Письма из Лондона Робсон Дженнифер
– Ее никак не убедить. И, поверь мне, мы пытались. Но она сказала, что когда ему отрезают голову, снимают шкурку, то внешне…
– Пожалуйста, Ви, ни слова об этом, иначе я не смогу съесть больше ни кусочка.
Справа от Руби Кач и Беннетт по-дружески спорили о послевоенной реконструкции. Кач, что было совершенно неудивительно для кого угодно, кто знал его больше двух минут, был обеими руками за радикальные перемены во всем. Но мнение Беннетта на этот счет она услышала впервые.
– Я просто не уверен, что общество за тотальные перемены. Не лучше ли сначала разобраться с самым вопиющим неравноправием, а потом размеренным шагом двигаться дальше?
– И когда из этого что-то получалось? – возразил Кач.
– А какую альтернативу ты предлагаешь? Сталинскую модель перемен?
– Если бы ты был членом кабинета, Беннетт, что бы ты посоветовал? – спросила Мэри. – Что, по твоему мнению, должен был бы сделать премьер-министр? Не после войны, а сейчас?
– Я бы посоветовал ему продолжать прежний курс. Ленд-лиз переворачивает ситуацию в нашу пользу. В союзе с Соединенными Штатами…
Кач покачал головой:
– С каких это пор? Что-то я не слышал, чтобы они объявили войну?
– Ты знаешь, о чем я говорю. Американцы – наши союзники во всех важных вопросах. И уж они никак не на одной стороне с державами Оси.
– И ты думаешь, они подключатся, чтобы спасти нас, как в прошлую войну? – спросила Ванесса.
В этот момент в разговор вмешалась Руби:
– Если позволите, я отвечу, как единственная здесь американка?
– Валяй, – сказал Кач.
– Ничего такого бесспорного не случится. Штаты объявят войну Германии, только если мы будем вынуждены это сделать. Если Гитлер нанесет удар по нам напрямую.
– А если он этого не сделает? – спросила Мэри. – Если ничего не изменится?
– Тогда нам придется и дальше держаться, – сказал Беннетт, – и молиться о том, чтобы русские разобрались с Гитлером, как они разобрались с Наполеоном.
– И до этого времени мы должны не замечать недостатков нашего общества? Ты думаешь, мы должны «держаться», используя твою терминологию, а на все остальное закрывать глаза? – возмущенно спросил Кач.
– Нет. Конечно, не должны. Но нам нужно понять, что никакое послевоенное планирование нам не поможет, если мы проиграем войну. Победить в войне – вот единственное, что сейчас имеет значение. – Хотя Беннетт сказал это довольно спокойно, его темные глаза смотрели взволнованно. Он либо очень радовался, либо очень сердился. Возможно, отчасти и то, и другое.
Лицо Кача покраснело, как это с ним происходило, когда ему не удавалось найти убедительный аргумент. Он подтолкнул локтем Вай в надежде, что она поймет намек и переведет разговор на другую тему, но та только сказала «ой» и продолжила есть.
– Спросить у Джесси, есть ли что-нибудь на десерт? – громко спросила Руби.
– Ты под десертом имеешь в виду пудинг?
– Да, Мэри. Прошу прощения. Пудинг.
– Конечно, пудинг будет, – сказала Ванесса. – Джесси сделала свой фирменный на одном яйце. И к нему есть остатки компота из ревеня.
Это отвлекло внимание мужчин, и они стали говорить о ревене. Кач считал, что ревень великолепен, Беннетт же заявил, что ревень отвратителен. С этого момента разговор медленно стал скатываться под гору.
– Они всегда так спорят друг с другом? – спросила Руби у Ви.
– Почти всегда. Кач встает в позицию, а Беннетт атакует, и пошло-поехало. Им обоим это нравится, в особенности Беннетту. В нем говорит барристер. А ты почему спрашиваешь?
– Наверное, потому, что никогда раньше не видела их вместе. Или не видела, чтобы они общались продолжительное время. Я понятия не имела, что они ведут себя, как… хм…
– Тридцатитрехлетние школьники?
– Да. Вроде того.
После обеда сестры отправились вниз, помогать Джесси мыть посуду, а Руби присоединилась к остальным в гостиной. Ванесса категорически отвергла предложение Руби помочь, сказав, что она уже и без того немало поработала.
И Руби уселась на диван ровно на то место, где сидела раньше, и постаралась не думать о том, как остроумен и убедителен был Беннетт за обедом. Такой человек, как он, умный и талантливый, явно расходовал себя зря, сидя за столом в каком-то непонятном министерстве. Он должен был бы работать в кабинете министров, или готовить совершенно секретные военные операции, или давать советы премьер-министру по чувствительным дипломатическим вопросам.
Но, с другой стороны, она знала: он и без того уже занят всеми этими делами.
– Вот вы где, – сказал Беннетт, подсев к ней со смущенным выражением на лице. – Я за обедом вас почти не видел. Нужно было поменяться местами с Качем. Он не человек, а гора.
– Слушать вас двоих было одно удовольствие. У вас всегда идут такие горячие споры?
– Почти всегда. Мне нравится не давать ему спуску.
– Я знаю, вас нельзя спрашивать о работе, – сказала она, с трудом сдерживая волнение, – но вам иногда не хочется вернуться в вашу прежнюю часть? Где она теперь?
Его глаза тут же погрустнели.
– Дислоцирована на южном побережье.
Поняв, что уточнять он не собирается, она неловко продолжила:
– Вам никогда не хочется снова быть со своими друзьями? Вместо… вместо того места, где вы работаете теперь?
Он ответил не сразу, посидел некоторое время, устремив взгляд в какую-то точку неподалеку.
– Нет. Уже не хочется. А почему вы спрашиваете?
– Ванесса сегодня сказала… она… она сказала, что вы были в Дюнкерке. И вас наградили Военным крестом.
– Да.
– Вы не возражаете, если я спрошу вас – за что?
Он покачал головой:
– Я не возражаю. Только… в этом нет ничего особенно героического. Просто я оставался на берегу дольше, чем следовало. Я хотел убедиться, что все мои люди эвакуированы. А потом…
– Да?
– Нас к тому времени осталось не много, а снаряды падали, словно какой-то чудовищный град. Нескольких моих ребят ранило. Я донес их до судна. Времени ушло немало, и некоторые из них погибли, когда мы были уже в пути. Но я сделал, что мог.
– Я понятия не имела… – восхищенно проговорила она.
– Это немного неловко, ей-богу. Восторги и все такое. Сотни людей делали то же, что и я, но по какой-то причине их действия не были замечены. Ну, вы знаете, как это случается. Я очнулся, когда меня притащили к королю.
– А потом? Почему вы ушли из части и стали работать в этом бюро или что оно там такое? Ведь вы беспокоились за своих людей. Почему же не остались с ними?
– Потому что меня попросили взяться за другую работу. Все очень просто. – На секунду ей показалось, что он хочет добавить что-то, но он только покачал головой: – Извините. Я должен посмотреть, не нужна ли моя помощь девчонкам на кухне.
Он тихо, незаметно вышел из комнаты, а поскольку Кач, Ванесса и Мэри были заняты своим разговором в другом конце комнаты, она осталась размышлять в одиночестве. Зачем она давила на него? Она ведь тоже хранит свои тайны. Она знала, что это такое, когда кто-нибудь начинает доискиваться до правды.
Не следовало ей приставать к нему.
И она не знала ничего, ровным счетом ничего о его работе, ради которой он оставил активную службу и занял какую-то таинственную позицию в Межведомственном исследовательском бюро. Все знали, что повсюду в Англии есть какие-то секретные подразделения, разрабатывающие совершенно секретные проекты. Может быть, он работает за письменным столом, а может быть, распутывает козни высшего командования Германии. Она не исключала, что его вполне могли в прошлом году раз в месяц сбрасывать на парашюте на территорию оккупированной Франции. Просто не ее дело совать нос в эти дела и не в его власти давать ей ответы.
Она даже не могла объяснить свое любопытство какой-то неуместной журналистской кровожадностью, потому что прекрасно знала, что оно питается скорее чувствами, ни больше ни меньше. Она была вежлива с ним, но эта ее дурацкая влюбленность побуждала вызывать его на откровенность. Как будто обладание его секретами открыло бы ей и секреты его сердца.
Она все еще волновалась, переживала и изводила себя, когда несколько минут спустя он, смеясь, вернулся вместе с Вай. Он поговорил с Качем и Мэри, обнял Ванессу, поцеловал девочек, потом подошел к ней, поцеловал в щеку, не заглядывая в ее глаза, и вышел из дома в ночь.
Она каким-то образом выдержала еще полчаса пустого разговора – сидела, не в состоянии собрать достаточно энергии, чтобы должным образом присоединиться к беседовавшим. Она дождалась момента, когда все отвлеклись – Вай увлеклась подражанием Гертруде Лоуренс, – и потихоньку вышла. Решила провести минуту-другую наедине с самой собой в своей комнате, прийти в себя и вернуться.
Но, открыв дверь своей комнаты, она чуть не споткнулась о какой-то крупных размеров предмет, стоявший недалеко от двери. Пишущая машинка.
Она не могла сказать, сколько она там простояла, впившись взглядом в машинку, не отваживаясь присесть и приглядеться внимательнее.
– О, так ты ее нашла? – раздался голос Мэри.
– Да.
– Где ее Беннетт только ни искал!
Руби не ответила. Не могла.
– Ты мне не можешь сказать, что случилось? – спросила Мэри.
– Ты… ты заметила?
– Что произошло между тобой и Беннеттом? Ой-ой, не заметить это было невозможно. Вы только что улыбались друг другу, а в следующую минуту…
– Я виновата. Спросила его, почему он оставил службу в своем полку, и я думаю, он решил, что я в нем разочарована. Но я это не имела в виду. Ни капельки не имела. Я даже не знаю, чем он занимается, как же я могу быть разочарована. А теперь он ушел, и я даже извиниться перед ним не могу или поблагодарить за машинку.
Она потерла глаза, смахнула с лица свои дурацкие, дурацкие слезы. Когда она плакала в последний раз по какому-нибудь поводу?
– Позвони ему. Он сказал Качу, что не уедет до утра. Он, наверное, сейчас дома. Позвони ему домой.
– Я не могу.
– Можешь, – настаивала Мэри. – Жизнь слишком коротка, чтобы оставлять недосказанности. Если ты сделала ему больно, если ты хочешь исправить то, что сделала, позвони ему сейчас. Вот – возьми. – Она протянула Руби лист бумаги с записанным на нем карандашом для рисования музыкальных нот номером телефона.
– Откуда это у тебя?
– Кач только что дал. Мы оба чувствовали, что он тебе может понадобиться.
– Спасибо. Я… я, пожалуй, позвоню ему сейчас.
Телефон находился в нише на первом этаже, когда-то там, вероятно, была кладовка или что-то в этом роде, а теперь стоял столик и табуретка, на случай, если разговор затягивался больше, чем на минуту-другую. Руби быстро, чтобы не успеть передумать, набрала номер Беннетта.
– Чансери 8015.
– Алло? Это Беннетт.
– Это Руби.
Руки у нее дрожали, но ей каким-то образом удавалось говорить ровным голосом.
– Извините, что беспокою вас. Я знаю, что поздно. Я только… Мэри дала мне ваш телефон. Я хотела поблагодарить вас за машинку.
– Не за что, – сказал он ровным, без всяких эмоций, голосом.
– И еще. Я прошу у вас прощения. То, что я наговорила вам сегодня, было лишним. Я не знаю, чем вы занимаетесь, это очевидно, но я абсолютно уверена, вы делаете важную работу. Это не вызывает сомнений, потому что иначе вы бы не занимались тем, чем занимаетесь. И я так, так…
– Руби, – сказал он.
– Да?
– Я тоже прошу у вас прощения. Я… если говорить о моем решении покинуть часть, то это для меня больное место. Если бы я мог сказать больше, я бы сказал. Но пока это невозможно. Я не должен был уходить, не попрощавшись. – Наступила пауза, словно и он тоже нервничал. – Вам понравилась машинка? Это одна из таких разборных моделей. И она должна быть легче вашей прежней.
– Она идеальна. Но, наверно, такая дорогая…
– Не надо об этом. Просто не надо. Я долго искал эту чертову штуковину, так что берите ее. Вы меня поняли? Мне она ни к чему – я так и не выучился печатать. Так что берите, пользуйтесь, а если кончится лента, дайте мне знать. Договорились?
– Да, – ответила она и вдруг обнаружила, что снова способна улыбаться.
– Я, пожалуй, попрощаюсь с вами. Завтра рано вставать.
– Вы позвоните, когда вернетесь в Лондон?
– Да. Спокойной ночи, Руби.
Она положила трубку на рычаг и тихо отправилась в свою комнату, потому что еще не готова была вернуться в гостиную. Машинка стояла на том месте, где она ее оставила. И только теперь, нагнувшись, она увидела записку, которую он напечатал ей.
Руби
с моим почтением
Беннетт
– 15 –
Июль 1941
В этот день на работу опоздали почти все. После многих недель, на протяжении которых небо было чистым, а ночи – спокойными, бомбардировщики вернулись, и, хотя нынешний налет был не так ужасен, как майские бомбардировки, ущерб был нанесен достаточный, чтобы посеять утренний хаос в работе транспорта. Налет стал потрясением для многих, потому что случился, когда все уже решили, что Блиц закончился, хотя правительство и предупреждало всех, что нужно быть начеку.
Бомбардировка продолжалась всю ночь, и сигнал отбоя дали почти что с рассветом, а когда наступило утро, оказалось, что на улицах лежат невзорвавшиеся парашютные бомбы и шипящие зажигалки. Руби пришлось идти обходным маршрутом, чтобы добраться до работы, а, придя на место почти к девяти часам, она обнаружила, что офис пустует. Даже Ивлин, которая каждое утро вставала с рассветом, чтобы успеть добраться из Илинга, и никогда-никогда не опаздывала, позвонила Качу и сказала, что в соседнем саду лежит бомба и она должна дождаться приезда команды разминирования.
Время шло, коллеги приходили один за другим, все, кроме Мэри. Прошел обед, а она так и не появилась.
– Я звонил ей домой, но она не ответила, – озабоченным голосом сказал Кач. – Даже для нее это слишком поздно.
– Может быть, тогда заглянуть к ней домой? – предложила Руби. – Может, ей не по себе, и она не хочет вылезать из кровати, даже чтобы ответить на телефонный звонок. Она говорила вчера, что, кажется, простудилась.
– Да, возможно, что и так. Я зайду к ней.
Прошел час, еще один. Квартира Мэри находилась на Игл-стрит близ Хай-Холборн, менее чем в миле от офиса журнала. Кач мог добраться туда максимум за полчаса. Почему же он не позвонил, не сообщил, что случилось?
Руби ждала, волновалась, пыталась работать, новостей все не было. Наконец, часам уже к шести, когда все собирались домой, зазвонил телефон на ее столе.
– «Пикчер Уикли», Руби Саттон слушает.
– Это Кач.
– Где вы? Нашли Мэри? Все ли в порядке?
– Я в больнице Университетского колледжа. Мэри… Бомба попала прямо в ее дом. Ушло немало времени… чтобы откопать ее.
– Нет. Нет, это невозможно…
– Ее увезли. Мне пришлось взять такси и ехать следом. Я… я только что приехал сюда, мне никто ничего не говорит.
– Скажите мне, где это. Я сейчас же приеду.
– Приемный покой для раненых. Я буду там. Или где-нибудь поблизости.
Она выбежала из офиса через несколько секунд, даже не дав себе труда проверить, остался ли там кто-нибудь, чтобы запереть дверь. В такси на пути в больницу – поездка, казалось, длится вечность, хотя заняла всего пятнадцать минут – Руби старалась отогнать всплывавшие воспоминания о разрушенных зданиях, которые она видела, и сосредоточиться на выживших, у которых она брала интервью. Никто из ее знакомых не мог сравниться с Мэри по крепости, стойкости духа и неуязвимости. Ни один человек. Она жива, должна быть жива, все с ней будет хорошо.
Вбежав в дверь приемного покоя, Руби остановилась перед столом дежурной медсестры.
– Я хочу увидеть Мэри Бьюканен. Меня просил прийти мистер Качмарек. Он уже здесь.
– Да, конечно, – сказала женщина с непроницаемым выражением лица. – Идемте со мной.
Кач сидел на стуле в самом дальнем углу зоны ожидания, уперев голову в руки.
– Я пришла, – сказала Руби, прикоснувшись к его плечу.
Он поднял голову, кивнул и показал на стул рядом с собой.
– Чего мы ждем? – спросила она.
– Доктора еще обследуют ее. Я пока не знаю, что с ней. Насколько это опасно. Пока сестра только сказала, что состояние тяжелое.
И они сидели в ожидании. Никто не выходил, чтобы сказать им, что происходит, минута за минутой волна удушающего страха в груди Руби поднималась все выше и выше и наконец уже грозила затмить все мысли в ее голове. Почему никто не выходит к ним?
Они просидели молча еще минут пятнадцать, наконец Кач шевельнулся, упер локти в колени, наклонил голову и посмотрел на Руби.
– Мэри рассказывала историю, как мы познакомились? – спросил он.
– Нет. Говорила только, что много лет знает вас.
– Она была первым фотографом, которого мне выделили, когда я приехал в Лондон. Я оставил «Ливерпуль Геральд», убежденный, что в большом городе трава зеленее. Джон Эллис написал мне очень хорошую рекомендацию, гораздо лучше той, что я заслуживал, и я получил должность в самом низу редакционной лестницы в «Ивнинг Стандард». На мою беду мне вменили в обязанность освещать женские вопросы, и я, к моему непреходящему стыду, счел это ударом по моей гордыне. Мэри была фотографом в моем первом задании.
– Я уже за вас переживаю, – сказала Руби. – Так в чем история?
– Нас послали в какой-то рыночный городок в глуши Котсуолдса. Название его я забыл. Стоял конец сентября, и у них проводилась ярмарка в день архангела Михаила. Насколько мне помнится, год был какой-то юбилейный – их семисотый день основания города или пятнадцатилетие чего-то.
Нам дали маленькую машину, хотя я не помню, откуда она взялась. Вероятно, принадлежала кому-то из коллег. Я был так глуп, что настоял: за рулем буду сидеть я сам, хотя с трудом отличал сцепление от тормоза.
– Я ездила с Мэри, – сказала Руби, вспоминая их сумасшедшую поездку в Ковентри. – Она за рулем не лучше вас.
– Ну, она опытный водитель. Просто не из осторожных. Так вот, поехали мы туда, а я так ужасно нервничал рядом с ней. Она была в сто раз умнее меня и такая шикарная, уверенная и царственная, что вся моя мужская гордыня перед ней просто съежилась.
– И что же случилось на ярмарке?
– Ничего особенно драматического. Я пребывал в убеждении, что смогу найти какую-нибудь изюминку, чтобы вокруг нее сплести историю, какой-то подход, который заставит моего главреда удивиться и обратить на меня внимание.
– И нашли?
– Нет, конечно. Обычная сельская ярмарка, более или менее такая же, какие проводились в этом городке на протяжения трех четвертей тысячелетия. Если там и была какая-то история, то о людях, с которыми мы разговаривали. Но я был так занят попытками произвести впечатление на Мэри и найти какой-то другой ракурс, что почти ни с кем не говорил, а если и говорил, то толку от этого было мало. Я не задавал вопросы и не выслушивал ответы.
– А чем занималась она?
– Она не выносила мне мозг. По крайней мере, поначалу. В основном позволяла мне бродить туда-сюда, как здоровенному спятившему медведю, и распугивать всех, кто мог хоть как-то наполнить статью жизнью. Спустя какое-то время она сказала, что хорошо бы нам поесть в местном пабе. Время, наверно, уже перевалило за двенадцать, и когда мы сели есть, она сказала мне, чтобы я слушал и не говорил ни слова, пока она не закончит. Она сказала мне, что я новичок и мне явно требуется помощь, а потому она даст мне совет. Она сказала, что я просто уничтожаю будущую статью на корню, и если не научусь держать язык за зубами и слушать, то никакого журналиста из меня не выйдет.
– И у нее при этом было ее фирменное выражение лица? Вскинутые брови и пронзительный взгляд, которым она вас просто припечатывает к месту. Такой взгляд, что пронзает вас до костей?
– Да, – сказал он и улыбнулся своему воспоминанию. – Я чувствовал себя так, будто она протянула руку, вытащила пробку у меня из груди, и из меня вышел весь горячий воздух. Я знал, что она права, но не знал, что мне с этим делать.
– И? – подсказала Руби.
– И я спросил у нее, что же я должен делать. Она сказала, что я должен доесть ленч, а потом мы начнем все сначала. Только чтобы я теперь держал в голове два правила. Во-первых, никогда не недооценивать умственный уровень читателя. И, вовторых, никогда не мешать фотографу. И это сработало.
– У нее инстинкт – она умеет находить интересных людей, – сказала Руби.
– Это да. Я позволил ей стать ведущей, и она повела меня к людям, а я начал говорить с ними. Но не свысока, дескать, я из очень важной лондонской газеты и хочу с вами поговорить. Думаю, теперь я общался с ними куда заинтересованнее – ну-ка, посмотрим, что у вас за кабачки? Это вы сами выращивали? Правда? Вы давно выращиваете кабачки? С чего вы начали?
Он сжал голову руками, ссутулился.
– Я в тот день влюбился в нее, – прошептал он.
– Ах, Кач. Я догадывалась. Но вы оба такие скрытные. Так и не могла понять – то ли вы близкие друзья, то ли вы что-то большее.
– Большее. Но никогда в достаточной мере.
– Что вы имеете в виду?
– Когда я в конечном счете набрался смелости сказать ей, что я чувствую, примерно через год после нашего знакомства, она обошлась со мной по-человечески. Она не смеялась надо мной. Да что говорить – она не отвергла меня. Но ответ ее был совершенно ясным. Она может согласиться стать моей любовницей, но никогда не будет чем-то большим. Она видела, что происходит с женщинами, которые выходят замуж и забывают о своих амбициях, и она поклялась, что с ней такого никогда не случится.
Он поднял голову, на его лице было сконфуженное выражение.
– Надеюсь, ты не возражаешь, что я это рассказываю.
– Ничуть, – заверила она его. – Вы мой друг. Как и Мэри. Но мне очень жаль. Я хочу…
– Я перестал хотеть довольно давно, и этого было достаточно, я думаю…
– Мистер Качмарек?
Доктор вряд ли многим старше Руби подошел к ним, пока они говорили, и теперь стоял в нескольких футах от них.
– Да, я Уолтер Качмарек.
– Я доктор Бэнньон, – сказал он. – Вы ближайший родственник мисс Бьюканен? Ваше имя есть в ее удостоверении личности.
На лице Кача на миг появилось удивленное выражение, но он тут же кивнул.
– Да.
– Позвольте, я присяду? – сказал доктор и, не дожидаясь ответа, подтащил стул и плюхнулся на него – на его красивом молодом лице застыло выражение усталости.
– Как она? – спросил Кач.
– Боюсь, что неважно. У мисс Бьюканен множественные внутренние повреждения, трещина черепа, субдуральная гематома – разновидность травмы мозга. Когда ее извлекли из-под обломков, она была без сознания. Насколько я понимаю, она и другие пострадавшие на несколько часов оказались заваленными в подвале.
Ужас услышанного был почти невыносим. Ее подругу Мэри завалило обломками дома, и она лежала там одна, долго страдала одна. Руби посмотрела на Кача – его лицо исказила гримаса душевной муки, и она без колебаний взяла его руку и крепко сжала.
– Единственный способ лечения таких повреждений – хирургия, – продолжил Бэнньон, – но нам пока не удалось стабилизировать ее состояние. Если начать операцию сейчас, она почти наверняка умрет на операционном столе.
– Так вы говорите?.. – Кач запнулся.
– Я говорю, что состояние мисс Бьюканен слишком тяжелое для операции. Дело осложняется еще и мозговой травмой, которая, если она выживет, может сказаться на ее умственных способностях.
– Я не понимаю. Вы хотите сказать, что не в состоянии ее спасти?
– Мне очень жаль, но мне кажется, что лучше всего нам не вмешиваться. Ее повреждения слишком серьезны, и прогноз на выздоровление почти нулевой.
– Она еще жива? – спросил Кач почти шепотом.
– Да. Она без сознания, и я сомневаюсь, что она придет в себя. Но боли она не чувствует.
– Мы можем ее увидеть? – спросила Руби.
– Конечно. Ее переместили на кровать в палате, там есть место, вы можете посидеть. Я думаю, долго это не продлится.
В палате для раненых стояли полумрак и тишина, занавески вокруг некоторых кроватей были задернуты. Доктор Бэнньон подвел их к одной из медсестер и, прошептав последние извинения, исчез в коридоре.
– Меня зовут сестра Милн. Я пробуду здесь остаток вечера. Сейчас я проведу вас к мисс Бьюканен. Мы задернули занавески, чтобы у вас была хоть небольшая приватность.
На Мэри был больничный халат, и, если не считать бинтов у нее на голове, выглядела она почти как всегда – ни на лице, ни на руках ни ушибов, ни царапин. Она была укрыта как следует подоткнутым одеялом, и, если бы Руби не знала, что случилось с ее подругой, она решила бы, что Мэри просто спит.
В огороженном занавеской пространстве стояли два стула, Руби взяла один, подтащила его поближе к кровати.
– Садитесь, – сказала она Качу. – Возьмите ее за руку. Я знаю, доктор сказал, что она без сознания, но это не значит, что она не может слышать вас. Настало время, когда вы можете сказать ей все. Я буду ждать вас снаружи.
– Ты будешь неподалеку?
– Да, я буду рядом.
Она поплотнее задернула занавеску, чтобы никто не стал свидетелем прощания Кача, и отошла на расстояние, достаточное, чтобы не слышать, что он будет шептать любимой женщине. Она стояла, дрожа, не понимая, почему в больнице поддерживается такая низкая температура. Ведь пациентам наверняка нужно тепло.
Чьи-то добрые руки взяли ее за плечи и подвели к ближайшему стулу.
– У вас шок, – сказала сестра Милн. – Это вполне естественно. Посидите здесь, я вам принесу чая.
Она взяла кружку из рук медсестры, горячую, чуть не обжигающую ее пальцы, попыталась сделать глоток. Но при такой дрожи в руках трудно было пить, не проливая.
– Выпейте, – подбодрила ее сестра. – Как только выпьете, вам станет получше.
Руби сделала глоток, и хотя вкус чая вызывал у нее отвращение, она почувствовала благодарность за его сладковатое тепло. По-видимому, больницам выделили дополнительный сахар для таких случаев.
– Будь у меня что-нибудь покрепче, я бы вам дала, – сказала сестра.
– Спасибо. Этого достаточно.
Она слышала голос Кача – бормотание, которое она не пыталась разобрать. Подслушивать его сейчас было бы по-настоящему подло. Она терпеливо ждала, пила чай, выпила даже сладковатую жижу на дне в надежде, что это придаст ей силы встретить то, что грядет.
– Руби?
Она в один миг пересекла палату.
– Да, Кач?
– Я закончил. Я… хотите посидеть с нами?
– Конечно. – Она взяла второй стул, перенесла его на другую сторону кровати, взяла подругу за руку, невольно залюбовалась красотой ее длинных, изящных пальцев.
– Она едва дышит, – сказал Кач.
Руби пощупала пульс на запястье Мэри. Пульс едва прощупывался, и если она что и ощущала, то лишь слабое покалывание, не больше. Они с Качем сидели, смотрели и слушали. Дыхание Мэри становилось все реже, и наконец она слабо выдохнула в последний раз.
– Кач, – прошептала Руби.
Читать бесплатно другие книги:
