поцарапает Ванессу, но, не считая нескольких скорбных мяуканий для формальности, кот не оказывал никакого сопротивления.

Ванесса сняла с кота ошейник, протянула его Руби, но от ошейника было мало пользы.

– Тут всего одно слово: «Саймон». Вероятно, они только собирались приписать телефон или адрес.

– Мы можем вывесить объявление, – сказала Ванесса. – Но если никто не отзовется, то я не против – пусть остается.

Волна эмоций захлестнула Руби, и на несколько секунд ей стало трудно дышать. Она знала, что такое быть никому не нужной, голодной и отчаянно жаждать любви и внимания. Она тоже когда-то была беспризорной, одной во всем мире и в полной зависимости от доброты других.

Намылив руки, Ванесса осторожно прошлась ими несколько раз по шерстке Саймона, потом ополоснула его дополнительными чашками теплой воды. Когда она закончила, он дрожал мелкой дрожью и чуть не падал с ног.

– Больше он сегодня не вынесет, – сказала Ванесса. – Разверни-ка это большое полотенце, а я положу на него Саймона. Попытайся как следует вытереть его, а с остатками воды он справится сам, если сможет. А я приготовлю ему место для сна. И нужно найти ему какой-нибудь еды. Бедняга, наверное, умирает с голода.

Ящик из-под фруктов и рваное одеяло стали кроватью для Саймона. Довольная, что кот достаточно обсох, Руби уложила его в кровать и принялась смотреть, как он спокойно моет мордочку и лапки. Его шерсть оказалась длиннее, чем она первоначально думала, и теперь, высыхая полностью, обретала прекрасный серебристо-серый оттенок.

– Я нашла, что ему поесть, – сообщила Ванесса. – Остатки обеда, но их хватит, пока я не куплю какую-нибудь кошачью еду у мясника.

Она поставила мисочку с едой на пол рядом с ящиком Саймона, туда же поставила такую же мисочку с водой. Он осторожно понюхал, решил, что сойдет, и принялся жадно поглощать еду. Как только он закончил, Ванесса подхватила его и понесла к столу. Она заранее расстелила чистое полотенце и приготовила аптечку первой помощи.

– Ты такой хороший котик, хороший, – ворковала Ванесса, гладя шерстку Саймона. Потом она положила его на бок и внимательно осмотрела все четыре лапы.

– Никакого стекла, слава богу, я не вижу, а порезы неглубокие. Я думаю, что лучше их не трогать.

– Он встанет на ноги? – снова ощущая ком в горле, спросила Руби.

Ванесса посмотрела на нее, и ее ответная улыбка была теплой, любящей и безгранично успокаивающей.

– Он ест и пьет, и урчалка у него работает. Это все хорошие признаки. И раньше о нем заботились – это ему тоже пошло на пользу. Хозяева его кастрировали, а это недешевая операция, значит, его любили. А благодаря кастрации он будет уживчивее. К тому же не таким пахучим и не станет драться со всеми кошками на улице.

– Можно я его возьму к себе в комнату? – спросила Руби, которой захотелось, чтобы Саймон был рядом с ней.

– Конечно, можно. Только оставь дверь открытой, чтобы он мог ходить туда-сюда.

– А если он убежит?

– Сомневаюсь. Ты послушай, как он урчит. Он знает, что нашел хорошее место. Ночью он из дома не сможет выйти – я не хочу, чтобы его в темноте переехала машина. У меня коробка с песком стоит в подвале для Перси. Саймон ее сам найдет.

– Бедняга Перси.

– Ничего с ним не случится. Я сейчас пойду ложиться. Хочешь что-нибудь поесть, прежде чем я уйду? Как ты знаешь, запасы в кухне у меня всегда невелики, но могу подогреть тебе суп.

– Нет-нет, идите спать. Я приготовлю себе сандвич.

– А ты – ты в порядке, моя дорогая?

– Да. Спасибо, что позволили ему остаться.

– Кем бы я была, если бы сказала «нет»? А теперь давай, не задерживайся особо – нужно тебе хоть немного поспать, прежде чем завоют сирены.

Руби съела сандвич с такой же скоростью, с какой Саймон съел свой обед, и унесла кота наверх. Она закрыла дверь, чтобы он не убежал, и вернулась на кухню за его спальным местом. У себя в комнате она поставила его коробку против холодного камина и порадовалась, когда он забрался внутрь и свернулся там калачиком.

Она переоделась в домашние брюки и самый теплый свитер, предполагая, что ночь придется провести в сомнительном комфорте убежища Андерсена, потом залезла под одеяло и почти не испугалась, когда несколько секунд спустя к ней запрыгнул Саймон. Он свернулся у ее колен, приятный источник тепла в прохладной комнате, и она быстро уснула под убаюкивающее тихое и непрекращающееся урчание.

В ту ночь не выли сирены, не было их и в следующую, но их счастье кончилось в воскресенье. Обе дочки Тремейн пришли на обед – в первый раз после января они не работали в воскресенье, и Ванесса по такому случаю выманила у мясника два фунта говядины. Этого хватило Джесси, чтобы приготовить мясо по-бургундски, хотя и без капельки бургундского.

Не успели они сесть за стол, как завыли сирены.

– Опять, – сказала Ванесса, но уже секунду спустя схватила кастрюльку с тушеным мясом и поспешила в убежище в заднем саду. – Ви, возьми картошку с морковкой. Беатрис – за тобой тарелки и приборы. Руби – прихвати Джесси, и котов не забудьте.

После короткого противостояния, в ходе которого Перси утвердил свое превосходство в доме Тремейнов, коты подружились. Они еще не получили своего обеда, который так или иначе состоял бы из остатков общего, поэтому прибежали к ней на свист.

– Вы двое, – сказала она, подхватив котов и поспешив в убежище, – вас ждет тушенка, если будете себя хорошо вести.

Для пятерых женщин и двух котов места в убежище было маловато, но они сидели в тепле и сухости, за великолепным обедом, шум сверху не казался особенно тревожным, а в коллекции семейных историй Тремейнов они находили почти неисчерпаемый источник развлечения.

– Ты уже рассказывала Руби о Бесславных гастролях папы? – спросила Беатрис у матери, как только они закончили есть.

– Обязательно, обязательно расскажи, – воскликнула Виола. – Не могу поверить, что Руби еще не знает про Шарлатана Мортимера.

– Или про Дуэльный шрам папы, – сказала Беатрис.

– Или про снежную бурю в Альберте, – сказала Виола.

– Хватит-хватит, – запротестовала Ванесса. – Вы так все и выдадите. Итак. На дворе стоял 1920 год. Мы недавно поженились, и Ника пригласили на гастроли в Штаты и Канаду. Он только что снялся в кино – это был его первый фильм, и его появление должно было гарантировать успех… как этот фильм назывался?

– «Белая роза для короны», – ответила Беатрис.

– Да. Ужасная дрянь. Ник играл отца героя. Или его брата?

– Он был давно потерявшимся братом героя, но оказался его отцом, – сказала Виола.

– Ну, видишь, что я имею в виду? Нелепица. Как бы там ни было, мы переплыли Атлантику, высадились в Нью-Йорке, и только когда добрались до места, узнали, что роль Ника вырезали из окончательного фильма. Кажется, в одной из сцен остался его затылок, но не больше.

– Он, наверное, был разочарован, – сказала Руби.

– Поначалу – да, но, посмотрев готовый фильм, даже обрадовался. Это было ужасно. Но то ли еще началось, когда импресарио, который нас пригласил…

– Мистер Мортимер Хьюитт Таккер.

– Да, спасибо, Беатрис, – мистер Таккер оказался полным шарлатаном. Он устроил Нику гастроли от одной помойки до другой. Некоторые были такие поганые, что в сравнении с ними самый захудалый театр казался респектабельным, а публика не желала слушать шекспировские монологи. На одном из представлений примерно через неделю после начала гастролей кто-то швырнул в Ника разбитую бутылку и раскроил ему лоб, прямо до кости. Пришлось зашивать – представляете: этакие швы во весь лоб снизу доверху.

– Да, – добавила Виола, – а когда у него спрашивали о шраме, он неизменно отвечал, что получил его на дуэли – сражался за честь мамы.

– Мы тогда состояли в браке всего несколько месяцев, и я начала беспокоиться – не совершила ли я ошибку. Понимаешь, мои родители категорически возражали против этого брака. Он был почти на двадцать лет старше, и мы не успели познакомиться, как обручились.

– Через неделю после знакомства! – воскликнула Беатрис. – Кто в это может поверить? Через неделю!

– Да, но это история на другой раз. А Ник был великолепен. Он отказался возвращаться домой побежденным и вскоре начал завоевывать симпатии повсюду. И он был такой забавный. Мы посетили столько интересных мест. Водопад Ниагара, Новый Орлеан, Сан-Франциско, Канада – все было прекрасно, хотя я главным образом запомнила бесконечные поездки на поездах из города в город.

– Виола сказала что-то про снежную бурю?

– Да. Мы были в Альберте, у горных подножий, и наш поезд застрял в снегу. Я никогда так не мерзла.

– Вы ездили с ним в Голливуд, когда снималась «Зима тревоги нашей»? – спросила Руби.

– Можешь себе представить – фильм снимали в Англии! Для Ника так было гораздо проще, хотя я не стала бы возражать против зимы в Калифорнии.

– Мне понравился этот фильм, – немного задумчиво проговорила Руби, вспоминая. Хотя она в те времена жила на совсем скудные деньги – жалованье практикантки-стенографа было таким жалким, что у нее почти ничего не оставалось после выплаты аренды, – ей всегда удавалось наскрести деньги на еженедельный поход в кинотеатр. – Я его видела не меньше трех раз. Ваш муж такой красивый и обаятельный. Невозможно было не симпатизировать королю Ричарду.

– Он был превосходен в этой роли, правда? Так ужасно, что он заболел. А заболел он спустя несколько месяцев после окончания съемок, и он так радовался своей славе. Дорогой наш.

– Мне не хватает папы, – сказала Беатрис. – Я иногда спрашиваю себя, что бы он сказал обо всем этом. Война, сражение за Англию, необходимость торчать в убежище ночь за ночью.

– Он бы постоянно жаловался, – не раздумывая сказала Ванесса. – Нарушал бы все правила, каждый день к нам бы приходил дружинник из ПВО, потому что он не соблюдал бы правила затемнения.

– А когда мы сидели бы здесь, он непременно ночь за ночью читал бы свои любимые монологи этим своим громким голосом, его «Серьезным театральным голосом» – так он его называл, а соседи приходили бы с претензиями, – радостно продолжила Виола.

– Я бы с бльшим удовольствием слушала музыку, чем «Гамлета», – сказала Беатрис. – Ви, ты нам не споешь?

– Хорошо. Как насчет «Соловей пел на Беркли-Сквер»?

Услышав это, Джесси счастливо вздохнула.

– Ой, пожалуйста, мисс Вай. Вы поете «Соловья» лучше Веры Линн!

– Не сказала бы, – ответила Виола, но откашлялась и любезно начала петь.

Слушая, как поет Виола, Руби поняла, почему та пользовалась таким успехом на эстраде. У нее был чистый и приятный голос, чудесно выразительный, и, хотя она не видела лица Виолы, но чувствовала все, что чувствовала Ви, просто слушая ее песню.

– У меня не останется голоса для завтрашнего представления, если вы всю работу свалите на меня, – предупредила Ви. – Ну-ка присоединяйтесь. – И она начала петь «Где-то над радугой».

Одна песня следовала за другой, час сменялся часом, и когда прозвучал отбой воздушной тревоги, Руби с облегчением вернулась в свою комнату, правда, слегка разочарованная тем, что пение кончилось. Ей не хватало смелости стать запевалой в какой-либо песне, но ей нравилось вступать в хор и слушать, как поют другие.

Ванесса настояла на том, чтобы девочки остались до утра, потому что метро уже закрыли на ночь, а машину найти так далеко на западе в такой час было практически невозможно. Они гуськом потянулись вверх по лестнице. Вай решила разделить комнату с Беатрис.

– Даже не говори, что хочешь уступить мне комнату, – сказала Вай, опережая Руби. – Я там уже сто лет не живу, и мне будет вполне удобно с Би. Всем спокойной ночи, и не позволяйте бомбардировщикам прилетать к вам.

– 14 –

Май 1941

Руби, помогая утром мыть посуду, поняла, что ее переполняет ощущение удовлетворенности. Впервые за… все время, сколько она себя помнила, она проснулась с чувством надежды. Даже счастья. Это было для нее так неожиданно, и она даже не знала, что ей с этим делать.

За почти неделю не случилось ни одного воздушного налета, а это означало почти неделю крепкого, непрерывного, спокойного сна. У нее был дом, пусть и временный, и в этом доме ее любили, к ней хорошо относились. У нее появились друзья. У нее была работа, трудная, но интересная. У нее был кот по имени Саймон.

Поставив последнюю тарелку в сушилку, она вытерла руки, обхватила Джесси руками и тут же отпустила.

– Что с вами сегодня, Руби?

На это ушло несколько месяцев уговоров, но Джесси все же сдалась и перестала называть ее мисс Саттон.

– Я чувствую себя счастливой. Только и всего. Я сейчас ухожу на работу, но ковры оставьте мне – я после ленча буду дома. И с окнами я тоже помогу.

– Я не буду отказываться, только уж не неситесь домой галопом из-за меня.

– Не понесусь… о, доброе утро!

В кухню вошла Ванесса, уже одетая для похода по магазинам за продуктами.

– Доброе утро. Такой прекрасный день, правда? И у меня хорошие новости. Ты слышала телефонный звонок вчера вечером?

– Слышала, но я уже дремала.

– Беннетт звонил. Он вернулся на несколько дней и хочет увидеть всех нас.

– Вот это хорошая новость. Вы решили устроить обед в воскресенье?

– Догадливая девочка. Значит, две моих так или иначе придут, а ты можешь пригласить Кача и Мэри? Беннетт их тоже хочет увидеть. Передай Качу, я их жду с половины седьмого до семи.

– Хорошо.

Ванесса села за кухонный стол и принялась составлять список покупок на задней стороне конверта.

– Джеси, как, по-твоему, что мы будем подавать? Мы сэкономили наши продовольственные карточки, так что для мясника у меня хватит, и мы можем заполнить тарелки гостей картошкой и тем, что поспеет в нашем огороде.

– Я могу испечь пастуший пирог, если будет более-менее приличная баранина. Тушеного кролика можно сделать.

Ванесса скорчила гримасу, но продолжила писать.

– Ты же знаешь, как я отношусь к кроликам, Джесси.

– Я знаю, леди Ти, но нищие не выбирают. Вы скажите мистеру Гоуэру, что к вам на обед придет ваш крестник, герой войны, и вам нужно накормить восьмерых. А уж остальное я соображу.

С корзинкой на руке и свежей помадой на губах, Ванесса через несколько минут вышла из дома, исполненная решимости быть первой в очереди к мяснику, когда он в восемь часов откроет магазин. Вскоре ушла и Руби – на работу. Ее настроение стало еще радостнее, и даже долгая задержка поездов в метро не смогла прогнать улыбку с ее губ.

Кач уже был на месте, и Руби, повесив пальто и шляпку, подошла к его двери и просунула внутрь голову. Он работал над своей еженедельной передовицей, как каждое субботнее утро, и не поднял глаз, когда Руби постучала по косяку двери.

– Кач. Извините, что беспокою. Беннетт приехал, и Ванесса приглашает вас завтра на обед.

Он на миг поднял голову, посмотрел на нее, улыбнулся, потом вновь надел очки и продолжил писать. На машинке он не печатал, так что Ивлин приходилось расшифровывать его почти неразборчивые каракули.

– Я знаю, – сказал он. – Беннетт позвонил мне сегодня ни свет ни заря. В какое время?

– Обед в семь, потому что Вай потом, вероятно, отправится на дежурство. Да, Мэри тоже приглашается. Она уже пришла?

– Вряд ли. Ты же знаешь, как она любит рано вставать. Увижу ее – скажу.

Руби, поздоровавшись с коллегами, уселась за работу. Она писала короткую заметку о сборе макулатуры, и эта тема неожиданно увлекла ее. Правительство убеждало население сдавать все, что можно переработать и вновь использовать для военных целей, для этой цели были открыты пункты по приему макулатуры.

Они с Мэри посетили один из таких пунктов на этой неделе и были поражены, увидев, что приносят люди: грязную оберточную бумагу, этикетки с консервных банок и бутылок, старые телефонные справочники, прошлогодние журналы, газеты недельной давности. Одна семья принесла пятнадцатитомную энциклопедию, имевшую довольно жалкий вид, поскольку она не менее десяти последних лет провела в подвале. Утрата была невелика, но, когда потом люди стали приносить книги в прекрасном состоянии, Руби смотрела на это с болью – книги отсюда отправлялись прямо в переработку.

Но больше всего им понравилась компания молодых женщин, которые принесли свои старые любовные письма и радостно рвали их в клочья, которые кидали на гору утиля. Их взнос был невелик, но фотографии, снятые Мэри, и несколько забавных замечаний, сделанных женщинами, преобразили статью: она перестала быть квази пропагандистской и превратилась в нечто, достойное чтения.

В половине второго Руби вернулась домой и немедленно принялась за работу: вытрясла ковры и дорожку в коридоре с помощью выбивалки для ковров, потом, стоя на невысокой лестнице, вымыла окна гостиной снаружи, пока Джесси мыла их изнутри. После этого настало время посетить огород с Ванессой.

Кабачковые плети уже обвили земляную насыпь убежища Андерсона, их нужно было только хорошенько полить, а вот ряды морковки, фасоли, лука и брюквы требовали прополки и осмотра – не завелись ли на них вредители. Не меньшего внимания требовали и ростки картошки в другой части огорода.

Ванесса, покопавшись в земле под ботвой, радостно крикнула:

– Смотри – молодая картошка! – Она подняла клубень размером не больше леденца. – Если действовать осторожно, можно накопать столько, что всем хватит, и не затронуть других клубней.

– Молодая морковка тоже готова, – заметила Руби. – Хотите, чтобы я ее вытащила?

– Подождем до завтра. Мы с тобой обе заслужили отдых.

На следующее утро Руби проспала почти до девяти часов и могла бы оставаться в кровати еще дольше, если бы не намерение Саймона сидеть на подоконнике и истошно орать при виде каждой пролетающей птички.

После ленча они с Ванессой протерли пыль на первом этаже, начистили столовые приборы. Поскольку Джесси осталась единственной помощницей в доме, работа, которую раньше выполняли несколько горничных, ложилась теперь на плечи Ванессы и Руби, когда та была дома. Впрочем, Руби ничуть не возражала. В сравнении с той уборкой, которую ей приходилось делать в детские годы, те несколько обязанностей, которые она выполняла каждый день, были мелочью.

Когда они закончили и дом засиял от плинтуса до потолка, Ванесса отправила Руби в сад с поручением принести достаточно роз и манжеток, чтобы хватило для старинной вазы на буфете.

Пока Ванесса поправляла цветы в вазе, Руби стояла рядом и смотрела, очарованная, как букет приобретает форму. Когда-нибудь, решила она, если у нее будет свой сад, она станет выращивать в нем цветы и расставлять их в вазы по всему дому.

– Ты знаешь, я только что поняла, что ровно год назад день в день Беннетт вернулся из Дюнкерка.

– Он был в Дюнкерке? Он никогда не говорил об этом.

– Меня это не удивляет, – сухо ответила Ванесса. – Он был в последней партии эвакуируемых. Я помню – я слушала радио, речь премьер-министра, который описывал, что там произошло, и меня переполнял страх. Я несколько недель не получала ни слова от Беннетта и к тому времени окончательно поверила, что его убили или взяли в плен.

– А что же случилось на самом деле?

– Он в тот самый день, чуть позже, позвонил мне. Один господь знает, где он находился. А потом еще через сутки он появился здесь. Приехал в Лондон по каким-то служебным делам и убедил водителя остановиться у моего дома, чтобы я могла его увидеть и убедиться, что он живой и невредимый.

– Как это заботливо с его стороны.

– Да, он такой. Я, конечно, была ужасно расстроена, когда потом узнала, что он получил награду от короля, но так нам ничего об этом и не сказал. Я просто прочла его имя в газете среди награжденных.

– Так вот почему Джесси вчера назвала его героем войны. А какую награду он получил?

Ванесса покрутила вазу так и сяк в поисках недостатков, добавила еще несколько веточек манжеток.

– Военный крест. Такую награду просто так не раздают.

– Я помню, когда мы познакомились, он сказал мне, что служил в Оксфордширской и Букингемширской легкой пехоте. Мне и в голову не пришло еще о чем-то его спросить. Я понятия не имела.

– И мы бы тоже понятия не имели, если бы это зависело только от него, – сказала Ванесса. Она собрала обрезки и положила их в компостное ведро. – Он не носит награды. Говорит, они привлекают слишком много внимания.

– Но форму он все же носит.

– Да. Официально он состоит в прежнем подразделении, по крайней мере, так я думаю. Но я предполагаю, что он откомандирован куда-то, вроде как ты – в твой журнал.

– Не совсем, – возразила Руби. – Меня не откомандировали на передовую.

– Нет? – спросила Ванесса и чмокнула ее в щеку. – А теперь – давай, гуляй. Читай газету, гуляй, и даже поспать можешь. Я тебя не хочу видеть до обеда.

Ее ждал целый свободный день. Она просмотрела утренние газеты, но ничего не показалось ей интересным. Она занялась починкой, но ее внимания потребовали только оторвавшаяся пуговица и разошедшийся подрубочный шов. Она взяла книгу – детектив, который дала ей Ванесса, но почти сразу же ее отложила.

Саймон с надеждой посмотрел на нее со своего места в ногах кровати. Мур-муррр.

– Да-да. Ты считаешь, что я должна вздремнуть с тобой. Но в доме для меня слишком хорошо. Я, пожалуй, пройдусь немного.

Она надела кардиган – вдруг у реки будет прохладно, – попрощалась с Саймоном и выскользнула из дома. До моста Альберта по приятным глазу улицам Челси она добралась быстро, потом, насладившись видом с середины моста, побрела дальше – в Баттерси-Парк.

Жизнь там казалась почти нормальной. Дети играли, семьи устраивали пикники, собаки возбужденно бегали за палками. Обычный воскресный день. Но были слышны выстрелы зенитных орудий, стоявших на беговой дорожке, на местах клумб в парке появились огороды, а подвижные тени на газонах давали не облака, а аэростаты заграждения над городом.

К четырем часам она вернулась домой, помогла Ванессе накрыть на стол и вернулась в свою комнату, чтобы переодеться. Обычно она не задумывалась, что ей надеть даже на воскресный обед, но сегодня решила предпринять чуть больше усилий, чем обычно. Гости у них собирались не каждую неделю, поэтому они с Джесси и Ванессой отдали уборке дома больше сил. Было бы глупо не потратить несколько минут, чтобы иметь презентабельный вид. Поэтому она надела лучшую юбку и блузу, которые берегла для тех дней, когда они с Мэри выезжали в командировки на поиски материала для новых статей, причесалась, гладко уложив волосы, припудрила нос и чуть подкрасила губы помадой.

Она поспешила вниз и, прежде чем ее кто-либо заметил, на цыпочках прошла до задней лестницы и присоединилась к Джесси на кухне. Она решила, что несколько минут побудет на кухне и поможет Джесси, а когда ее сердце успокоится, вернется наверх к остальным. Глупо было так волноваться из-за обеда. Она ни на кого не собиралась производить впечатление, кого бы она ни увидела снова через час-другой.

Она принялась чистить морковку, но когда уменьшила диаметр овоща до размеров фасоли, Джесси отобрала у нее нож.

– Идите отсюда, Руби, иначе я останусь с одними морковными очистками. Если леди Ти спросит, обед будет готов через полчаса.

Когда она вернулась в гостиную, сестры уже сидели на диване и весело болтали. Беннетт и Ванесса стояли перед камином, погруженные в серьезный разговор.

Несколько недель назад он появился в офисе «ПУ», вид у него был такой, будто он не спал несколько недель, и он быстро увел Кача на ленч. Она проводила их взглядом и сказала себе: эти двое – старые друзья. Она сказала себе: для них вполне естественно хотеть поговорить наедине, и нет никаких причин, по которым они должны были бы пригласить и ее. Когда Кач вернулся час спустя и один, сердце у нее упало.

В этот момент появились Кач и Мэри. Она поздоровалась, взяла их пальто и шляпы, предложила принести выпивку, а потом, выпив шерри – стакан размером с наперсток – втиснулась на краешек дивана рядом с Вай.

Шли нескончаемые разговоры, и она просто сидела и слушала, наблюдала за друзьями и лишь изредка отвечала на вопросы, обращенные напрямую к ней. Беннетт и Кач беседовали, а больше смеялись, и она улыбалась, видя обоих в хорошем настроении. Беннетт выглядел, как обычно – к счастью, никаких следов недавних происшествий с мотоциклом на его лице не осталось.

Руби смотрела на них, на него, не в силах оторвать глаз. Это поразило ее, ошеломило, как удар по лицу, и она вдруг поняла причину. Она влюбилась в него, влюбилась глупо, по-детски, поэтому и нервничала. Во рту у нее пересохло, ладони взмокли, но все равно она не могла отвести от него глаз.

Их взгляды встретились, хотя она не сказала и не сделала ничего такого, чтобы привлечь его внимание. Вероятно, он что-то увидел на ее лице, потому что тут же оставил Кача и подошел к ней.

– С вами все в порядке, Руби? Ничего не случилось?

– Нет-нет, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Ничего не случилось. Просто я… Я подумала, что забыла закончить вчера кое-что на работе. Только и всего.

– Ну, до утра это наверняка может подождать, – сказал он, встревоженно вглядываясь в ее глаза. – Кач никогда бы…

– Я знаю, – заверила она его. – Да я не переживаю, так, ерунда. Как… как вы поживаете?

– Нормально, – сказал он. – Много работы.

Он так близко наклонился к ней, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее лица, и она ощущала простой, крепкий запах мыла, единственного, какое теперь продавалось в магазинах, а когда он говорил, она чувствовала приятный аромат виски в его дыхании. Видимо, он побрился всего несколько часов назад – щетина еще не успела отрасти. Если она прикоснется к его лицу, то, наверно, почувствует, какая гладкая у него кожа? Или же ее пальцы ощутят чуть проступающую щетину?

– Вы хорошо выглядите, – сказал он, внимательно глядя на Руби.

– Спасибо. Сегодня все так добры.

– Жаль, я не успел поговорить с вами в тот день, когда был у Кача. Я приезжал в Лондон всего на несколько часов. Но он мне сказал, что вы, похоже, счастливы. Я имею в виду, здесь, с Тремейнами.

– Да. Мне здесь хорошо. Ванесса и девушки так милы со мной. У меня теперь даже кот есть. Я могу вас с ним познакомить, – добавила она, понимая, что несет ерунду, но не чувствуя в себе сил остановиться. – Он такой дружелюбный, но если видит много людей, то бросается наутек.

– И как вы его назвали?

– Саймон. У него уже было это имя. Написано на ошейнике, в котором мы его нашли. Но больше там ничего не обнаружилось. Ни адреса, ничего другого. Мы развесили объявления, но никто не откликнулся. Я думаю, их разбомбили.

Почему она говорит без умолку? Она должна остановиться… но если она остановится, то он будет задавать новые вопросы, будет выдавливать из нее, почему у нее был такой расстроенный вид минуту назад, а тогда у нее не останется выбора – только сесть на корабль и отправиться в Канаду.

И тут Джесси спасла ее. Прекрасная, прекрасная Джесси.

– Обед готов, леди Ти.

Беннетт выпрямился, на его лице застыло чуть удивленное выражение, он пропустил Руби и других женщин вперед и пошел за ними следом в столовую. Во главе стола села Ванесса, в другом конце – Беннетт, а Руби втиснулась между Вай и Качем с длинной стороны стола.

Джесси снова творила чудеса. На первое у них был овощной суп, на второе – тушеный кролик с морковью и молодой картошкой, собранной вчера Ванессой. Беннетт принес бутылку вина, которую, как он сам признался, украл из винного подвала своего дядюшки.

– Гарри сказал мне, чтобы я не стеснялся, поскольку ему врачи все равно запретили пить.

– Прекрасное вино, – сказал Кач. – Жаль, что Джесси никак не уговорить посидеть с нами.

– Когда мы втроем, она садится с нами, а в остальных случаях прячется на кухне, – сказала Ванесса. – Я пыталась, поверьте мне, но ее не переубедить.

За обедом Руби время от времени вставляла словечки в разговоры. В какой-то момент она заметила, что Ванесса не прикасается к пище.

– Твоя мама не заболела? Она почти ничего не ест.

– Мама не ест кроликов, – прошептала ей в ухо Ви. – Она втайне думает, что это кот.

– Это не кот, – прошептала в ответ Руби, но прежде кинула взгляд на кости на тарелке. – Этот зверек выглядит совершенно по-другому. По крайней мере, я думаю…