Письма из Лондона Робсон Дженнифер

– 16 –

Сентябрь 1941

Еще одно утро понедельника; Руби тащилась по ступенькам в офис «ПУ», мучаясь мыслью, что ее ждут пять с половиной дней страданий.

Со времени смерти Мэри прошло два месяца, а Кач не демонстрировал никаких признаков того, что он выходит из тумана скорби, которая цеплялась за него, словно ядовитый газ. Руби пыталась помочь, осторожно спрашивала, не хочет ли он поговорить с ней, приглашала его на обед к Ванессе. И даже на ленч в «Старом колоколе».

И при этом новостей было столько, что некогда было передохнуть. В конце мая был потерян Крит, занятый армиями Оси, а месяц спустя началось немецкое вторжение в СССР, и к концу лета Советы были катастрофически близки к полному поражению. А когда это случится, не уставал повторять Кач всем и каждому, Гитлер снова обратит внимание на Западную Европу и вернется к вторжению в Британию, сколько бы его ни откладывал. Это был всего лишь вопрос времени.

Руби не сомневалась, что Кач выпивает прямо на работе – обыкновенное дело среди большинства журналистов, которых она знала, но совершенно не в духе ее редактора и друга. Неделю назад она уловила в его дыхании резкий запах алкоголя, а чуть позже, на летучке, он не раз запнулся. То, что он плохо питался, тоже не шло ему на пользу, одежда свисала с его широких плеч, а судя по состоянию его волос и обросшему щетиной лицу, он давно не принимал хорошую ванну.

Она снова и снова пыталась дозвониться до Беннетта, но ни разу не смогла застать его в квартире. Единственным человеком, который знал, как связаться с Беннеттом, был Кач, а Кач не говорил, были ли у него контакты со старым другом.

Ухудшало ситуацию еще и то, что Руби отчаянно не хватало Мэри. В конце лета было немало мрачных дней, когда Руби отдала бы что угодно за парочку практичных советов или одну невеселую улыбку ее подруги. Чтобы разогнать грусть, Руби хватило бы Мэри даже в ее дурном настроении.

– Что случилось? – спросила Руби, чувствуя, что страх сжал ее сердце. – Кто-то?..

– Нет-нет. Просто здесь капитан Беннетт и мистер Беннетт. Кач не вернется.

– Что? – выдохнула Руби. – Никогда?

– Извините, нет – подождите немного. Они сказали, что все объяснят. Вы тоже можете войти.

Руби устремилась вперед по коридору, спеша узнать, что случилось с Качем, но дверь в его кабинет была закрыта. Из-за нее доносились звуки голоса Найджела, который становился то громче, то тише, потом зазвучал голос Беннетта, более чем на октаву ниже, размеренный, спокойный. Все остальные находились в большом кабинете, и, судя по выражениям их лиц, они разделяли ее опасения. Если Кач уходит, то что станет с ними? Что станет с «Пикчер Уикли»?

Подошла Ивлин, и все сели за один стол. Их осталось так мало – Кач не пытался найти замену Мэри, он полагался на внештатных фотографов и фотоагентства. Как они будут выпускать журнал без Кача? Он был живым сердцем журнала – что останется без него?

Дверь в его кабинет открылась, в коридоре зазвучали шаги. Первым в комнату вошел Найджел, судя по выражению его лица, весьма довольный собой. За ним следовал пожилой человек, вероятно, мистер Беннетт, их издатель. В этот момент думать о нем как о дяде Гарри казалось неуместным. Руби представляла его как нетвердо стоящего на ногах старика, но увидела высокого и стройного человека, чьи голубые глаза проницательно смотрели на мир из-под косматых бровей. Она вспомнила, что когда-то он был судьей, и, глядя на него теперь, она не сомневалась, что в зале судебных заседаний его фигура производила сильное впечатление.

Последним шел сам Беннетт. Он на миг встретился взглядом с Руби, но на большее времени не хватило, и она не смогла распознать, что скрывается за старательно нейтральным выражением его лица.

– Доброе утро, – начал мистер Беннетт. – Как вы все знаете, наш дорогой Кач после смерти мисс Бьюканен стал сам не свой. Признаюсь, я не знал, как отвратительно он себя чувствует, пока не заехал к нему на уик-энд. Меня увиденное настолько огорчило, что я позвонил капитану Беннетту, который не только мой племянник, но еще и старейший и ближайший друг Кача. Капитан Беннетт немедленно вернулся в Лондон, и нам вдвоем удалось убедить вашего главреда взять короткий отпуск. – Мистер Беннетт помолчал, давая им всем возможность осмыслить суть услышанного. – Кач отправляется со мной в Эденбридж и останется там, пока не придет в себя настолько, что сможет вернуться к работе.

– А что будет с «ПУ»? – спросил Питер, воплощая их озабоченность в слова. – С нами?

Настала очередь Найджела.

– Мистер Беннетт попросил меня возглавить редакцию до возвращения Кача. Он выразил надежду, что ничто не изменится, и я ему пообещал, что мы будем работать так же, как раньше.

– Боюсь, что мы должны попросить большинство из вас взять на себя несколько больше работы, – добавил мистер Беннетт. – Кач уже некоторое время пытался нанять еще людей, но Министерство труда в этом отношении продемонстрировало удивительную неконструктивность.

Он посмотрел на Руби, его яркие голубые глаза легко уловили и удержали ее взгляд.

– Мы надеемся, мисс Саттон, что вы согласитесь взять на себя роль временно исполняющего обязанности заместителя главного редактора. Кач категорически настаивал на этом.

Если бы в этот момент по комнате пролетела пресловутая муха, Руби определенно услышала бы ее.

– Я? Он хочет, чтобы я взяла это на себя?

– Да.

Мысль о том, что на эту роль выбрана именно она, а не Питер или Нелл, была настолько невероятной и неожиданной, что она просто смотрела на людей, сидевших за столом, пытаясь подобрать хоть какие-то слова, чтобы описать свои чувства. Беннетт кивнул, и его спокойная уверенность придала ей сил. Мистера Беннетта – дядю Гарри – казалось, тоже устраивает такое развитие событий.

Но лицо Питера выглядело бледным и осунувшимся, и когда она попыталась поймать его взгляд, виновато улыбнуться, он нахмурился и отвел глаза. Ухмылка, исказившая зловеще красивые черты Найджела, тоже не улучшила ей настроения, и она в этот момент вспомнила свой разговор с Мэри в поезде на пути из Лондона в Брайтон в первые дни ее работы в журнале. Мэри говорила ей, что Найджел и Питер не замедлят прибегнуть к грязным приемам, если она перейдет им дорогу. Теперь ей в первую очередь нужно остерегаться Найджела.

А потом ей в голову пришла еще более тревожная мысль. Может быть, Кач ничуть на этом не настаивал. Может быть, это дело рук Беннетта – он таким образом демонстрирует ей свое расположение.

Но если даже и так? Что она может сделать, кроме как согласиться?

– Спасибо, – сказала она, глядя на одного только дядю Гарри. – Для меня это большая честь. Обещаю, что буду стараться изо всех сил.

– И большего мы у вас и просить не можем, моя дорогая, – сказал он. – Что касается меня, то я абсолютно уверен, что вам эта работа вполне по силам.

Найджел откашлялся и принялся демонстративно перебирать бумаги, лежавшие перед ним на столе.

– Если вы не возражаете, мистер Беннетт, у нас еще не готов номер этой недели. Давайте сейчас все сосредоточимся на этой работе, а торжественные речи отложим до лучших дней. Если кому-то надо поговорить со мной, я у себя в кабинете.

Теперь заговорил Беннетт, в первый раз в этот день обращаясь напрямую к Руби.

– Мы договорились, что вы на время отсутствия Кача можете занять его кабинет. А пока не могли бы вы поговорить со мной?

Она кивнула, взяла сумочку и блокнот и побрела за ним по коридору в кабинет Кача. Кабинет выглядел так, будто по нему несколько минут назад прошел ураган сокрушительной силы. Похоже, подумала Руби, ей придется немало потрудиться, чтобы расчистить пространство для работы.

Беннетт закрыл дверь и повернулся к Руби:

– Ну, говорите. Я видел, как колеса крутятся у вас в голове.

– Вы видели лицо Питера? Он просто не мог в это поверить. И если уж на то пошло, то и я тоже.

– У вас получится лучше, чем у него, Руби. Тут и говорить не о чем – именно поэтому вам и сделали такое предложение. Даже Найджел, когда мы на него надавили, вынужден был признать, что ваши способности намного превосходят возможности Питера.

– Значит, это не вы позаботились о друге?

– Ни в коем случае, – заверил он ее. – Этот журнал слишком важен для Кача, чтобы доверять руководство им человеку, который не понимает, что он – или она – делает. Более уместен вопрос не о том, заслуживаете ли вы эту работу, поскольку мы оба знаем, что заслуживаете, а хотите ли вы этим заниматься.

– Очень хочу.

Она и в самом деле хотела, очень хотела. Хотя и понимала, что работа ей предстоит нелегкая, не в последнюю очередь из-за личности ее непосредственного начальника, и кроме того, ей становилось нехорошо при одной только мысли о том, какие обстоятельства положили эту удачу к ее двери…

– Ну? – сказал Беннетт. – Так что вас беспокоит?

– Прежде всего Найджел. Вы видели выражение его лица.

– Это было выражение лица человека, которому только что сказали, что его жалкий прихвостень не станет его заместителем. Он это переживет, – пообещал Беннетт. – А если нет, то ему придется иметь дело со мной. И с Качем тоже, когда Кач поправится.

На лице Беннетта появилось такое выражение, что Руби едва не посочувствовала Найджелу.

Но его следующие слова сильно истощили ее и без того жалкие запасы уверенности.

– Но должен вас предупредить, что Найджел согласился занять пост главреда при одном условии: мы с Гарри стоим в стороне. Мы не вмешиваемся в редакторскую составляющую его работы.

– Ой, – сказала она, жалея, что не нашла ничего более достойного для этой ситуации, чем жалкое, из одного слога, междометие.

– Поскольку его уход привел бы к вынужденному закрытию лавочки, мы решили, что нам следует согласиться. Меня это совсем не радует, но я не вижу альтернативы. Он потащит журнал вправо – в этом можно не сомневаться.

– Я знаю. Он на летучках всегда недоволен, что Кач слишком либерален в своем подходе к статьям.

– Да. Не хочу, чтобы «ПУ» стал рупором консерватизма в том виде, как его понимает Найджел, – «ни шагу назад», «старая гвардия». Но долго это не продлится. По крайней мере, я на это надеюсь.

– А Кач – как он? Сумеет восстановиться?

– Надеюсь. Я должен верить, что он восстановится. Гарри будет за ним приглядывать, а Кач всегда любил дом в Эденбридже. Ему просто нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Он вернется. Я уверен.

– Хорошо. Это должно… в общем, так будет легче. По крайней мере, так мне кажется.

– Если вы почувствуете, что Найджел собирается опубликовать что-то такое, что может разрушить все созданное здесь Качем, вы должны сразу же дать мне знать. Вот мой рабочий телефон, если понадобится.

Беннетт сунул ей в руку визитку.

– Непременно.

– Если меня не будет на месте, оставьте сообщение у кого-нибудь из секретарей, и я перезвоню вам, как только будет возможность.

– Спасибо. Спасибо, что позаботились о Каче, и за…

– Не за что. А теперь, к сожалению, мне нужно уходить – извините, но с этим поделать ничего нельзя. А вам тоже пора приниматься за работу.

Он поцеловал ее в щеку – так мимолетно, что она почти не почувствовала прикосновения, вышел из кабинета и исчез, она даже моргнуть не успела.

Его визитка в ее руке вернула Руби с небес на землю. Она принялась с любопытством разглядывать карточку.

Капитан Ч. С. Беннетт

Межведомственное исследовательское бюро

Уэлбек 1966

Ничего, что пролило бы свет на его работу, но она и не ожидала, что обнаружит его тайну на прямоугольнике твердой бумаги. Она сунула визитку в сумочку, вернулась за свой стол в общем кабинете и приступила к работе.

Правление Найджела началось точно так, как она и предполагала, и хуже, чем надеялись дядюшка Гарри и Беннетт. Статьи, которые казались Найджелу слишком «мягкими», отправлялись в долгий ящик, включая и статью о женщинах-пилотах во Вспомогательном подразделении транспортной авиации, над которой Руби работала несколько недель. Он принес месячную колонку по военным делам, написанную секретарем по связям с прессой Военного министерства, и, кроме того, вернул страничку писем, не приняв во внимание возражения Руби – а она говорила, что журнальное пространство можно использовать лучше.

Хуже всего, что он не принял ни одного ее предложения и ограничил ее поле деятельности женской страничкой, которую учредил в конце журнала. Что же касается ее редакционной работы, то любые существенные исправления, которые она вносила в статьи Питера или в работы все более и более консервативных авторов, заполонивших страницы журнала, с ходу отвергались.

– Теперь, когда объем журнала сократился до шестнадцати страниц, – говорил он на летучках, – у нас просто нет места для той легковесной ерунды, которую любил Кач.

– А в какую категорию попадает «женская страничка»? – спросила Руби в первый раз, когда они разговаривали на эту тему. – Я предполагала, вы сочтете ее слишком маловажной для нашего нового серьезного журнала.

– Мы ее оставили в чисто рекламных целях, не больше. Больше всего мне бы хотелось убрать ее на время, но тогда что будете делать вы с Нелл?

В особенности недоброжелателен он был по отношению к Нелл, которая все чаще и чаще говорила, что собирается уволиться:

– Меня удерживают только опасения, что на новом месте будет не лучше. Если я уволюсь, Министерство труда наверняка отправит меня туда, где будет еще хуже. Шить парашюты, скорее всего, или наполнять взрывчаткой снаряды.

Они пытались вместе смеяться, потому что фиглярство Найджела иногда было забавным, в особенности, когда он кричал по телефону на какого-нибудь несчастного.

– Я начала вычеркивать дни в настенном календаре у меня дома, – призналась Нелл к концу октября. – Мы уже пережили шесть недель с Найджелом. Если Кач вернется в начале декабря, значит, половина этого кошмара уже позади.

– А если после его возвращения все останется так, как сейчас? – спросила Руби.

– Тогда я пойду работать на завод боеприпасов. Но я уверена, он вскоре вернется, а когда вернется, он все приведет к норме. Не вешай голову, Руби.

– Не вешай голову, Нелл.

Руби изо всех сил пыталась сотрудничать с Найджелом. Она сводила свою правку к минимуму. Она старалась, как могла, проявить свою точку зрения в статьях, которые попадали на ее стол, и многие из них были такими нелепыми и непродуманными, что скорее походили на сатиру, чем на серьезные материалы для публикации.

К концу октября он свела свою работу к роли корректора, который исправляет опечатки, но не более. Найджел наотрез отказался позволить ей сопровождать его к наборщикам или печатникам, а когда она стала возражать, говоря, что всегда сопровождала в таких случаях Кача, Найджел сообщил ей, что женщины там не приветствуются, и на этом поставил точку. Насколько она знала, вероятно, так оно и было, но это все равно ранило.

Что касается обложек, то при Найджеле они стали даже одиознее, чем статьи в журнале. Кач настаивал на том, чтобы оформление обложки было привязано к одной из статей, а фотографии, которые они использовали – всегда только фотографии, а не рисунки, – при Каче выбирались по своему качеству, а не по способности шокировать читателя.

Их первый выпуск с Найджелом за рулем журнала знаменовал резкий отход от их обычного направления. На обложке сияла крупная фотография двух загримированных танцовщиц печально известного Уиндмиллского театра[18], обрезанная так, что остались только их головы и очень глубокие декольте. Такая композиция создавала иллюзию, будто женщины совсем голые, что не исключалось на самом деле, поскольку «Уиндмилл» славился своими рискованными живописными сценами. Статья же по контрасту критиковала этот театр и другие ему подобные и называла их оскорблением «истинным британским ценностям».

Руби чуть не стошнило, когда прибыл сигнальный экземпляр. Она не стала разговаривать с Найджелом в присутствии всей редакции, а пошла следом за ним в его кабинет, швырнула сигнальный экземпляр на его стол, собрала все свое мужество и высказала все, что думает.

– Это самая лицемерная куча дерьма, какую я видела, и вы это знаете. Как вы могли? Кач будет в ужасе.

– Выбирайте слова, Руби.

– Да бросьте вы! Эта обложка – одна из самых непристойных фотографий, какие я видела! Но я бы не стала возражать, если бы вы подобрали к ней приличную статью. Что-нибудь, объясняющее, почему «Уиндмилл» так популярен. Или что представляет собой работа танцовщицы в этом театре. Мало ли тем! Но тут сплошные обличения – словно Освальд Мосли[19] написал.

Он даже не дал себе труда посмотреть на Руби, предпочтя разглядывать грязь под ногтем своего большого пальца.

– Можете уволиться, если не нравится.

– Могу, но не для того, чтобы оставить журнал в ваших руках. Кач скоро вернется, и все станет так, как было. Вам должно быть стыдно – воспользоваться…

Его лицо покраснело, но глаз он не поднял.

– Что тут может быть стыдного? Мне дали шанс показать, кто я такой, и я собираюсь воспользоваться этим шансом по максимуму.

– Вам повезет, если Кач по возвращении не укажет вам на дверь, когда увидит, во что вы превратили «ПУ».

– Сомневаюсь. Он увидит, как прекрасно я руководил журналом, и будет мне благодарен. А теперь, если вы не возражаете, у меня работа. И закройте дверь, когда выйдете.

Ничего не изменило и ее сбывшееся предсказание, что Найджел уронит журнал на самое дно: рекламные доходы рухнули вместе с продажами в киосках, и вскоре они номер за номером стали уходить в долги. Найджел отказался обсуждать это с ней, утверждал, что война повсюду снизила продажи, но Руби это не убеждало.

Она знала, что Кач идет на поправку, потому что письма дядюшка Гарри приходили Ванессе точно по часам каждое утро в понедельник, и в каждом он сообщал, что их главред вернется на работу к концу декабря, а может быть, и раньше. Но что, если от журнала ко времени возвращения Кача ничего не останется?

Она почти дошла до края, и однажды утром в конце октября закрылась в кабинете Кача, достала карточку Беннетта и набрала номер.

– Доброе утро, Межведомственное исследовательское бюро, с кем вас соединить?

– Могу я поговорить с капитаном Ч. С. Беннеттом? – спросила она.

– К сожалению, его сегодня нет в офисе. Могу я передать ему ваше сообщение?

– Не могли бы вы передать ему…

– Да, мисс?

Что она может ему сообщить? Найджел настоял на том, что будет проводить свою редакторскую политику, и Беннетт пошел на это. С тех пор они стали выпускать ужасную дрянь, но ничего такого, что могло бы отправить Кача на тот свет. Наверняка, уговаривала она себя, и дядюшка Гарри, и Беннетт видели последние номера «ПУ». Если бы они сочли недопустимым то, что делает Найджел, то уже приняли бы меры.

– Спасибо. Я перезвоню в другой раз.

Она даст ему еще один месяц. Если дела пойдут хуже, она напишет дядюшке Гарри и сообщит ему. Кач вскоре вернется, и ущерб, нанесенный журналу Найджелом, можно будет ликвидировать. Сомнений нет: в конечном счете все выправится.

– 17 –

Ноябрь 1941

Наступило утро вокресенья – единственного дня в неделе, когда Руби, проснувшись, не впадала сразу же в мрачное настроение, потому что ее ждал день, полностью свободный от «ПУ». Она встала рано, прошла прогуляться до реки и обратно, и заканчивала утро простой, довольно бесцельной работой – штопала носки и латала манжеты.

– Руби!

Она оторвала глаза от работы и увидела в коридоре Вай.

– Привет. Ты рано.

– Да. Хотела еще раз посмотреть сундуки на чердаке. Почти вся моя одежка износилась до дыр.

– Отдать тебе твою одежду? Мне невмоготу думать, что ты лишилась хорошей одежды из-за меня.

– Нет – я не так выразилась. Правильнее было бы сказать, что я ищу что-нибудь на переделку. Мне нужно вечернее платье. Даже если я найду что-нибудь безнадежно устаревшее, переделать его будет не так уж трудно. Я уверена, что смогла бы найти портного или белошвейку.

– Я тебе помогу, – предложила Руби. – Монахини научили меня шить. Если они чему и могут научить, так это всякому рукоделию. Остальное мое образование ничего особого мне не дало, но шить и вязать я умею.

По правде говоря, она терпеть не могла эти занятия, но довольное выражение лица Вай более чем компенсировало все монотонные минуты, которые ей придется вынести за шитьем.

– Это будет здорово – спасибо. И, кажется, старая мамина швейная машинка лежит на чердаке.

Они поднялись наверх и начали перебирать сундук со старыми вещами Вай – по большей части это были шикарные платья, убранные на время войны. Они были красивы, но изменившаяся за последние два-три года мода не пощадила их. На всем, что они вытащили, были излишки материи – юбки слишком длинные и широкие, корсажи слишком пышные и объемные.

– Эти переделать можно без особого труда, – пообещала Руби. – Все, что нужно – упростить их фасон. А для этого потребуется всего лишь убрать лишнее. Вот если бы наоборот – то для нас это стало бы катастрофой.

– А что ты скажешь об этом платье? – спросила Вай. – По-твоему, его можно спасти?

Она вытащила вечернее платье с шелковыми оборочками, каждый следующий слой которого был чуть светлее предыдущего. Платье было привлекательным, романтичным и до смеха устаревшим.

– Думаю, да. Подержи-ка его, чтобы я посмотрела. Да, да… Я думаю, мы что-нибудь из него сварганим. Я распорю пояс, сделаю слои юбки более плоскими и вырежу достаточно материала, чтобы спрямить линии. Могу еще добавить несколько складок, чтобы все выглядело как надо. То же самое я сделаю с корсажем. А посмотри, какие тут пышные рукавчики. Мне их тоже придется распороть, убрать лишнее, а потом снова сшить. Тут работы на один день – не больше.

Вай неожиданно обняла ее, смяв оказавшееся между ними платье.

– Ты гений, Руби. Я бы сама до такого не додумалась.

– Ну, если ты представляешь, как это сделать, то никаких трудностей тут не возникнет. Хочешь примерить? Я найду булавки – кажется, я видела, как твоя мать шьет что-то.

Вай сняла юбку и блузу и надела на себя это платье, которое (если забыть о современных модных веяниях) было просто прекрасным. Пока Вай переодевалась, Руби покопалась в старой швейной коробке Ванессы, нашла там подушечку с булавками, все еще острыми и не ржавыми.

– Похоже, ты надевала его на балы, – сказала она, приступая к работе.

– Да. Я надела его на бал в Оксфорде, в колледже, где писал магистерскую диссертацию Хью. Я его едва знала тогда – мне тогда всего восемнадцать стукнуло, а ему было немногим больше. Но я уже решила, что влюблена в него.

– Какой он был?

– Очень красивый. Немного похож на Рональда Колмана, только без этих дурацких усиков. Всегда такой забавный и добрый. Я знаю, иногда теряешь близких, и вскоре начинаешь понимать, что они были не так уж и хороши, как тебе казалось, у каждого есть свои слабости, как и у всех остальных. Но Хью был другим. Он и в самом деле был таким идеальным, каким я его себе представляла.

Руби опустилась на колени перед подругой, принялась снимать слой за слоем шелковые оборки.

– Жаль, что я с ним не познакомилась.

– Ты бы ему понравилась. Он, когда был помладше, ездил с семьей в Америку и пришел в восторг от того, что видел. Он обещал мне, что после войны мы там побываем. Он не сомневался, что я стану кинозвездой в Голливуде.

Руби продолжала пороть ткань, аккуратно, чтобы не порезать Вай. Она так близко находилась к подруге, что не могла не заметить, как ее пробирает дрожь.

– Он сразу записался в армию. Я знала, что он это сделает. Он в Оксфорде состоял в летном клубе. Для него и его друзей это было чем-то вроде забавы. Они все записались в армию. Они все… они все погибли.

– Ах, Вай.

– Их было пятеро, и все они погибли прошлым летом. Хью был самым старшим из них – а ему был всего двадцать один. Это было еще до того, как мы с тобой познакомились. Ты тогда уже приехала в Англию?

– Только-только. Я еще осваивалась. Только вставала на ноги, так, наверно, можно сказать. Я тогда еще не понимала, что они делают. Что они спасают всех нас.

Вай кивнула, сделала глубокий вдох.

– Такой выдался прекрасный день. Голубизна неба обжигала глаза, когда я поднимала их вверх. Он… Хью делал третий вылет в этот день. Он несколько недель не спал толком, вероятно, сильно устал. Понимаешь, их было так мало, а с каждым днем становилось все меньше и меньше. Он вылетел, но так и не вернулся. Я узнала об этом только на следующий день. Его родители прислали телеграмму, его сестра ехала всю ночь, чтобы сказать о случившемся, глядя мне в глаза, избавить меня от того ужаса, который охватил бы меня, если бы я узнала об этом по телефону или из телеграммы. Я буду всю жизнь благодарна ей за это.

Руби уже работала над рукавами, ее булавки отправились в путь вдоль тонких рук Вай.

– И как долго вы были обручены?

– Всего лишь с Рождества. Когда его убили, я некоторое время носила колечко, но оно когда-то принадлежало его бабушке, и мне показалось, я не должна его оставлять себе. Я вернула колечко его матери.

– У тебя есть его фотография?

– О да, – сказала Вай и улыбнулась Руби широкой и робкой улыбкой. – У меня в сумочке – напомни, я тебе покажу перед обедом.

– Я закончила. Дай я помогу тебе вылезти из него. Только медленно, чтобы не уколоться.

Вай, переодеваясь в свои юбку и блузу, замерла на секунду, показала рукой в сторону сундука.

– Выбери себе что-нибудь. Пожалуйста, прошу тебя.

– Нет-нет. Я и без того тебя ограбила, когда переехала сюда к твоей матери. Мне больше ничего не нужно.

– Да ну, конечно, нужно. Рождество наступит – и оглянуться не успеешь, а тебе понадобится хорошее платье. Да, у нас с коллегами из НКС на следующей неделе будет благотворительный вечер. Тебе понадобится что-нибудь миленькое. Тебе тут ничего не понравилось? Только по-честному – я очень хочу, чтобы ты выбрала что-нибудь.

– Если ты уверена… может быть, это красное платье? Только оно выглядит совсем как новое.

– Если это то, о котором я думаю, то я купила его из чистого каприза и ни разу не надела.

Вай с головой залезла в сундук и появилась с тем самым платьем, которым только что восхитилась Руби – темно-красным, в мелкий белый горошек. У платья была длинная юбка, расширявшаяся книзу, не слишком пышная, короткие рукава-пуфы и глубокий вырез сердечком. Спереди его украшал ряд перламутровых пуговиц.

– На мне этот цвет ужасен, – сказала Вай, – а на тебе оно будет замечательно выглядеть. Я просто настаиваю, чтобы ты его взяла.

Платье, потребовавшее лишь минимальной переделки, Руби надела в следующую пятницу вечером на представление НКС, о котором говорила Вай. Свой концерт они давали в театре «Фортюн» в Ковент-Гардене рядом с шотландской церковью, где проходила поминальная служба по Мэри. Ванесса тоже пришла, и ее совсем не обрадовали слова билетерши, сообщившей им, что их места наверху.

– Ваши места на балконе, мадам. Это вверх по лестнице до самого конца. Билетер наверху поможет вам найти ваше место.

– Я не думала, что мы сидим на Олимпе, – проворчала Ванесса, когда они плелись по лестнице.

– Да, но зато нам все будет видно, – весело сказала Руби, которая пребывала в таком восторге, что ее ничуть не волновало, где они будут сидеть. – Это то же самое представление с участием Вай, которое показывают рабочим заводов?

– Кажется, сегодня будет расширенная версия, – ответила Ванесса, чуть запыхавшись. – Они уже давали такое несколько раз для сбора средств.

Наверху билетерша вручила им программку и показала, где их места. Подъем наверх стоил того – они сидели в первом ряду балкона, откуда открывался превосходный вид на всю сцену.

– Вот она, – сказала Ванесса, показывая на имя Вай в программке.