Последний выпуск Новик Наоми

Она была права, но я молчала. Моя прекрасная сияющая мечта вести жизнь странствующего строителя золотых анклавов померкла перед лицом этих рациональных, глубоко практичных вариантов. Я не могла поделиться своими грезами с Аадхьей, потому что живо представляла, как на ее лице отразятся сомнение, недоверие, тревога… короче, все то, что возникает на лице у человека, если сказать ему, что ты без снаряжения поднимешься на самую высокую гору, спрыгнешь с вершины, расправишь крылья и улетишь за облака.

Молчание затянулось. Наконец Аадхья вздохнула.

– Я так понимаю, тебе не хочется говорить про маму, но даже я про нее слышала – а я живу на другом континенте. Люди считают ее святой. Между прочим, ты не обязана быть такой же, как твоя мама. Можно не жить в лесной коммуне и все равно считаться приличным человеком.

– Меня в коммуну и не пустят, – безучастно отозвалась я.

– Рискну предположить, что, судя по твоим рассказам, они небезосновательно боятся смерти. Но если ты хочешь жить в Нью-Йорке со своим стремным парнем – это тоже нормально!

– Нет, не нормально. Аадхья, нет, потому что… ньюйоркцам не нужна я. Им нужен человек, который будет швырять смертоносными заклинаниями в их врагов. И если я соглашусь, я перестану быть собой. Так что уж лучше я вообще не буду связываться с этими уродами. И ты тоже так считаешь, – язвительно добавила я, – потому что иначе ты бы сказала Магнусу, что попытаешься меня убедить, если он даст место тебе.

– Да, и это бы сработало.

– Возможно – чтобы протащить в анклав тебя. Магнус пообещал бы тебе собеседование, чтобы окончательно убедиться.

Она фыркнула.

– Вообще-то неплохая идея. Но… я не собираюсь заманивать тебя в Нью-Йорк, я просто… – Аадхья помолчала. – Эль, дело не только в Магнусе. Меня спрашивает куча народу. Все о тебе знают. И если ты не примкнешь к какому-нибудь анклаву… люди начнут гадать, что же ты намерена делать.

Я даже не стала разворачивать перед ней свои идиотские планы. И так было ясно, что остальные поверят им еще меньше, чем Аадхья.

И еще дополнительная радость: на неделе нам должны были выставить промежуточные оценки. Как бы усердно ты ни трудился, всегда найдется какая-нибудь проблема. Если ты борешься за выпуск с отличием, приговором может стать любая мелочь, а если твои отметки безупречны, бойся, что у тебя недостаточно нагрузки – ведь твои успехи должны перевесить успехи других претендентов. Если ты не стремишься к отличию, можно тратить минимум времени на задания и все силы бросить на то, над чем ты всерьез работаешь в надежде пережить выпуск, будь то расширение набора заклинаний, создание инструментов, зелий и, конечно, сбор маны. Если у тебя хорошие отметки, значит, ты убил на них время, которое мог бы посвятить другим вещам. Но если ты отстаешь в учебе, придется выполнять дополнительные задания… или еще хуже.

Каким образом выставляют оценки там, где нет учителей? Я слышала сотни разных объяснений. Многие люди, в основном члены анклавов, с уверенностью говорят, что контрольные работы покидают Шоломанчу и отправляются к независимым волшебникам, нанятым для их проверки. Но я понимаю, что это было бы безумно дорого – а кроме того, я в жизни не встречала человека, который знал бы хоть одного такого волшебника. Некоторые говорят, что оценки выставляются по замысловатой формуле и зависят почти исключительно от количества времени, которое ты потратил на выполнение задания, и от предшествующих отметок. Если хотите всерьез разозлить кандидата на выпуск с отличием, скажите ему, что отчасти это случайность.

Лично я склонна думать, что мы сами ставим себе оценку, просто потому что это довольно-таки надежный способ. В конце концов, каждый, как правило, знает, какой оценки заслуживает – и уж точно знает, что хочет получить и чего боится; а когда мы мельком видим чужие работы, то примерно представляем, что получат их авторы. Держу пари, школа действует исходя из всего этого, в зависимости от того, сколько воли и маны вкладывает каждый человек в свое суждение. Понятно, отчего кучка самодовольных членов анклава каждый год оказывается в школьном рейтинге лишь чуть ниже главных претендентов на отличие, хотя работают эти мажоры через пень-колоду и далеко не так умны, как им кажется.

При этом я понятия не имела, каких отметок ожидать самой, поскольку сидела в полном одиночестве на интенсиве, которому посвящала массу времени, энергии, сил и маны, а кроме того – посещала еще три маленьких семинара, которыми откровенно пренебрегала.

Вы, возможно, думаете, что – если не бороться за выпуск с отличием – отметки в выпускном классе не играют особой роли, поскольку во втором семестре у нас практически нет занятий. После того как в конце первого семестра вывешивают школьные рейтинги, выпускники начинают готовиться к финальному забегу.

Школа неохотно сдает позиции. Выпуск по замыслу не должен был представлять собой убийственный забег сквозь строй злыдней. Очищающий механизм, который мы починили в прошлом семестре, предназначался именно для того, чтобы сокращать количество чудовищ до разумного каждый год и позволять выпускникам с минимальными жертвами возвращаться во внешний мир. Но механизм ломался четыре раза подряд в первые же десять лет, и анклавы перестали его чинить; тогда выпускники по большей части махнули рукой на занятия, потому что тренировки по обращению с заклинаниями и готовым оружием гораздо полезнее, чем создание чего-то нового. Когда на тебя со всех сторон наседают воющие голодные злыдни, тело и мозг должны действовать безотказно.

Поэтому люди, которые управляли школой в то время (Лондону она досталась от Манчестера, с ощутимой поддержкой Эдинбурга, Парижа и Мюнхена, также принимались и рассматривались советы со стороны Санкт-Петербурга, Вены и Лиссабона, а Нью-Йорк и Киото время от времени склоняли благосклонный слух) – так вот, все эти люди решили смириться с реальностью и превратить ее в финальную чрту. До самого выпуска школа старается сделать так, чтобы отметки играли для нас какую-то роль. В последнем семестре кары становятся особенно суровыми. Выпускные экзамены – самая жесть, но даже предварительные испытания обычно уносят жизни по меньшей мере десятка выпускников.

Я была в относительной безопасности, потому что сжульничала с одним эссе, а это всегда приносит хорошие отметки. Школа совершенно не возражает, если у ученика появляются опасные пробелы в знаниях. Правда, я не просто списала работу, но и кое-что сделала сама; за это школа наверняка понизила бы мне балл, хоть и не до неудовлетворительного уровня.

Перевод, сданный в качестве финального задания по валлийской поэзии, был сырой поделкой, которую я сляпала за два часа; значение многочисленных слов, которые я не знала, пришлось просто угадывать. Это задание не принесло мне никаких заклинаний, которые я могла использовать – во всяком случае, не рискуя получить дырку в черепе. Зато я получила «отлично» за то очаровательное заклинание, которым убила подушечного монстра, так что в итоге мои баллы по валлийскому, очевидно, перевалили за минимум.

Аадхья помогла мне с алгеброй, а я сделала за нее кучу переводов. У мастеров нет занятий по иностранному языку в выпускном классе – они просто получают проект на одном из этих языков. Проекты – отдельная прелесть, специально для мастеров. Ты получаешь набор характеристик для некоего артефакта, подробно описываешь этапы его создания, а затем школа производит сборку. В точности по твоим инструкциям. Ты должен испытать получившийся предмет и выяснить, на что он способен. Угадайте с трех раз, что происходит, если инструкции были неверными или недостаточно подробными.

Выполнение проекта на иностранном языке – это еще увлекательнее. Рабочие языки Аадхьи – бенгальский и хинди, и оба она прекрасно знает, однако школа извернулась и выдала ей проект на урду, что иногда случается, если Шоломанча в скверном настроении. Урду Аадхья знала так себе, и в любом случае легкая разница в значениях при подобных обстоятельствах может сыграть решающую роль. Нужно быть твердо уверенным, что, например, не мастеришь ружье, стреляющее в обратную сторону.

Аадхья, несомненно, предпочла бы артефакт, способный принести пользу во время выпуска, однако ей предложили на выбор сифон для маны, сверло для раковин и сажалку для растений. Сифон – штуковина в самый раз для малефицера; и он бы уж точно не понадобился человеку, вступившему в союз со мной. Сверло пригодилось бы против механических злыдней, однако, по условиям проекта, оно должно было предназначаться для раковин мирцеля. Мирцели – это мелкие самовоспроизводящиеся злыдни, длиной с большой палец. Раковины у них состоят из насыщенного маной металла, они нужны алхимикам… но сверло для мирцеля не применишь в драке.

– Продашь его кому-нибудь из анклава, – сказала я.

– Разве что после выпуска, – ответила Аадхья, строя подобающую случаю гримасу.

Она была права – никто в школе не станет покупать такой заурядный артефакт. Это совсем не то что заклинание фазового контроля; во внешнем мире оно ценится так высоко, что ребята готовы дорого за него заплатить – зато их семьи смогут воспользоваться им в будущем. Кроме того, вопрос заключался в том, каким образом Шоломанча заставит Аадхью испытать сверло. С вероятностью, школа великодушно предоставила бы ей целое гнездо живых мирцелей, чтобы попрактиковаться.

Последним вариантом было сочетание кварцевой лампы и сеялки с автополивом; с помощью этой штуки, используя минимум маны, можно устроить теплицу в каком-нибудь ограниченном пространстве без естественного освещения. В школе она бы очень пригодилось, поэтому, разумеется, проект предполагал агрегат пятиметровой длины – такая сажалка не влезла бы даже в комнату двойного размера. Закончив задание, я с огорчением поняла, что единственное место, где они работали бы идеально, – это маленькие золотые анклавы, которые я так энергично строила в мечтах. Возможно, именно по моей вине Аадхье достались эти странные артефакты. Если проводишь много времени со своими союзниками, их намерения порой начинают влиять на твою собственную работу.

– Извини, – мрачно сказала я и протянула листок Аадхье.

– Ух… сколько же времени нужно, чтобы сплавить халцедон с песком, – горестно произнесла та. – А я еще не закончила лютню.

С прошлого семестра она возилась с лютней каждую свободную минуту, и все время чего-то не хватало. У Аадхьи тяга к экзотическим материалам, особенно добытым у злыдней. Как вы догадываетесь, они высокоэффективны, но большинство мастеров не могут с ними справиться – получившиеся артефакты или не работают, или в большинстве случаев причиняют вред самым изысканным образом. Аадхье почти всегда удается укротить эти ингредиенты, но лютня была в десять раз сложнее любого из ее артефактов. Нога сиренопаука, которую я отдала Аадхье, превратилась в корпус лютни, зуб аргонета – в подставку для струн и порожки, а струны она сплела из волос Лю. Затем Аадхья покрыла инструмент знаками силы и инкрустировала их зачарованным сусальным золотом, которое принесла с собой при поступлении в школу. Собрать все детали воедино было непростой задачей даже для профессионального мастера с полным верстаком инструментов, и мы возлагали на эту лютню большие надежды.

В выпускном классе часть времени ты тратишь на то, чтобы выжить, часть – на уроки, а в оставшееся время работаешь над стратегией, которая поможет тебе выбраться из выпускного зала. Если уравнение не сойдется, ты труп. Большинство команд лезут из шкуры вон, пытаясь вычислить наилучший способ. Надо быстро бежать, виляя туда-сюда? Или лучше создать массивный щит и пробиваться прямо к дверям? Или уменьшиться до размеров комара и к кому-нибудь прицепиться?

У нашего союза стратегия была очевидной: остальные будут отгонять злыдней, не давая им мне помешать, а я буду истреблять тварей заклинаниями, расчищая дорогу к дверям. Все очень просто. Но нет. Большинство заклинаний действует не на сто процентов злыдней. Даже Рука Смерти убивает не всех; она безвредна для целой категории мороков, потому что они, для начала, не вполне реальны. Тем не менее они вполне могут убить человека.

И даже моей доли маны в нью-йоркском хранилище не хватит на целую череду серьезных заклинаний. В выпускном зале, не считая Хлои, окажутся еще шесть выпускников-ньюйоркцев, и всем им понадобится много маны для себя и своих команд; даже если они не перекроют мне доступ заблаговременно, то наверняка предпочтут точно отмерить количество энергии, которое я смогу истратить во время выпуска.

Поэтому основной вопрос звучал так: как добыть для меня достаточно маны, чтобы я могла безостановочно крошить злыдней по пути к воротам? Двумя элементами были лютня Аадхьи и фамильное заклинание Лю. Бабушка научила ее мощным чарам для усиления маны, пусть даже наложить их в одиночку Лю не могла – чтобы заклинание сработало, обычно требовались совместные усилиях двух-трех сильнейших волшебников. После долгих наставлений я наконец разобрала слова. Вот в чем заключалась наша стратегия: перед тем как спуститься в зал, Лю начнет играть на сиренопаучьей лютне, а я петь – и играть она будет, даже когда я закончу. Благодаря волшебному инструменту действие заклинания продлится, и вся наша команда получит выигрыш в виде усиленной маны. Поэтому Лю встанет посередке, чтобы поддерживать чары, Хлоя и Аадхья по бокам, прикрывая ее и меня, а я впереди.

Так, во всяком случае, это выглядело в теории. К сожалению, лютня не действовала по плану. Мы провели эксперимент пару недель назад, по-прежнему пытаясь устроить ловушку для злыдней. Лю написала заклинание гаммельнского крысолова в расчете на то, что однажды вечером мы проведем эксперимент где-нибудь в безлюдном коридоре, – она будет играть, а Орион колошматить выскакивающих злыдней.

Можете себе представить, как радовала меня перспектива бродить по коридорам, громко выкликая: «Кис-кис-кис!» Всю жизнь я старалась не привлекать внимания чудовищ. Но нужно было испробовать лютню, и Орион буквально умолял нас раздобыть ему парочку злыдней, поэтому, когда Аадхья покончила с инкрустацией, мы решили рискнуть.

Мы проглотили ужин и заспешили в свободную семинарскую аудиторию неподалеку от мастерских. Остальные еще сидели в столовой – мы очень надеялись обойтись без зрителей. Орион, полный надежды, маячил рядом. На сей раз мы из предосторожности закрыли все переноски с мышами. И правильно сделали, потому что они принялись громко пищать, как только Лю заиграла на лютне, а я запела.

Теперь-то я понимаю, что мыши просто пытались нас предупредить. Лю взяла первые несколько нот, я спела три слова – и злыдни полезли отовсюду. В основном детеныши. Из сточного отверстия показались личинки агглов, малютки-летуны посыпались с потолка, от стен отлепилось нечто напоминающее тонкие носовые платки – вероятно, будущие объедатели. Каплеобразные мимики размером с мизинец и сотни неопознанных пакостей высунулись из всех уголков и щелей и двинулись на нас медленной кошмарной волной.

– Ух ты, получилось! – в восторге воскликнул Орион.

Остальные, будучи нормальными людьми, дружно бросились к двери. Злыдни хрустели и хлюпали у нас под ногами и все продолжали прибывать – они выползали из крошечных щелок между металлическими панелями, выбирались из углов, падали с потолка, потоком вытекали из вентиляции и сточного отверстия. Орион едва успел выскочить, прежде чем мы захлопнули дверь и принялись отчаянно ее баррикадировать. Хлоя заделывала все щели при помощи шприца с защитным гелем, мы с Лю пустили заклинание в обратную сторону, а Аадхья ослабила струны лютни. Мы стояли как вкопанные, глядя на дверь и готовясь в любую секунду броситься прочь, пока не убедились, что она перестала выпячиваться. И тогда мы стали неистово трясти друг друга, обшаривать, обхлопывать, чтобы избавиться от личинок в волосах, на одежде и на теле; мы прыгали и топали, как ненормальные. В школе мы то и дело стряхиваем с себя личинок злыдней – всегда приятно уничтожить мелкого гада, пока есть возможность, – но есть ужасающая разница между одним крошечным объедателем, который тщетно пытается откусить миллиметр кожи, и целой тысячей, которые покрывают тебя плотным слоем.

Все это время Орион стоял у двери и жалобно ныл: «Ну давайте попробуем еще разок!» – пока мы, обернувшись, не велели ему заткнуться. И у него еще хватило наглости обозвать нас слабачками (правда, Орион сказал это вполголоса – он не до конца утратил чувство самосохранения).

Желающих повторить эксперимент не нашлось, и, в общем, я была благодарна судьбе за то, что мы перестали искать злыдней. Страдал один только Орион. Он даже принялся расспрашивать других, пытаясь что-нибудь разузнать про ловушки. За обедом он, с выражением глубокого отчаяния на лице, сидел в компании ребят из Сиэтла, а потом подошел к нам в библиотеке и заявил:

– Слушайте, я выяснил, как делается ловушка. Главный ингредиент – кровь мага. Надо объявить сбор, и все немного пожертвуют…

Увидев наши лица, Орион замолчал и угрюмо сел. На том и закончилась наша возня с ловушками.

Тем не менее нам по-прежнему очень была нужна лютня. И вместо того чтобы работать над ней или, по крайней мере, над чем-нибудь полезным, Аадхье пришлось старательно изобретать садовую сеялку, а мне – переписывать для нее инструкции на урду, также очень тщательно. Когда Шоломанча вернула готовый артефакт на проверку, самое ценное, что удалось сделать, – это посадить несколько принесенных из столовой морковных хвостиков. Морковки выросли чуть больше желудя. Мы скормили их нашим мышам. Моя Прелесть съела морковку очень изящно, держа ее передними лапками; покончив с лакомством, она вернула мне хвостик.

По крайней мере, сажалка должна была принести Аадхье приличную отметку. Зато в получении хороших отметок по алгебре я сомневалась: лекции шли на языке оригинала, чаще всего на китайском и на арабском, а я только-только начала учить тот и другой. Аадхья, как правило, могла разобраться в базовых вещах, так что мне удавалось решать задачи, но промежуточный экзамен – «сравните вычисление полинома методом Шарафа аль-Тузи с методом Циня Цзюшао и приведите примеры» – пугал меня не на шутку. Единственное, что я ухватывала на лекциях, – это имена; потом можно было найти нужных авторов в библиотеке, выяснить, что Горнер открыл весь процесс заново, и взять книгу на английском. Разве я не гений?

Всю неделю я ходила на занятия, затаив дыхание. Мы не знаем в точности, когда будут выставлены отметки. Разумеется, первой я получила ту, в которой была уверена, – четверку с плюсом за протоиндоевропейские языки. Занятия теперь проходили в аудитории на втором этаже, еще менее удобной, рядом с алхимическим складом; ребята ходили туда-сюда, и дверь постоянно хлопала. Лизель смотрела на меня во время каждого урока с холодной неприязнью, и злыдни регулярно посещали алхимический склад, поскольку я сидела по соседству, так что можете сами догадаться, как выросла моя популярность. К тому времени из укромных щелей уже повылезало достаточное количество злыдней – наконец они начали нападать не только на меня, но и на других, но я оставалась первым пунктом в меню.

В течение нескольких следующих дней школа неохотно выдала мне остальные отметки – четыре с плюсом за валлийский, «зачет» по мастерству (ритуальный обсидиановый кинжал, явно предназначенный для малоприятных целей, – я выбрала его потому, что с ним можно было быстро разделаться и использовать свободное время, чтобы закончить шкатулку для сутр). Еще я получила зачет по алхимии, где пришлось сварить целый чан склизкой кислоты, способной разъесть плоть и кости за три секунды.

Утром в понедельник я наконец получила оценку по алгебре – четверку, – вздохнула с облегчением и стала дожидаться последней отметки, за индивидуальный курс. Я уже всерьез ждала плохих новостей, поэтому всю неделю старалась выманить отметку – долго не отрывала глаз от парты, а потом на целых полминуты отводила взгляд прямо посреди урока, так что у листка с отметкой был только один шанс появиться. Обычно это помогает добиться результатов пораньше. Но появился он только в конце недели.

Правда, в тот день я трудилась над завершением первого этапа сутры и так углубилась в процесс, что забыла сделать паузу посреди урока. Моя прикрученная к полу парта представляла собой чудище из кованого железа – по крайней мере, раз в неделю я обдирала об нее колени; хорошо было только то, что на ней умещались вещи. Я всегда держала сутры прямо перед собой, в кожаной обложке, которую изготовила Аадхья. Обложка заходила за края листов и имела широкие мягкие ленты, которыми я крепко связывала все страницы, кроме тех, которые переводила. К моему левому запястью крепился кожаный ремешок, так что книга никуда не делась бы, даже если бы мне пришлось вскочить и использовать обе руки для заклинаний. На книгу и рядом я клала словари, а заметки делала в блокнотике, который оперла о край парты, чтобы он не касался страниц сутры.

Дело было не в особой хрупкости книги; сделанная из красивой плотной бумаги, она выглядела так, как будто позолота на ней высохла лишь пару месяцев назад. Очевидно, потому что ее похитили у изначального владельца через пару месяцев после того, как позолота высохла. Я не хотела, чтобы такая судьба постигла и меня, поэтому берегла книгу как зеницу ока. Ничего страшного, что руки к концу каждого урока отваливались. Когда очередная страничка блокнота заканчивалась – что бывало часто, – я просто вырывала ее и клала в папку, которую держала рядом. Каждый вечер я все переписывала в толстую тетрадь.

В тот день я заполнила примерно тридцать маленьких страничек убористым почерком. Вот-вот должен был прозвучать звонок с урока, и я еще писала, когда вся папка вдруг сердито подпрыгнула и слетела на пол; странички блокнота рассыпались. Возмущенно вскрикнув, я попыталась ее подхватить, но опоздала – пришлось торопливо собирать листочки с пола, опасаясь, что на меня вот-вот кто-нибудь набросится. Я поняла, что мне выдали отметку, только когда собрала разлетевшиеся странички и открыла папку, чтобы запихнуть их обратно. Из кармашка торчал маленький зеленый листок с надписью «санскр. продв.». Я вытащила его и гневно уставилась на пятерку с плюсом. Внизу стояло примечание – видимо, чтобы уж окончательно дошло: «Ну и сколько времени ты потратила зря?» Я буквально слышала хихиканье Шоломанчи из вентиляции. Но это была сущая мелочь, и я вздохнула с облегчением: все обошлось.

Кое-кому повезло меньше. За обедом в тот день Кора подошла к нашему столу, кривясь от боли; на руке у нее была красивая желтая резинка для волос с вышитым защитным заклинанием, и сквозь ткань темными пятнами проступала кровь.

– В мастерской поранилась, – хрипло сказала она.

Она крепко прижимала поднос к боку здоровой рукой, и лежало на нем весьма немного. Но Кора не просила о помощи. Вероятно, она не могла себе это позволить. У нее еще не было союза.

Кора, Нкойо и Джовани дружили, они всегда прикрывали друг друга в столовой и по пути на занятия, но именно поэтому из них троих вышел бы плохой союз: все они специализировались по заклинаниям и учили одни и те же языки. И Нкойо наверняка ждали неплохие предложения. Более того, одно она уже получила, поскольку не далее чем утром осторожно намекнула, что за завтраком сядет за другой стол. После выставления промежуточных оценок было заключено много союзов. Но Джовани и Кора, пожалуй, рисковали застрять до самого конца семестра, когда члены анклавов наберут себе команды, а оставшиеся будут выпутываться, как хотят.

Не потому что они учились плохо. Насколько я знала, никто из них не отставал в учебе. Но Нкойо была звездой, а они нет. Именно она всегда заводила друзей и связи; если кому-то приходила на ум эта компания, в первую очередь он вспоминал Нкойо. С самого начала Кора и Джовани полагались на ее социальные навыки, и до сих пор все шло гладко. Однако теперь все думали о Нкойо, а не о них.

Иными словами, шансы Коры и Джовани на выживание равнялись где-то десяти процентам. В норме из школы удается вырваться примерно половине выпускников, но шансы не у всех равные. Члены анклавов выбираются почти все, потеряв разве что одного-двух человек из каждой команды – и это, как правило, посторонние. Иными словами, большая часть погибших – ребята, которым не удалось заручиться поддержкой какого-нибудь анклава. Конечно, даже при таком раскладе вероятность выжить выше, чем за пределами школы, вот почему поток поступающих не иссякает.

Если нам действительно удалось починить очистительный механизм в выпускном зале, возможно, выберется большинство. Но Кора начала второй семестр с раненой рукой, потому что ошиблась и неверно оценила количество усилий, которые следовало приложить в мастерской; это сократило ее шансы. Ни один член анклава, взглянув на руку Коры, не предложит ей вступить в союз.

Она осторожно села, стараясь не тревожить рану, но тут же Коре пришлось на несколько минут закрыть глаза, чтобы перевести дух. Потом она попыталась одной рукой управиться с пакетиком молока.

Нкойо молча взяла пакетик и открыла. Кора выпила молоко, не глядя на подругу. Нкойо честно воспользовалась преимуществом. До сих пор она помогала друзьям, но была не обязана тянуть их до самого конца; слабых приходится отшивать, чтобы выжить, как ракета отбрасывает первую ступень, уносясь в невесомость. Но Кора по-прежнему не смотрела на Нкойо, и Нкойо ничего не говорила, и все сидящие за столом старательно отводили взгляд от окровавленной повязки.

Я сама не знала, что сказать… и сказала:

– Я залатаю тебе руку, если остальные помогут.

И ребята перестали жевать и уставились на меня – искоса или откровенно вытаращившись. Я не успела ничего обдумать, и теперь, под десятком взглядов, оставалось только продолжать:

– Это круг. Никому не придется тратить лишней маны, нужно просто удерживать круг, но должны участвовать все.

На самом деле это упрощенное объяснение. Базовый принцип – нужно собрать компанию людей, которые добровольно забудут о личных нуждах и пожертвуют временем и силами, чтобы потрудиться ради чьей-то пользы, причем лично им это выгоды не принесет. Штука в том, что если ты собираешь круг, а кто-нибудь отказывается или не может принудить себя к бескорыстию, заклинание не работает. Разумеется, это мамина фишка.

Некоторое время все молчали. В школе все вообще по-другому. Никто ничего не делает задаром, и плата должна быть существенной, если только между тобой и другим человеком нет прочной связи – союз, родство, любовь и так далее. Но потому-то я и знала, что заклинание сработает, если все согласятся. В школе бескорыстная помощь значит гораздо больше, чем в обычном мире.

Даже Кора смотрела на меня с недоумением. Мы никогда не дружили; она села за мой стол, потому что моей союзницей была Хлоя Расмуссен из Нью-Йорка, и Орион Лейк собственной персоной маячил на горизонте. Но до сих пор Кора едва терпела мое присутствие, когда Нкойо позволяла мне по утрам плестись вслед за ними на урок иностранного языка. Кора в целом была необщительна и всегда немного ревновала Нкойо. И еще кое-что – она специализировалась на духовной магии, как и вся ее семья; очевидно, Кора полагала, что на мне лежит какое-то неприятное бремя.

Нкойо молчала. Она не отрываясь смотрела на собственный поднос, поджав губы и стиснув кулаки. Она ждала – ждала, когда кто-нибудь заговорит. Я страшно жалела, что с нами нет Ориона… и тут Хлоя сказала:

– Ладно, – и протянула руку Аадхье, которая сидела между нами.

Лицо Аадхьи было воплощенное подозрение; я буквально слышала, как она думает: «Эль, ты что, разыгрываешь из себя мученицу?» Она бросила на меня суровый взгляд, вздохнула, ответила: «Да, конечно» – и подала одну руку Хлое, а другую мне. Я тут же почувствовала, как выстраивается живая линия. Я повернулась и протянула руку Надии, приятельнице Ибрагима. Та покосилась на него, но все-таки не стала возражать; Ибрагим потянулся к сидевшему напротив Якубу.

Я несколько раз участвовала в кругах вместе с мамой. Она редко просила меня о помощи – в основном если речь шла о магическом вреде, например кто-нибудь пострадал от заклинания, наложенного малефицером, или по собственной неосторожности, или от нападения злыдня. Лечить в кругу гораздо проще с помощью другого волшебника, даже если он еще ребенок, – все лучше, чем кучка полных энтузиазма заурядов, которые даже ману толком не держат. Но мама обращалась ко мне редко, потому что большинство магов, которые к ней являлись, в моем присутствии чувствовали себя неловко. Они смотрели на меня, как кролики на волка, голодного волка, который иногда кусает даже руку, которая его кормит, потому что эта рука держит поводок.

Я, в общем, не особенно рвалась им помогать. Они были больны, слабы, прокляты, отравлены, полны отчаяния – но все они меня ненавидели. Я, терзаемая ужасом, не дождалась от них поддержки. Поэтому мама обращалась ко мне только в том случае, если очень нуждалась в помощи – и если уже дала пациенту согласие. Она знала, что в противном случае я могу и отказать. И я помогала ей – очень неохотно, отчасти чтобы порадовать маму, отчасти чтобы доказать самой себе, что я не такая, как все думают.

Но я сама еще никогда не собирала круг. Идея очень проста: мана, которую вкладывают участники, течет по кругу, и ее количество растет, поскольку всех объединяет одна цель. Ты просто позволяешь мане кружить и скапливаться. Но описать это легко, а сделать – не очень.

Честно говоря, я с опозданием поняла, что простым дело не будет, именно потому что все сидевшие за столом были волшебниками. Маминым заклинанием можно лечить повреждения в кругу, состоящем из обыкновенных людей, поскольку маны нужно не больше, чем получается от самого процесса поддержания круга. Достаточно одного мага, чтобы «поймать» ману и влить в заклинание. В компании полувзрослых магов можно собрать большое количество маны довольно быстро – и я тут же почувствовала, что все принялись тянуть на себя. Это было ненамеренно; если бы ребята нарочно стали сосать ману, круг бы сразу распался. Но мы с утра до ночи – и даже по ночам – думали о своей судьбе. У нас были не доделаны контрольные, артефакты и зелья, из головы не шел выпуск, а рядом было много маны, и я просила ребят думать о Кориной руке, а не о спасении собственной шкуры…

Трудно было и мне, и им. Мы сосредоточились на исцеляющем заклинании, в то время как круг расширялся вдоль стола, и все, один за другим, неуверенно подавали руки. В конце концов Джовани и Нкойо сомкнули его, сцепив руки за спиной у Коры, и, как только они это сделали, мана потекла рекой. Одни вздрогнули, другие вскрикнули. Нужно было их предупредить – но я не могла сказать ничего, не относящегося к заклинанию. Тратить мысленную энергию не по делу – плохая идея. Все держались, и поток маны усиливался от нашего стремления к единой цели – не связанной с нами, – а потому в наши мысли не вторгались ни надежда, ни страх. Было не больно, даже наоборот, потому что все добровольно решили остаться в кругу.

Что ж, собрать ману это помогло. Но мне начало казаться, что я вызвалась объездить дикую лошадь, и та изо всех сил старалась меня сбросить, в то время как я отчаянно цеплялась за луку. Мана напоминала волну, которая каталась по кругу и росла; я попыталась наложить заклинание в первый же раз, когда она пролетела мимо, но это произошло так быстро, что я промахнулась – и в следующий раз волна оказалась еще больше и яростней. Такое количество маны, струившееся сквозь нас, невероятно возбуждало воображение. Когда волна накатила во второй раз, мне пришлось мысленно сделать прыжок, чтобы остановить ее и вложить в заклинание.

По крайней мере, слова я вспомнила без труда. Мама не любит сложных и слишком длинных заклинаний. От них нет толку, если просишь от окружающих чистой самоотверженности. «Пусть у Коры заживет рука, пусть исцелится рана, пусть зарастет», – твердила я и чувствовала, что задыхаюсь; я словно брела по пояс в воде, запрокинув голову, чтобы не заливало рот, а вокруг и внутри меня бушевала мана.

Заклинание сорвало повязку с руки Коры – с таким звуком, как будто кто-то вытряхнул свежепостиранную наволочку. Кора пискнула и схватилась за локоть; рука у нее обрела совершенно здоровый вид. Она несколько раз сжала и разжала кулак, а потом разрыдалась и склонилась головой на стол, вся дрожа и пытаясь скрыть от нас слезы. Желтая резинка, висевшая у Коры на локте, затрепетала, как флажок. Пятна крови исчезли.

Правило гласит: если у кого-то истерика, не обращай внимания, просто продолжай разговор, пока человек приходит в себя. Но обстоятельства были слегка необычными, и в любом случае не затевать же разговор нарочно? Якуб склонил голову, тихонько произнося молитву; все остальные не отличались религиозностью, поэтому, пока он отдавал дань духовной стороне дела, мы неловко переглядывались, только чтобы не смотреть на Кору. Нам очень хотелось на нее посмотреть. Джовани, сидевший слева от Коры, сдался первым и скосил глаза.

– Что вы такое сделали? – спросил Орион, и я подскочила от неожиданности; он стоял рядом со свободным стулом, который оставила для него Аадхья, и смотрел на Кору с нескрываемым любопытством – именно так, как хотелось посмотреть нам. – Что это было? Вы…

– Мы собрали круг и вылечили ее, – ответила я небрежно, хоть это и далось мне с некоторым усилием. – Лучше поторопись с едой, Орион, скоро звонок. Тебе уже поставили оценку по алхимии?

Орион поставил поднос и медленно сел рядом, не сводя глаз с Коры. Он неделю не брился, да и раньше выглядел не особенно опрятно. Волосы у него отросли настолько, что можно было, по крайней мере, пригладить их рукой, чтобы привести в порядок – стандарты внешности в школе невысоки. Но даже этим Орион пренебрегал. Футболку он не менял дня четыре, и благоухала она сильней обычного; он даже не удосужился вытереть с лица сажу и блестящий синий порошок асфоделия. Я решительно молчала, потому что это было не мое дело, и вмешиваться я не собиралась – разве что от Ориона начало бы вонять так, что я не пожелала бы сидеть с ним за одним столом, хотя, скорее всего, в этом меня бы кто-нибудь опередил. Или нет. Большинство здешних ребят, скорее, соберут запах в бутылку и продадут. Я подозревала, что последнее время Орион без отдыха охотился на едва вылупившихся злыдней, которые продолжали лезть из канализации.

Я ткнула его локтем в бок, и он наконец оторвался от Коры и уставился на меня.

– Обед. Отметки по алхимии. Ну?

Орион посмотрел на поднос. Вот чудо, еда! То, что можно запихнуть в себя, чтобы выжить! В этих словах – вся суть школьной стряпни. Орион принялся за еду, как только справился с удивлением, и произнес с набитым ртом:

– Нет. Сегодня или в пятницу, наверно.

Он продолжал смотреть на Кору, пока я не ткнула его в бок еще раз, чтоб напомнить о приличиях. Тогда Орион опомнился и уставился в тарелку.

– Неужели ты ни разу не видел круг, живя в Нью-Йорке? – спросила я.

– От них другое ощущение, – ответил Орион и вдруг брякнул: – Вы же обошлись без малии?

– Ты шутишь? Дурак, это мамино исцеляющее заклинание. Ты за него ничего не получаешь.

Мама с этим не согласна; она утверждает, что, предлагая свой труд бесплатно, получаешь всегда больше, чем даешь, просто не знаешь, когда получишь плату, и не думаешь о ней, и не ждешь, и приходит она не в той форме, на которую рассчитываешь, иными словами, толку от нее никакого. С другой стороны, миллионеры пока не выстраиваются в очередь, чтобы проводить меня в личный самолет, так что мне ли судить?

– Хм, – с очевидным сомнением произнес Орион.

– Это малия наоборот, если можно так выразиться, – сказала я.

Иногда к маме за помощью обращается какой-нибудь раскаявшийся малефицер вроде Лю, решивший свернуть с опасного пути. Не жуткий злобный тип, а человек, который прошел немного по этой дороге – как правило, для того чтобы пережить период полового созревания, – а потом передумал и захотел исправиться. Мама не устраивает им очищения души, не думайте; но тех, кто раскаивается искренне, она допускает в круг. Как правило, если они посвятят бескорыстной работе в кругу столько же времени, сколько пробыли малефицерами, они исцеляются, и тогда мама их отпускает, с наказом устроить собственный круг.

– Может, потому-то тебе это и кажется странным, – сказала Ориону Аадхья. – Ты видел ауру?

– М-мх, – отозвался Орион сквозь свисавшие изо рта спагетти. Он всосал их и проглотил. – Она была такая… с острыми краями. В твоем духе, – добавил он, взглянув на меня, а потом покраснел и уставился в тарелку.

Я не сочла это за комплимент.

– И с чего же конкретно ты решил, что я пользуюсь малией?

Орион замялся.

– Ну… столько силы… – проговорил он отчаянным тоном.

– У злыдней бывают такие острые края? – поинтересовалась я.

– Нет! – выпалил Орион и под моим пристальным взглядом добавил: – Ну… иногда…

Я так и кипела, доедая ужин. Очевидно, я казалась Ориону малефицером. Хотя обычных малефицеров он, очевидно, не замечал; Орион понятия не имел, что малефицер – его сосед Джек, пока в один прекрасный день тот не попытался выпустить мне кишки в моей же комнате. Да, множество волшебников пользуются иногда капельками малии, забирая ее у насекомых и растений или извлекая из какого-нибудь предмета, который больше никому не нужен. Неудивительно, что Орион не мог распознать настоящего, закоренелого малефицера. Те, кто пользуются одной только маной, которую собирают для себя сами или получают в подарок, составляют меньшинство. Тем не менее я, очевидно, больше похожа на чудовище, чем профессиональный темный маг. Ура.

И Ориона это привлекало. С ума сойти. Похоже, Аадхья не ошиблась. Я не из тех пресных романтиков, которые требуют, чтобы их любили за прекрасный внутренний мир. Мой внутренний мир довольно-таки паршив, и от самой себя мне порой бывает тошно, и в любом случае я в последнее время избегала комнаты Ориона, поскольку искренне полагала, что видеть его полуобнаженным – не лучшая идея для всех заинтересованных лиц. Пожалуй, мы с ним друг друга стоим. Но я не желаю думать, что меня считают привлекательной благодаря нехорошим подозрениям, а не вопреки им.

Я так сильно злилась, что от меня полностью ускользнул смысл слов Ориона. Неподалеку от верхней площадки – где ждала меня компания младшеклассников, чтобы пойти под моим руководством навстречу судьбе, которая ждала их сегодня, – я остановилась и поняла, что, если Орион еще не получил отметку за семинар, ему вряд ли светит пятерка с плюсом. Он так отчаянно пытался ликвидировать пробелы в учебе, что забывал даже переодеться. Наверняка Орион завалил алхимию.

Если ты заваливаешь алхимию, на тебя не нападают злыдни. Просто тебе придется буквально вплотную взаимодействовать с последним заданием по зельеварению. Даже если ты неуязвимый автомат по убийству чудовищ, это не спасет тебя от чана с кислотой, предназначенной для вытравливания мистических рун на стали.

Я посмотрела на площадку, где стояли восемь младшеклассников, с тревогой глядевших на меня, и сказала:

– Так. Сегодня будет практическое занятие.

Я развернулась и повела их вниз – бегом, так стремительно, что по инерции они чуть было не улетели дальше. Мне пришлось схватить Чжэня за ворот, чтобы он не проскочил мимо этажа с алхимическими лабораториями. Я помогла ему обрести равновесие и бросилась бежать по коридору, а вся компания за мной. Я не знала, где Орион, а потому просто заглядывала в лаборатории и кричала: «Лейк!», пока кто-то не отозвался: «Он в двести девяносто третьей!» Я развернулась и помчалась обратно, и ошалевшие младшеклассники, описав дугу в коридоре, устремились следом, как стайка испуганных гусят. Я миновала площадку, влетела в противоположный коридор, распахнула дверь аудитории 293 и, даже не замедлив шага, сшибла Ориона со стула – в то самое мгновение, когда зазвонил колокол, знаменуя начало урока, и замысловатое оборудование зельевара на лабораторном столе стало погромыхивать и испускать дым.

Крышка огромного медного чана лязгнула об пол; густой фиолетовый дым полился через край, растекаясь по полу. Послышалось шипение. Остальные ребята заорали и забегали, побросав свои эксперименты, и, разумеется, стало только хуже. Мы с Орионом поднялись на ноги, ничего не видя; я вцепилась в него мертвой хваткой, и мы оба чуть не влетели головой в стену, но тут младшеклассники принялись вопить, стоя на пороге: «Эль! Эль!» Чжэнь, Цзинси и Сунита – честное слово, я не желала запоминать их имена, это вышло как-то самой собой – выстроились цепочкой и произнесли заклинание, чтобы осветить нам дорогу.

Кашляя, мы выбрались в коридор. Пока Сударат не дала нам по глотку воды из своей зачарованной фляжки, я не могла выговорить ни слова. Это не помешало мне стукнуть Ориона по затылку – вот же идиот! – и выразительно помахать у него перед носом рукой с растопыренными пальцами. Он нахмурился и отвернулся.

Глава 5

Кватрия

– Мне нужно в лабораторию, – сказал Орион.

Я отрезала:

– Переписать начисто рецепт можно и без оборудования, Лейк. И умным ты себя тоже зря считаешь, между прочим.

Он, разумеется, собирался бродить по коридорам, засовывая свой длинный нос во все лаборатории в поисках какого-нибудь бедного, ничего не подозревающего ползуна или стриги.

– Уму непостижимо, как ты, при таком объеме внимания, протянул здесь три года с четвертью.

Он застонал и опустил голову на стол – это было в моей старой нише в библиотеке. Как только Хлоя дала мне разделитель, я с огромным удовольствием воспользовалась нью-йоркской маной, чтобы убрать ловушку, которую расставил Магнус в прошлом семестре. Я притащила Ориона в библиотеку в отчаянной попытке наконец извлечь из этого придурка дополнительное задание по алхимии, которое непременно прикончило бы его, нескольких случайных зрителей и, вероятно, меня, если бы он не взялся за ум. Я велела Ориону рассказывать мне о своих успехах каждый вечер за ужином, но, поскольку никаких успехов за полторы недели (с тех пор как он в последний раз чуть меня не угробил) не случилось, я вытащила его из постели рано утром в субботу и после завтрака погнала в библиотеку.

Но даже здесь, где Ориона ничто не отвлекало, на каждую минуту чтения у него приходилось десять минут горестной прострации.

– Да что с тобой такое? – спросила я через час, когда мне надоело слушать тяжелые вздохи. – Раньше ты не отставал. У тебя что, депрессия?

В Шоломанче это смерти подобно.

– Я просто устал, – сказал Орион. – Злыдни от меня по-прежнему прячутся, маны не хватает… нет, не надо! – резко добавил он, когда я взялась за разделитель. – Если я убью парочку злыдней, мне не придется брать из общего запаса.

– Если тебе нужна мана, чтобы сделать задание по алхимии, перестань валять дурака, возьми, сколько надо, и принимайся за работу! – велела я.

Он стиснул зубы и неохотно произнес:

– Ладно. Дай мне немножко маны, только не давай разделитель.

Если не пользоваться разделителем, утечки неизбежны. Конечно, они невелики, но зачем впустую тратить то, что добыто утомительным трудом?

– У тебя какие-то проблемы? – подозрительно спросила я.

– Нет! Ты же знаешь, что у меня нет доступа к хранилищу.

– Да, потому что ты тянешь без остановки, если не контролируешь себя, – сказала я. Нежничать с ним я не собиралась. – Давай, попробуй. Сосредоточься на пять секунд.

Задание по алхимии, видимо, стало казаться Ориону необыкновенно притягательным, судя по тому, как он на него уставился.

– Н-нет… не выйдет.

– Что, ты случайно высосешь все до дна, если тебе позволить? – язвительно спросила я, и он тут же покраснел до ушей. – Э… ты говоришь по личному опыту, или…

– Мне, как и всем остальным, за полгода до поступления дали разделитель, чтобы потренироваться, – бесстрастным тоном произнес Орион. – Я осушил весь запас анклава за полчаса. Даже мама не смогла меня остановить.

Я недоверчиво уставилась на него. Он коротко пожал плечами.

– Мама думает – для меня это как вытягивать ману из злыдней. Я не вижу разницы. Задействован тот же канал.

– Как же ты… не лопнешь?

Мне всегда казалось, что неограниченно пить ману – это все равно что наполнять воздушный шарик из пожарного шланга. Лично у меня внушительная вместимость, раз в сто больше среднего, но даже я не нанесла бы ощутимого ущерба активному запасу нью-йоркского анклава.

Орион нетерпеливо пожал плечами, как будто никогда не удосуживался об этом подумать.

– Для чего она тебе нужна? Столько маны… да ее хватит лет на десять, даже если бы каждый день накладывать сильнейшие чары!

– Я не хотел забирать ману! Я все вернул! Как только папа сделал мне односторонний разделитель.

Орион выставил запястье, на котором красовался узкий браслет. В его голосе звучала мука, и до меня дошло: ну разумеется, ему внушили, что он хуже малефицера. Вот уроды. Один из самых распространенных способов победить анклав – подселить внутрь предателя, который вытягивает большое количество маны из общего хранилища и передает своим; иными словами, анклав уничтожают, используя его же собственную силу. Такое уже бывало не раз, и волшебники – по крайней мере, одиночки – частенько об этом рассказывают. Возможно, именно так пал Бангкок.

– И сколько времени понадобилось твоему папе, чтоб это сделать? – спросил я, и Орион уныло понурился.

– Неделя, – буркнул он.

Представляю, как радовались нью-йоркские маги при виде тринадцатилетнего парня, который выпил столько маны, что мог взорвать весь анклав, и как они старались, чтобы он прожил эту неделю беспечально.

Я бы охотно зашвыряла их камнями – а еще, быть может, крепко обняла бы Ориона, но, как вы понимаете, то и другое было невозможно. Поэтому я ободряюще ткнула его в плечо и сказала:

– Ну так давай восстановим твои права.

Я зачерпнула изрядную порцию маны через разделитель. До сих пор я брала ее из хранилища только в экстренных случаях; странное было ощущение – сделать это намеренно и без всякой угрозы для жизни. Когда я извлекала силу из кристаллов, которые дала мне мама, мана казалась другой, немного грубее, как будто я чувствовала труд и боль, которую вложила в нее. А может быть, беря ману из кристаллов, я всегда думала про труд и боль, через которые предстояло пройти, чтобы пополнить запас. Куда проще и приятнее брать ману из общего хранилища – хранилища, которое ты не обязан пополнять в одиночку (и я уже безнадежно к нему привыкла). Ненасытным был не только Орион. Я бы сама охотно пила ману, пока не наполнилась бы до краев.

Но вместо этого я взяла тщательно отмеренную дозу – количество, которое я обычно вкладываю в составление алхимического рецепта, – а потом положила руку на грудь Ориона и втолкнула ману в него. Он ахнул и зажмурился, накрыв мою ладонь своей. Я чувствовала, как вздымается его грудь, как бьется сердце. Сквозь истертую ткань футболки шел жар… утром я заставила Ориона переодеться и вымыться, однако мы с тех пор преодолели четыре лестничных пролета, и от него все равно немножко пахло потом, но не так уж неприятно. Он открыл глаза и взглянул на меня, продолжая прижимать мою руку к груди, и мана текла между нами, и я была почти уверена, что вот-вот что-то произойдет, и я не буду возражать – я почти не сомневалась, что это плохая идея, но в ту минуту она казалась прекрасной… и вдруг Орион вскрикнул и высвободился. Палец у него был в крови. Моя Прелесть незаметно вылезла из переноски, пробежала по моей руке и тяпнула Ориона.

Я недоуменно взглянула на нее. Орион между тем, жалобно ворча, достал из рюкзака пластырь и заклеил след от глубокого укуса. Мышь сидела на краю парты и умывалась; вид у нее был донельзя довольный.

– Мне не нужна нянька, тем более мышь, – прошипела я. – Вы, кажется, начинаете рожать, едва вам исполнится месяц?

Она небрежно дернула носиком.

Орион все утро старался не смотреть на меня, что было нелегко, поскольку мы сидели бок о бок. И я тоже на него не смотрела – вот просто совсем не хотела. Что бы мы ни собирались делать в ту минуту, это никуда не годилось, и, к счастью, та минута прошла. Никогда еще ни с кем я такого не испытывала, и мне совершенно не понравилось. С какой стати в голове у меня возникла идиотская мысль поцеловать Ориона Лейка в библиотеке, вместо того чтобы делать уроки? Больше всего это напоминало симптомы заражения мозговым червем, точь-в-точь по учебнику для среднего класса – загадочные, непривычные мысли, которые возникают в непредсказуемые моменты. Но нет, причиной был не мозговой червь, а Орион, который сидел рядом со мной в тесной футболке, которую носил третий год – чистой сменной одежды у него не осталось – и его рука лежала в пяти сантиметрах от моей.

Следующие три часа я провела, глядя в стихотворение, которое переводила с валлийского, – только оно упорно отказывалось переводиться. Такими темпами я сама скоро начну заваливать предметы. В довершение всего, когда прозвонил колокол на обед, Орион откинулся на спинку стула, вздохнул и сказал: «Ага, понял» – и быстро доделал задание. Зелье еще нужно было приготовить, но в любом случае ему досталось подкрепляющее рефлексы снадобье, которое сделало бы Ориона еще страшней для злыдней. Хоть кому-то повезло. Я в качестве дополнительных заданий по алхимии неизменно получала яды, которые убивали моментально или мучительно, а иногда – моментально и мучительно.

– Здорово, – сказала я, складывая вещи. – Тебе еще нужна помощь, Лейк, или ты справишься с мерными ложечками без надзора?

– Справлюсь, – ответил он, сердито глянув на меня, а потом как будто смутился. Очевидно, Орион вовсе не считал то-что-едва-не-произошло такой уж плохой идеей. Он перестал хмуриться и выпалил:

– Но ты приходи, если хочешь.

Что за бред. «Приходи помочь мне с дополнительным заданием по алхимии» – ничего себе приглашение на свидание! Орион не имел никакого права звать меня с собой в лабораторию, а я не имела абсолютно никакого права соглашаться. К тому же я обещала Аадхье помочь ей с лютней вечером и никак не могла принять предложение Ориона. Вот и все.

– Не говори ерунды, – ледяным тоном ответила я, убирая в сумку последние две книжки.

Орион смутился и отпрянул, а я направилась к лестнице, мысленно поздравляя себя с тем, что растоптала его ожидания; но когда в столовой мы принялись за еду, Аадхья спросила: «Ну, сегодня займемся лютней?» – и Орион, прищурившись, взглянул на меня, словно хотел сказать: «Ага, ты бы согласилась, если бы была свободна». Я отвела взгляд. Не нужно было внушать ему ложных надежд – и себе тоже.

Мы с Аадхьей зашли в пустой класс, чтобы заняться делом, но, едва мы выбрались из толпы, она толкнула меня в бок, подняла брови и спросила:

– Ну?!

– Что?

Аадхья снова меня пихнула.

– У вас что-то было?

– Нет!

– Да ладно. Ну, посмотри мне в глаза и скажи, что там, в библиотеке, вы ни разу не поцеловались, – потребовала Аадхья.

– Ни разу! – ответила я абсолютно искренне и за ужином неохотно скормила Моей Прелести три зрелых красных виноградины; на мою долю досталась вялая дыня и бледные ломтики незрелого ананаса, от которых щипало во рту. Я строго сказала мышке:

– Не думай, что я тебя поощряю.

Та самодовольно приняла угощение и слопала виноградины одну за другой, а затем отправилась с набитым брюшком спать.

В Шоломанче почти не бывает выходных. Не потому что они бессмысленны, нет. Просто школа не может позволить себе выходные. Мы должны постоянно работать, чтобы не выключалось электричество. Поэтому от учебы свободен только выпускной, он же день поступления – второе июля. Первое января служит условной границей семестров (в этот день вывешивают рейтинг выпускников, и происходит зимняя чистка). Таким образом, в первом семестре учебных дней на один больше, и американцы решили, что эту проблему нужно обязательно решить. Поэтому каждую осень, после более или менее успешной сдачи последних промежуточных работ, у нас происходит Спортивный Праздник.

Это примечательная годовая веха – она отмечает начало опасного сезона. К тому времени злыдни, которые после выпуска прятались или растили потомство, просыпаются и пытаются пробраться наверх – ну или к нам являются их очаровательные детеныши. Конкуренция среди тварей становится все жестче. В среднем каждый седьмой младшеклассник гибнет в промежутке между Праздником и Новым годом – я гласно и неоднократно предупредила об этом свою компанию (как я ни старалась, их имена все-таки запечатлелись у меня в голове). Привязаться к малолеткам, особенно в самом начале года, – плохая идея, но после того как они вытащили нас с Орионом из задымленной лаборатории, я отчасти перестала разыгрывать надменную и недоступную выпускницу, а они больше не боялись со мной заговаривать. Как бы я ни огрызалась, их это не отпугивало.

Полагаю, исходным предназначением Праздника было поднять школьный дух. В обычных школах ребята получают возможность побегать на свежем воздухе, позаниматься спортом и поболеть друг за друга. Но здесь у нас нет ни свежего воздуха, ни школьного духа, поэтому все мы собираемся в спортзале и поздравляем друг друга с тем, что дожили до очередного Праздника. Присутствие обязательно; оно обеспечивается тем, что столовую на целый день закрывают. Фуршет, который устраивают в спортзале, – единственный способ добыть еды, причем ее выдают огромные, древнего вида автоматы, которые выкатываются только ради этого случая. Понятия не имею, где они стоят в остальное время. Что-нибудь съедобное можно получить, если сунуть в щель жетон, а жетоны дают за участие в каких-нибудь очаровательных конкурсах типа эстафеты. Атмосфера общего ликования еще усиливается оттого, что, как правило, одного-двух человек съедают по пути в спортзал: среди злыдней есть те, кто помнит даты и знает, что в коридорах и на лестницах будет фуршет для них.

В 1880 году, когда Шоломанча открылась, в спортзале действовали сложные многослойные чары, которые внушали ученикам, что те действительно находятся на природе. Этот шедевр – деревья, небо и все такое – создала отборная команда магов из Киото. Даже в те времена конклав Киото был настолько могуществен, что Манчестер не мог полностью отрезать его от строительства, а потому отделался от японцев, предоставив им постройку зала. Те отомстили, сделав зал настолько шикарным, что все, кому доводилось побывать здесь на экскурсии, ахали от восторга. На стенах до сих пор висят восторженные отзывы, чертежи и старинные фотографии, больше похожие на иллюстрации из художественного альбома с виами Японии.

Но никто вот уже больше сотни лет не видел иллюзий. После того как в выпускном зале поселились Терпение и Стойкость, наши штатные чревороты, и всю техническую поддержку школы начали осуществлять ученики, спортзал пришел в упадок. Растения засохли так давно, что даже земли не осталось, только пустые железные решетки, росписи, изображающие далекие холмы и горы, выцвели – теперь они больше напоминают пейзаж загробного мира. Только одну неделю в году, весной, на пол сыплются призрачные белесые ошметки – все, что осталось от иллюзии с цветущими вишнями. Время от времени появляются голые стволы, иногда возникает и исчезает маленькая пагода. Заходить в нее дураков нет; в любом случае если кто-то и зашел, то уже не вышел.

Но кварцевые лампы в спортзале по-прежнему работают, и места здесь вполне достаточно, чтобы активно двигаться, и потолок очень высокий, так что злыдни не свалятся тебе на голову без предупреждения. Большинству ребят нравится спортзал. Лично я почти с самого начала его избегала. Злыдни наведываются сюда постоянно; он находится на нижнем этаже, а значит, это первая остановка для тех, кому удалось пробиться сквозь охранные заклинания. В спортзал не стоит соваться в одиночку. А если мне удавалось присоединиться к чему-нибудь вполне невинному, например игре в салочки, через пять минут вся компания вдруг решала поиграть во что-то другое, предполагавшее разделение на команды, и я неизменно оказывалась лишней. Я пыталась просто нарезать круги по залу, но это было ничуть не безопаснее, к тому же другие ребята нарочно устраивались со своими играми так, что мне приходилось бежать по узкой полоске вдоль стен или пересекать извилистый кусок сероватого ландшафта, где именно и могли таиться злыдни. Никто не пытался намеренно меня подставить. То есть, конечно, я не пользовалась любовью однокашников, но главное – то, что сожрало бы меня, скорее всего, не успело бы сожрать их.

Поэтому я не хожу в спортзал. Чтобы собрать ману, я делаю упражнения в своей комнате, и у меня всегда прибывает сил, когда я вспоминаю, отчего занимаюсь этим в одиночестве: я пария, и мое присутствие нежелательно. От этой мысли хочется лечь в постель и не вставать – правда, Шоломанча все равно не позволит тебе лежать спокойно, досада какая… и если ты принимаешься за упражнения вопреки скверному настроению – вуаля, вот и мана.

Но на Праздник я хожу. Не стоит упускать возможность наесться, тем более одну из немногих в году. По крайней мере, на Празднике игры и развлечения определены заранее, и ты просто становишься в очередь, так что никто тебя не прогонит. Благодаря упражнениям, которые я проделываю в одиночку в комнате, я обычно получаю немалый запас жетонов. И вся киплю негодованием, потому что, несомненно, я могу принести пользу команде, но тем не менее меня никогда не выбирают.

Даже в этом году, направляясь в спортзал, я была морально готова к тому, что Аадхья и Лю обойдутся без моего общества. Не хочу сказать, что я действительно ждала отступничества – честно говоря, меня бы это страшно удивило, – но все равно я, как всегда, мысленно вырабатывала для себя стратегию. Сначала я слазаю по канату, потому что в начале Праздника его обычно избегают – злыдни могут таиться меж панелей на потолке или среди грязно-серых пятен краски, некогда изображавшей небо. Поэтому очередь у каната небольшая, и билет можно получить быстро; к тому же сверху видно весь зал. В отсутствие союзников, которые прикрывают тебе спину, лучшая стратегия – рискнуть в самом начале Праздника и получить побольше жетонов, а потом до конца дня наедаться и издавать одобрительные возгласы, пока все не начнут расходиться по комнатам.

Таким образом, я приготовилась к тому, что меня бросят. Не готова я была к появлению Магнуса. Нет, я бы живо среагировала, если бы он попытался отравить меня каким-нибудь контактным ядом или подослал механического злыдня перегрызть канат, когда я на него влезу. Но Магнус сделал то, чего я никак не ожидала.

Когда мы стояли с Аадхьей, Лю и Хлоей, ожидая начала эстафеты, возникла толкотня – компания рослых парней-выпускников, распихивая всех, прошла поперек очереди и отрезала нас с Хлоей от остальных. Тут и другие принялись сердито толкаться, пытаясь вернуться на прежние места или надеясь в суматохе продвинуться вперед, и нас в итоге вообще вытолкнули прочь – между нами и Лю с Аадхьей оказалась целая толпа. Мы стояли в очереди уже двадцать минут, и после инцидента она заметно выросла. Если бы Аадхья и Лю бросили очередь и вернулись к нам, мы все даром потеряли бы время. А если бы мы с Хлоей попробовали втиснуться на исходные места, не обошлось бы без скандала.

– Хлоя! – крикнул Магнус из ближайшей очереди – там намечалось перетягивание каната. – Жаклин и Сунь постоят за вас, а вы идите сюда!

Аадхья показала нам оттопыренный большой палец поверх моря голов. Хлоя схватила меня за руку и потащила туда, где стояли Магнус и Жермен. Двое стоявших за ними старшеклассников, не споря, поплелись прочь.

Добрая воля Магнуса так меня изумила, что я безропотно взялась за толстый канат и только потом сообразила, что все это подстроили: Сунь был одним из тех парней, которые создали толкотню в очереди, да и остальные в той компании подпевали нью-йоркскому анклаву. Я вытянула шею и посмотрела на соседнюю очередь; Аадхье и Лю осталось простоять минут пять до начала эстафеты, и это означало, что, когда перетягивание каната закончится, нам с Хлоей придется дожидаться их, изображая мишени. Аадхье и Лю было гораздо логичней держаться с Жаклин и Сунем, а нам – заняться чем-нибудь еще… с Магнусом, который, очевидно, не возражал против моего общества. Ну или, точнее, хотел отделить меня от Аадхьи и Лю и прочно внедрить в нью-йоркскую тусовку.

– Магнус, тебе никто никогда не говорил, что ты просто мокрая тряпка? – спросила я, когда состязание закончилось.

Наша сторона победила; я тянула, вложив в процесс всю ярость. Магнус замер с открытым ртом в самом начале духоподъемной речи, с которой собирался обратиться к своей команде. Так что, видимо, нет, ему никто никогда этого не говорил, пусть даже сходство, с моей точки зрения, было разительным – нечто холодное, бесполезное, липкое.

– Прости, Расмуссен, я не собираюсь весь день общаться с этим придурком, – сказала я и зашагала туда, где соревновались в беге с яйцом. Это соревнование всегда было популярно, хотя трудно вообразить себе нечто более глупое; но даже если ложка окажется мимиком, а из яйца на полпути вылупится какая-нибудь дрянь, особого вреда она не принесет.

Хлоя нагнала меня несколько мгновений спустя; выражение лица у нее было затравленное, и я тут же взбесилась, потому что такое же лицо делалось у мамы, когда она пыталась водворить мир между мной и каким-нибудь недовольным обитателем коммуны. По крайней мере, Хлоя не внушала мне, что я должна посмотреть на вещи с точки зрения Магнуса, обменяться с ним мнениями, ну и так далее.

Хлоя по-прежнему пыталась подобрать слова – не понимаю, отчего американцы не могут в сложных ситуациях просто поговорить о погоде, как нормальные люди, – когда Мистофелис вдруг высунулся из переноски у нее на груди и издал тревожный писк. Тут я заметила, что восемь ребят из шанхайского анклава как бы ненароком вышли из очередей, в которых стояли, и окружили нас. И один из них бормотал заклинание – несомненно, очень неприятное.

Хлоя бросила испуганный взгляд на Аадхью и Лю – увлеченные эстафетой, они даже не смотрели в нашу сторону – а потом огляделась в поисках ньюйоркцев. Но Ориона нигде не было видно (подозреваю, он охотился на злыдней на лестнице и в коридоре), а Магнус Великолепный, разумеется, жаловался в дальнем углу своей свите на то, что я отвергла его великодушный жест.

– Вонючая мокрая тряпка, – произнесла я, стараясь вызвать в себе спасительный гнев.

Дело было не в численном превосходстве – я могла справиться и с тысячью; к сожалению, справиться означало жестоко убить. И я понятия не имела, что еще можно сделать с шанхайцами. Допустим, я знала первоклассное заклинание, позволяющее овладеть сознанием группы людей, но, к сожалению, ограничиться определенным числом оно не позволяло: накладывать его было нужно в изолированном пространстве, обведенном, например, стенами, и оно действовало на всех, кто находился внутри периметра. В данном случае оно охватило бы спортзал целиком. Кроме того, я не поручилась бы за последствия.

Я могла просто подождать, когда противник произнесет заклинание, а потом перехватить его и метнуть обратно. Затрудняюсь объяснить вам, как это работает – к тому же в большинстве случаев переброс бесполезен; учебник для младшего класса предупреждает, что гораздо лучше произнести заклинание защиты или успеть атаковать первым. Но я прекрасно умею отражать брошенные в меня заклинания, если они достаточно разрушительны – и, скорее всего, в данном случае сложностей не возникло бы.

И тогда я буду иметь удовольствие полюбоваться вблизи, как с противника сойдет кожа, или изо рта вылезут внутренности, или мозги вытекут через уши, ну или что там он задумал, и все это будет чистейшая самооборона. Никто меня не осудит. Во всяком случае, в лицо.

Я тщетно пыталась пробудить в себе ярость. Как правило, мне без особых проблем удается дойти до мыслей о крайней жестокости и даже убийстве, когда я в гневе, – а разозлиться на члена анклава я способна за долю секунды. Но злиться на шанхайцев, во всяком случае праведным гневом, я не могла, поскольку отлично понимала, что они совершают большую глупость. Смертный бой с волшебником, который может убить сто человек движением пальца, не назовешь разумным поступком. Будь я настолько опасна, чтобы меня следовало прикончить, умные, ценящие свою жизнь члены анклава не полезли бы на рожон. Они вели бы себя тише воды ниже травы, выбрались бы из школы живыми и невредимыми – как всегда, – а затем, вернувшись домой, рассказали обо мне родителям. Мы все тут еще сопляки; у шанхайцев было полное право предоставить старшим разбираться со мной.

Но вместо этого они поставили на кон свою драгоценную жизнь – несомненно, они предвидели, что я убью как минимум одного из них, и тем не менее, насколько я могла судить, даже не заслонились прихлебателями. Стоявший впереди парень, готовый произнести заклинание, точно был членом анклава; мы с ним пересекались на занятиях по иностранному языку, я помнила это лицо – круглое, с жидкими усиками, которые он мужественно пытался отрастить два года. Языки мы изучали разные, и я понятия не имела, как его зовут. Но, возможно, с ним была знакома Лю – ее родители подрабатывали в шанхайском анклаве. Они, наверное, общались с семьей этого парня…

И девчонку, которая его прикрывала, я тоже знала – Ван Юянь знали все, кто специализировался по заклинаниям, потому что она учила двенадцать языков. Никому это в норме не нужно. Или ее переполняли амбиции, или она просто обожала иностранные языки, ну или была изощренной мазохисткой, даже не знаю. Мы с Юянь ни разу не разговаривали. Но в среднем классе мы вместе занимались санскритом, и однажды у меня оказался словарь, который был ей нужен – когда пытаешься понять значение сложного слова, порой приходится отслеживать его по трем-четырем словарям, пока наконец не наткнешься на язык, которым владеешь хорошо. И Юянь очень вежливо попросила меня отыскать для нее нужное слово и пообещала помощь взамен.

По-вашему, возможно, это пустяки, но вот вам для сравнения: в младшем классе один тип из сиднейского анклава сунул нос в очень хороший англо-французский словарь, который я взяла в библиотеке, и сказал: «Ну-ка дай сюда». Я послала его подальше, и после урока двое сиднейцев подставили мне подножку в дверях, а третий схватил мой рюкзак и понесся по коридору, вытряхивая содержимое и крича: «Подарки, подарки!» – и все смеялись и расхватывали мои вещи. Я поднялась, с окровавленной губой и синяком на лбу. Сиднеец со своими приятелями стоял прямо передо мной, и все они ухмылялись, но тут я посмотрела ему в лицо. Алая пелена гнева заволокла мои глаза, и я представила все, что могла бы сделать с обидчиком, и он перестал ухмыляться и сбежал. С тех пор он решительно меня игнорировал. Быть потенциальной темной колдуньей – значит иметь свои преимущества.

Но сам по себе он бы от меня не отстал. Так, по большей части ведут себя члены анклавов. Например, Магнус, из-за которого мы с Хлоей оказались без защиты – более того, из-за которого шанхайцы решили меня убить! Они хорошо представляли, какую мощь обретет нью-йоркский анклав, если я в него войду.

Страницы: «« « 12345678 » »»