Последний выпуск Новик Наоми

Глава 14

Терпение

К счастью, мы не могли позволить себе пропустить ужин – это дало мне повод положить конец сентиментальным излияниям. Я хлопнула Ориона по плечу и велела ему починить одежду. Дождь из змееподобных тварей прекратился, а те, что свалились с потолка, были по большей части мертвы – амфисбены не очень выносливы, и потолок в зале высокий – но тем не менее нам пришлось осторожно пробираться мимо тех, что еще извивались.

Ориону, очевидно, не хотелось убирать чувства в дальний угол – по пути наверх он попытался взять меня за руку, так что пришлось огрызнуться и сунуть руки в карманы. На лестнице мы нагнали Аадхью и Лю, и они позволили мне идти в середине, в качестве дополнительной защиты, хотя обе многозначительно играли бровями и бросали на меня пошлые взгляды. Лю явно радовалась, что от нее самой отстали. Не нужно было обладать даром телепатии: мою одежду и тело испещряли поблескивающие отпечатки ладоней. Орион предложил понести лютню; он вприпрыжку шагал за нами и тихонько напевал, как будто витал высоко над мелкими человеческими заботами вроде выживания. Лю обеими руками зажимала себе рот, чтобы не хихикать, а Аадхья подмигивала. Они, конечно, развлекались за мой счет, но я не жаловалась – я бы и сама на их месте развлекалась. Тем не менее признавать что бы то ни было я отказывалась.

Ориону все-таки удалось взять меня за руку под столом во время ужина; он погладил костяшки моих пальцев, а поскольку я уже покончила с едой, то не стала отдергивать руку, выбивать из-под него стул и так далее. Хотя следовало бы, потому что после ужина Орион потащился за мной по лестнице, а в коридоре с надеждой спросил:

– Зайдешь ко мне?

– Вечером накануне выпуска? – грозно спросил я. – Иди спать, Лейк. Ты свое получил. Если хочешь еще, придется выжить.

И он вздохнул, но ушел, а я отправилась к Аадхье вместе с Лю. Лютня лежала там и ждала, но мы не стали с ней возиться, а просто уселись рядышком на кровать. Обе еще немного меня подразнили, но, в общем, я и не возражала, а затем, разумеется, мы занялись серьезным делом – я все им в подробностях рассказала. Признаюсь, когда я закончила, то втайне уже думала, что, может быть, перед сном стоит ненадолго заглянуть к Ориону.

Аадхья вздохнула и произнесла:

– Я почти жалею, что отказала тому старшекласснику.

Мы с Лю тут же на нее насели. Оказалось, что мастер-старшеклассник по имени Милош помог ей сделать зачарованные золотые колки для лютни, а потом предложил поразвлечься напоследок, но Аадхья, будучи благоразумной девушкой – за это я ее и любила, – отказала наотрез.

– Ну а ты? – спросила она, толкая Лю локтем. – Цзы-Сюань шел по лестнице впереди нас. Он, наверно, сейчас у себя…

Но Лю в кои-то веки не покраснела. Она сделала глубокий вдох и сказала:

– Вчера вечером я целовалась с Юянь.

Мы, разумеется, хором потребовали подробностей, и Лю захихикала и наконец покраснела, а потом признала, что вечерами в ее комнате происходило нечто гораздо более интересное, чем музыкальные репетиции.

– Извини, конечно, но зачем ты столько времени терпела наши шуточки насчет Цзы-Сюаня? – поинтересовалась Аадхья. – Или ты пыталась определиться?

Она, в общем, не ждала ответа, но Лю мучительно сглотнула и сказала дрогнувшим голосом:

– Это… было бы гораздо разумнее.

Мы обе сразу все поняли и замолчали. Лю в самом деле пыталась определиться, но не потому что хотела сделать какую-нибудь глупость. Она не стала бы пробираться в комнату Цзы-Сюаня в последнюю ночь, не стала бы срывать с него рубашку посреди спортзала, под романтичное шипение амфисбен. Она постоянно слышала предательский шепоток в голове – то, о чем мы все думаем не переставая. Это очень благоразумно – подцепить милого одаренного мальчика из шанхайского анклава, особенно когда он сам дает понять, что не прочь.

Столь же благоразумно было принести в школу десяток мышей, маленьких беспомощных созданий, которых можно носить в руке – и убивать их, одну за другой, высасывая ману, ровно столько, сколько надо, чтобы остаться в живых.

С ресниц Лю сорвалось несколько слезинок. Она прижала ладони к глазам, чтобы остановить слезы, и хрипло произнесла:

– Я старалась… хотеть того, что нужно. Того, чего я должна хотеть. Но я не могу. Даже если это хорошо и правильно… – она сдавленно всхлипнула. – Цзы-Сюань очень хороший. Он добрый, красивый, он мне нравится… и ничего страшного, что я поступила не так, как от меня хотели. Я не могу поделиться маной с Чжэнем и Минем, зато я могу сделать правильный выбор, и мама будет очень рада. Она скажет, что я ее умненькая девочка. Как тогда, когда я пообещала, что буду убивать мышей – ради себя, Чжэня и Миня.

Раньше до меня не доходило, но тут я поняла: вот почему очищение так на нее подействовало. Потому что Лю согласилась не столько ради себя, сколько ради двоюродных братьев. Первые три года она почти не пользовалась малией. Она брала лишь необходимый минимум.

– И Цзы-Сюаню это тоже нравится, – продолжала Лю. – Умная девушка с правильными запросами. Он и сам очень правильный. Он хочет познакомиться с моими родителями и помочь им строить анклав. Он просто в восторге. Господин Ли – его двоюродный дедушка. Цзы-Сюань полагает, что он не откажет нам в помощи. Я хочу помочь своей семье, хочу позаботиться о родных, но… не могу. Не могу больше быть благоразумной правильной девушкой. Я – это я.

Аадхья потянулась к ней, и я тоже; мы обняли Лю, а она своими влажными руками крепко обхватила нас.

– Завтра мы вернемся домой, – сказала она.

Мы обе вздрогнули. До сих пор мы не нарушали этого правила. Никто в школе не говорит вслух: «Я переживу выпуск». Но Лю, продолжая цепляться за нас, решительно повторила:

– Завтра мы вернемся домой. Я вернусь домой. И мама обрадуется – долгое время она ни о чем не будет думать, кроме того, что я вернулась. Но потом она снова захочет, чтобы я желала правильных вещей. Вещей, которые считает правильными наша семья… – Лю замолчала и сделала глубокий вдох. – А я не могу. Я хочу сама выбирать желания и помогать родным по-своему. Это тоже правильно.

Я взяла Аадхью за руку, и мы вместе образовали круг – не настоящий, конечно, но все равно круг. Мы сидели втроем, держась друг за друга. Лю снова стиснула наши руки и улыбнулась; глаза у нее блестели, но слезы из них больше не текли. Мы улыбнулись ей в ответ.

Впрочем, мы не могли сидеть так и улыбаться, как дуры, всю ночь, поэтому в конце концов… я вернулась к себе, никуда не заходя по пути. Я одолела искушение – и обнаружила Мою Прелесть, которая сидела у меня на постели и выразительно дулась. В моей тонкой подушке была прогрызена внушительная дыра и содержимое выброшено. Я гневно взглянула на мышь и спросила:

– Ну и на что ты обижаешься?

Она, прищурившись, посмотрела на меня своими бисерными глазками, повернулась спиной и зарылась в уютное гнездышко из перьев.

Мы не разговаривали наутро, хотя Моя Прелесть с ледяной любезностью позволила мне посадить себя в карманчик и отнести в столовую. Она испускала непрерывный поток нецензурных (насколько я могла судить) выражений с той минуты, когда Орион подошел ко мне, но он нимало не смутился. Сияя от восторга, он снова попытался взять меня за руку. Я смирилась и позволила ему это – на один лестничный пролет, пока мы не влились в толпу ребят, которые спешили в столовую.

Никаких особых лакомств на завтрак мы не получили, однако нам достались как следует поджаренные тосты, сардинки, маринованные овощи – в количестве, достаточном для всех. Школа напоследок неплохо нас накормила. Младшеклассники еще поглощали свои порции, когда Лизель влезла на стол, вооружившись телепатофоном; она убедила какого-то мастера сделать для нее этот прибор, и, хотя я понятия не имела, какая от него польза, школа, очевидно, одобрила ее идею.

– Давайте вспомним порядок отбытия, – объявила Лизель, и эти слова прозвучали у меня в голове по-английски, с редкими вкраплениями немецких слов и слабым эхом маратхи, сдобренным нотками санскрита и хинди.

Лизель принялась перечислять номера и имена, как будто они и без того не запечатлелись у всех в мозгу огненными буквами.

Я почти не слушала – да и не особенно в этом нуждалась; я знала свое место. После того как все выйдут за ворота, я вытащу Ориона и разрушу основания школы. Она накренится над пустотой, как готовая упасть секвойя. Тогда – надеюсь – мне хватит времени для прыжка, прежде чем меня накроет волной злыдней. Теоретически я должна успеть – если Ориона перед тем не одолеют (очень неприятная мысль) и если Лизель не напутала с цифрами или, что менее вероятно, не совершила ошибку.

Поэтому я не заметила, что Мирт Кристофер тоже влезла на стол. Она произнесла собственное, гораздо более простое, усилительное заклинание и воскликнула «Прошу прощения!» так громко, что заглушила звучание телепатофона у меня в голове.

– Послушайте, послушайте, пожалуйста!

Я почти не знала Мирт: она считалась важной особой, поскольку ее родители занимали высокое положение в одном из американских анклавов – но это были калифорнийцы, которым не нравилось, что всем заправляет Нью-Йорк. Мой неблагоприобретенный круг анклавных знакомств почти не пересекался с компанией Мирт, и на встречи оргкомитета она тоже не заглядывала.

Мирт, улыбаясь, подождала, когда Лизель повернется к ней, и сказала:

– Извините, что перебиваю.

Ее тон намекал, что она не одну неделю изучала это искусство.

– Мы ведь просто фантазируем, правда?

– Что? – спросила Лизель таким убийственным тоном, что у меня закололо в основании черепа.

Воцарилась мертвая тишина; даже младшеклассники, сидевшие над остатками завтрака, перестали жевать. Еда комом застыла у меня в желудке.

Мирт одарила окружающих вымученной улыбкой, давая понять, как ей больно вести этот неприятный, но необходимый разговор.

– Я понимаю, что год был очень странным, и мы сильно испугались, но… давайте вернемся с небес на землю. Это безумный план. Выпускной зал сейчас пуст. Пуст. А вы хотите, чтобы мы встали в очередь позади всех – бред какой! – и отдали свою ману владычице Галадриэль, чтобы она могла призвать миллиард злыдней и натравить их на нас?

Она издала булькающий смех, удивляясь нашей глупости.

– Нет. Невозможно. Я все понимаю – мы должны были чем-то всерьез заняться, иначе школа бы нам навредила, но до выпуска полчаса, и я думаю, что уже хватит. Пожалуйста, поймите меня правильно – я очень хочу, чтобы всем было хорошо. Давайте поделимся с младшими, отдадим все лишнее, – о-о, какая щедрость, – но нельзя же так!

Мирт обходилась без телепатофона, но он был ей и не нужен. Если кто-то ее не сразу понял, им уже все перевели. В конце концов, большинство и так об этом думало. Разумеется, не все приняли мою идею всерьез; хотя бы раз каждый думал про себя: «Мы просто тянем время до выпуска, правда?» Признаться, я ждала этих слов от Лизель – она-то была неглупа. Возможно, ее увлекли собственные чертежи и графики.

И я даже никого не могла винить, хотя сразу подумала: «Я не справлюсь одна». Без помощи выпускников, активно передающих мне ману, я не смогу поддерживать призывающее заклинание, а в финале – разрушить школу. Вот почему выпускникам придется ждать, пока прочие не уйдут. Так что, если они – они все – откажутся помогать, спустятся в зал и покинут школу, мне просто нечего будет делать. Мы с Орионом выйдем из пустого зала. Через полчаса я обниму маму, а он в это самое время завтра будет сидеть в самолете, летящем в Уэльс, и мы проживем целую жизнь, полную благих дел, и мне даже не придется страдать от угрызений совести.

Я не могла подавить эту алчную, эгоистичную, отчаянную мысль, и она вытеснила все гневные слова, которые мне хотелось крикнуть Мирт. Сидевший рядом со мной Орион напрягся, но я не смотрела на него. Я не желала видеть ни гнев, ни надежду, ни отражение собственных чувств на лице Ориона. Молчание длилось целую вечность – время растянулось, как будто Хлоя вновь обрызгала меня ускоряющим зельем – только несколько ребят помладше начали плакать, закрывшись руками или уткнувшись лицом в стол. Одни выпускники оборачивались ко мне, Ориону, Аадхье и Лю, другие смотрели на Лизель, неподвижно стоявшую на столе. Они смотрели на всех нас, проклятых идиотов, которые приняли этот безумный, нелепый план всерьез, абсолютно всерьез. Ребята, занявшие второй ярус столовой, столпились у перил. Они ждали, что кто-то что-то скажет, и я должна была это сделать, хотя бы попытаться, но слова у меня закончились, и я в любом случае знала, что толку не будет. Мирт просто улыбнется в ответ, и что я тогда буду делать? Пригрожу убить ее, если она не пожелает рискнуть жизнью, чтобы помочь мне спасти остальных? Я убью всех, кто откажется? Тогда у меня точно не хватит маны.

И тут Кора с грохотом отодвинула стул, встала и спокойно произнесла:

– Я в деле.

В тишине это прозвучало, как выстрел. Некоторое время все молчали, а потом вдруг парень из Санта-Барбары, сидевший за одним столом с Мирт, поднялся и сказал:

– И я. Заткнись, Мирт. Я в деле. Давайте, ребята.

Его соседи словно ожидали поощрения: они сразу стали отодвигать стулья и вставать. Мирт, красная как свекла, стояла посреди непрерывно растущей толпы. Ребята по всей столовой кричали, что они в деле, они с нами, – и я чуть не расплакалась.

Буйство еще продолжалось, но тут Лизель надела телепатофон и с напряжением закричала:

– Тихо!

Все вздрогнули и замолчали.

– Не перебивайте больше! Времени в обрез. Разбейтесь по союзам и немедленно ступайте на этаж выпускников.

Вмешательство Мирт отняло не так уж много времени, но Лизель, очевидно, решила взять быка за рога, пока кто-нибудь еще не вздумал высказаться. И школа явно с ней согласилась. Скрежет механизмов, который опускал спальни вниз и перемещал этаж выпускников в зал, послышался, едва мы вышли из столовой; ребята еще бежали вниз по лестнице, когда раздался звон колокола, предупреждающий о начале очищения. По крайней мере, на полчаса раньше обычного. Последние несколько человек в панике сбежали с лестничной площадки под аккомпанемент шипения и треска смертоносного пламени – перед ними летели огромные тени, а позади наступала ослепительная сине-белая стена огня.

Я вбежала в свою комнату, когда пол под ногами уже вибрировал. Сударат и трое среднеклассников из Бангкока уже ждали меня внутри, взобравшись на постель и уцепившись друг за друга (мы разделили младших ребят среди выпускников). Я захлопнула дверь как раз вовремя – снаружи послышались звон и лязг. Куски металла срывались со стен и летали по коридору, пока наш этаж со скрежетом двигался вниз.

Мы встретились с какой-то преградой примерно на полпути, так что весь ярус застрял и начал неистово дрожать. Мелкие визжали, пока механизм наконец не справился с препятствием и не опустил нас одним резким рывком на несколько метров. Мой стол улетел в пустоту; к счастью, чехол с сутрами висел у меня на спине, а Моя Прелесть, тоже надежно пристегнутая, сидела в переноске.

Вновь послышался рев – заработали мощные вентиляторы – и поток воздуха, подобный урагану, принялся раздвигать внешние стены комнаты. Они, как бумажки, летели вверх, чтобы, собравшись, превратиться в новую спальню для новичка – которую, как я надеялась, никто бы уже не занял. От мощного удара пол начал разваливаться на куски, а мы еще даже не достигли низа!

– Прочь с кровати! – крикнула я.

Сударат и остальные не стали ждать объяснений – они спрыгнули и правильно сделали, потому что в следующее мгновение кровать тоже улетела. Этаж остановился – с таким стуком, что у нас лязгнули зубы – я тут же распахнула дверь, и все мы выкатились в коридор.

Ребята выбегали из комнат и мчались к площадке, а помещения продолжали разваливаться вокруг нас. Душевые уже превратились в зияющие дыры, стены в коридоре тоже исчезали на глазах.

– Держитесь вместе! – велела я Сударат и остальным бангкокцам, и тут их всех подхватило течением, и меня тоже. Коридор сам собой понес нас к площадке, словно взбесившийся эскалатор, чтобы вывалить в еще дымящийся, свежеочищенный выпускной зал. Нас были тысячи – и все же в этом огромном помещении мы казались крошечными.

Честно говоря, по меркам Шоломанчи выпуск начался довольно спокойно: в прошлые годы нам пришлось бы пробиваться сквозь первую волну злыдней, чтобы добраться до своих союзников. Я знала, я это буквально видела своими глазами, но не верила собственной памяти, пока не оказалась в пустом зале, где не было ни единого злыдня.

Ворота еще не открылись – мы явились раньше срока. И хорошо, потому что несколько сотен человек, с вероятностью, инстинктивно бросились бы к выходу, невзирая на все обещания и планы. Мы в замешательстве бродили по залу; одних тошнило – в этом мы имели большую практику – другие всхлипывали, третьи искали друзей. И тогда Лизель закричала в телепатофон:

– Назад! Все назад! Освободите место перед воротами!

От толпы отделилась компания мастеров – они тащили несколько больших квадратных приспособлений, которые я раньше не видела; из них вылетали тонкие разноцветные ленты, которые падали наземь, прилипали и начинали светиться, как взлетная полоса. Перекрещиваясь, они делили пол на маленькие сектора разных цветов, помеченные номерами, которые Лизель присвоила разным командам. Все тут же разбежались по местам.

Алхимики рисовали полосы пошире там, где должна была выстроиться очередь, насыщая их защитными заклинаниями и возводя блестящие магические стены. Цзы-Сюань со своей командой проверял провода, спущенные с потолка, испытывал микрофон и убеждался, что из массивного первого динамика, висящего перед воротами, исправно идет звук. Еще одна группа возилась с огромной баррикадой вокруг второй шахты – той, что вела вниз, – и Орион стоял там, беззаботно вращая в руке магический меч.

Он поднял голову, увидел, что я за ним наблюдаю, и так радостно улыбнулся, что мне тут же захотелось подбежать и дать ему в нос, ну или поцеловать его напоследок, но, прежде чем я успела определиться, Моя Прелесть выглянула из защитного кармашка и настойчиво пискнула. Я обернулась и увидела, что Аадхья и Лю энергично машут мне с платформы у ворот. Там установили большую колонку. Лю что-то говорила своему фамильяру Сяо Циню, сидевшему в кармашке у нее на груди. Вероятно, «вели Моей Прелести подозвать сюда свою дуру-хозяйку».

Я подбежала к ним, огибая ребят, которые носились по залу во всех направлениях, и, как только я достигла платформы, тело включилось само собой, и мы принялись за дело, точно так же, как делали это неделю за неделей. Аадхья быстро настроила лютню, мы с Лю вместе пропели несколько гамм. Хлоя присоединилась к нам с тремя заранее приготовленными флаконами в маленькой шкатулке, выстланной бархатом; я распевалась, а она составляла в маленькой серебряной чашке зелье, помешивая его тонкой алмазной палочкой, которая светилась от маны. Хлоя подала мне блестящую розовую жидкость. Я дважды прополоскала ею горло и проглотила, и тут же трахея перестала судорожно сжиматься, а легкие наполнились воздухом, словно его накачали мехами. Я взяла еще несколько нот – они эхом разлетелись по залу, зловеще звеня, и все шарахнулись от платформы. Вот и хорошо – на тот случай, если кто-то думал в последнюю минуту ринуться к воротам.

– Готова? – спросила я у Лю.

Та кивнула, и мы вместе шагнули к динамику. Аадхья и Хлоя торопливо заняли свои места в очереди; остальные уже были там. Я сделала глубокий вдох и запела, как только Лю сыграла вступительные аккорды.

И тут же я страшно обрадовалась тому, что мы потратили столько времени на репетиции: до сих пор я не сознавала, что мы не будем слышать сами себя. Динамики забирали звук, полностью его поглощали и несли по многокилометровому кабелю, растянутому по всей школе.

Конечно, именно этого мы и хотели – если бы песня явственно исходила от меня, злыдни никуда не пошли бы, они сразу бросились бы ко мне. Нам было нужно, чтобы звук доносился из динамика, стоявшего прямо у входа, и заставлял злыдней следовать за ним по цепочке, чтобы они заполонили школу и, сделав круг, вернулись к воротам, которые охранял Орион. К счастью, слова намертво запечатлелись у меня в мозгу, в горле, в легких, потому что иначе я бы сбилась и спутала заклинание, как только первые ноты, пропетые мной, наконец раздались из динамика, установленного перед воротами.

Младшие заорали, когда личинки злыдней посыпались с потолка и полезли из трещин и из-под куч мусора, следуя волнующему призыву. Но настоящие крики ужаса раздались, когда сдвинулась одна из панелей в полу и из отверстия выглянул дряхлого вида пожиратель, расправляя длинные тонкие руки. Этой твари, наверно, было лет двести, не меньше; скрипучее дерево и древние, испачканные кровью железные шестеренки держались вместе благодаря комкам плоти. Вероятно, чудовище таилось здесь, пожирая учеников и злыдней, с тех пор как открылась школа.

Пожиратель вылез неподалеку от головы очереди, прямо посреди толпы младшеклассников. Но паника и беготня не успели толком начаться, потому что пожиратель ни на кого не обратил внимания – он устремил дюжину глаз на цепочку динамиков, свисавших с потолка, и бодро пополз вдоль нее. Вероятно, он бы спустился в шахту и углубился в недра школы, но шанса ему не дали – Орион набросился на него и нанес удар, прежде чем пожиратель успел пересечь половину зала.

Вновь послышались вопли, но это просто кричали те, кого забрызгало; и тут же их заглушили другие голоса, гораздо более многочисленные – ребята кричали, указывали пальцами и ахали. Ворота у меня за спиной приоткрылись. Заклинание забрезжило, как свет на дне бассейна, послышался легкий электрический треск, по полу протянулись тонкие щупальца дыма, словно нас посетил зловещий мистик. Я перестала злиться на Мирт – мне и самой больше всего хотелось повернуться и выбежать за ворота. Я зажала уши руками и продолжала беззвучно петь, сосредоточившись на знакомых движениях связок.

Прежде чем ворота успели полностью открыться, Лизель крикнула: «Первая группа!» Трое ребят – младшеклассники из Парижа – взбежали по ступенькам, держась за руки, и исчезли из виду. Все тихонько вздохнули и подались вперед – и тут же вновь отпрянули, когда из-за ворот в зал впрыгнул церберон, бешено мотая головами (интересно, что он забыл в Париже). Боковые головы попытались кого-нибудь укусить, однако зубы лязгнули по защитной магической стене, возведенной алхимиками. Средняя голова и туловище, казалось, не обращали внимания ни на что, кроме кабеля с динамиками. Тварь бежала так быстро, что Орион не успел ее достать – она прыгнула в шахту и исчезла.

Но это было неважно, потому что явились новые злыдни, целая толпа – с них капало, и на полу оставались вонючие следы. Нельзя установить портал там, где его могут увидеть зауряды; если они тебя заметят, в школу ты не попадешь. Шоломанча не станет тратить безумное количество маны, чтобы открыть дверь в присутствии зауряда, не верящего своим глазам. А значит, порталы приходится устраивать в неприятных укромных местах, где, как вы понимаете, толкутся голодные злыдни. Они не рискнут напасть на группу опытных взрослых волшебников, но им очень хочется просочиться в школу.

Все это, конечно, было частью плана, но до сих пор я, честно говоря, сомневалась, что он сработает. Однако он работал. Целая сотня злыдней уже пролезла внутрь, когда Лизель крикнула: «Вторая группа!» – и одинокий младшеклассник из какого-то австралийского захолустья, побежал к воротам. Парню пришлось миновать ворота прыжком, чтобы перемахнуть через поток живых костей, которые гремели себе по полу, даже не удосуживаясь собраться в скелеты.

Как только он ушел, в зал проникла огромная собака динго – очевидно, она охраняла портал, поскольку на ней был магический ошейник. Зачарованные животные – довольно опасная тактика защиты от злыдней. Большая часть шерсти со зверюги слезла, так что были видны клубившиеся внутри пары; вряд ли родителям младшеклассника удалось бы держать ее под контролем дольше трех лет. Но в помощи они явно нуждались: целая орда пятнистых красных грельпауков хлынула следом за собакой; лязгая когтями по мраморному полу, они заспешили вдоль цепочки динамиков. По пути они нагнали одну из парижских хищных кошек и сожрали ее, не останавливаясь. Остался пустой меховой мешок с костями, который тут же раздавила в лепешку радрига, ввалившаяся в зал, после того как за ворота выскочили двое ребят из Панамы.

Лучшие математики школы рассчитали порядок отбытия, чтобы максимально увеличить приток злыдней в школу. Когда я в первый и последний раз попросила объяснений, на меня вывалили груду непонятных графиков и схем, но основную мысль я уловила: все возвращались врассыпную, в самые разные точки мира – главное, чтоб две следующих друг за другом точки были максимально удалены друг от друга. Не знаю, как мастерам удавалось удерживать порталы открытыми, но они своего добились: характерные австралийские злыдни продолжали поступать полторы минуты.

Все шло по плану. Мне казалось, что я могу петь, не замолкая, целую неделю. Я больше не слышала музыку даже с отсрочкой – все заглушал ревущий поток прибывающих злыдней, но мана втекала в меня и вытекала, вливаясь в заклинания. Моя песнь должна была служить призывом, соблазнительным приглашением – придите, о, пожалуйста, придите, вас ожидает пир – но я не желала просто держать открытой гостеприимно распахнутую дверь. Я хотела собрать всех злыдней на свете – и не то чтобы я сознательно начала петь что-то другое, но, когда процесс пошел как следует, заклинание, которого я не слышала, как будто зазвучало жестче, превратившись в моих устах в неумолимый приказ: «Идите сюда, идите вы все». То ли я изменила слова, то ли вообще стала петь без слов, но злыдни откликнулись – появлялось все больше и больше тварей, сплошной поток тел струился в школу. Орион уже даже не сражался с ними – он лишь время от времени тыкал мечом или швырял огнем в сплошную массу злыдней, и они валились мертвыми. Остальные упорно бежали вдоль линии динамиков и ныряли в шахту.

Я, впрочем, забеспокоилась о том, что, если школа наполнится до отказа, твари перекроют путь ребятам, пытающимся выбраться. Я ничего не могла поделать, только продолжать петь, но мне и не пришлось вмешиваться – об этом позаботились другие. Элфи и все лондонские выпускники вместе вышли из очереди. Взявшись за руки, они встали в круг и принялись вливать в Элфи ману, а он произнес заклинание отказа и создал между головой очереди и воротами узкий коридор, который оттеснял злыдней в сторону и позволял безопасно выходить.

Другие тоже начали выскакивать из очереди, чтобы освежить защитные заклинания или помочь тем, кто стоял с краю, если какой-нибудь злыдень пытался отщипнуть кусочек на дорожку. Мы к этому не готовились. Мы даже не думали, что такая проблема возникнет. Но злыдней было столько, что непрерывно расширявшийся поток задевал очередь, и некоторым тварям вкусный юный младшеклассник казался притягательней обещанного пиршества где-то в другом месте. Но выпускники выбегали из очереди, чтобы помочь младшим, и загоняли злыдней обратно в поток; младшие ребята залечивали друг другу царапины и давали пострадавшим хлебнуть снадобья.

Лизель стала набирать скорость; видимо, она поняла, что недостатка в злыднях не будет. Она стала посылать группы младшеклассников все стремительней, почти без пауз отмахивая рукой и выкрикивая: «Пошел! Пошел!» Поток злыдней им не мешал, зато очередь начала постепенно таять. Чжэнь и Минь помахали Лю и мне перед прыжком; через две минуты Сударат крикнула: «Эль, спасибо!» – и скрылась за воротами вместе с тремя среднеклассниками из Бангкока.

Я искренне надеялась, что они убрались из портала побыстрей, потому что почти сразу же за ворота с шипением просунула разинутую пасть гигантская нага – точнее, одну из пастей, а потом еще две, прежде чем протиснулось остальное туловище. Головы, вытянувшись, чуть не задели висевший на потолке кабель. Возможно, именно эта тварь и погубила бангкокский анклав. Наги такого размера – потенциальные разрушители анклавов: если не остановить ее сразу, пока она не проникла за защиту, то, оказавшись внутри, она начнет разносить все на своем пути.

И именно это она устроила бы здесь, если бы ей дали такую возможность. Я уже собиралась подать знак Лю, чтобы та сыграла соло – таков был наш план на тот случай, если бы мне пришлось отвлечься и уничтожить какую-нибудь особо опасную тварь. Но, прежде чем я успела это сделать, Орион оттолкнулся от пола и бросился головой вперед прямо в среднюю пасть. Нага замерла, и в следующее мгновение Орион прорубил отверстие у нее в основании шеи и вихрем вырвался наружу. Во все стороны полетели неаппетитные куски плоти, кости и кровь. Три головы плюхнулись в толпу прочих злыдней и исчезли; нагу сожрали меньше чем за минуту.

Орион приземлился посреди бурлящего потока, продолжая вращаться, и злыдни расступились. Он стоял, сверкая глазами, даже не особо запыхавшийся, с таким видом, как будто всего лишь слегка размялся. Прежде чем снова броситься в бой, Орион одарил меня беглой улыбкой.

Через пять минут зал покинули последние младшеклассники, и настала очередь среднеклассников. Злыдни сжали созданный Элфи туннель, так что протиснуться по нему едва мог один человек, и у нас осталось пятнадцать минут, поэтому мы плюнули на номера, и все просто бежали к воротам, как только оказывались в голове очереди. Я не знала ребят, которые покидали зал; это была сплошная река незнакомых лиц. Я никогда с ними не общалась, не сидела рядом на занятиях. Даже если в столовой отчаяние вынуждало меня занять место среди младших, я обычно не поднимала головы. Теперь я никого не узнавала.

Приближаясь к голове очереди, некоторые смотрели на меня, и на их лицах я видела свое отражение – точнее, зеленоватый свет вокруг и сияние маны, которое придавало коже золотисто-бронзовый оттенок; только из глаз, изо рта и из-под ногтей она вырывалась более яркими потоками, превращая меня, стоявшую на возвышении, в пылающий светильник. Ребята пригибались и торопливо бежали мимо, и я вспомнила слова Ориона: «Они нормальные люди, а мы нет». Возможно, он был прав, но меня это уже не смущало. Я не знала этих нормальных людей и, вероятно, никогда бы и не познакомилась с ними, но каждый из них представлял собой историю, у которой откладывался несчастливый финал: на его месте я собственноручно написала одну-единственную строчку: «А потом они вышли из школы».

Столько человек уже ушло живыми – и столько злыдней явилось в школу. Злыдней, которые уже никого не могли убить во внешнем мире. Я страстно хотела, чтобы они пришли, чтобы повиновались моему приказу, и мое желание подкрепило чары. Поток маны к тому времени уже должен был заметно ослабеть – ушла почти половина старшеклассников, забрав свою ману с собой. Но хоть я и почувствовала, что река маны слегка колеблется – первоначальное ощущение прилива отступило – но тут же нахлынула новая волна. Поначалу я не поняла, что это такое, а потом смутно услышала крики ужаса: орда злыдней прошла по всей школе, и авангард врезался в баррикаду.

Мне нельзя было замолкать, но я наблюдала за их атакой, скованная страхом, – это произошло слишком быстро, на десять минут раньше запланированного. Сначала тварей было две-три, потом десять, а потом почти сразу возникла плотная стена злыдней, и все они, сбившись грудой, ревели, шипели, рвали друг друга в отчаянной попытке дотянуться до Ориона и пробиться мимо него к нам.

Те, кто еще оставался в зале, напряглись; не будь они плотно сбиты в очередь, ограниченную потоком злыдней, ребята бросились бы бежать, я в этом уверена. Мы надеялись – мы рассчитывали, – что Орион продержится минуту-другую, не дольше, но еще примерно четверть ребят ждала в очереди, а такую массу злыдней не сумел бы остановить ни один маг. Это была не обычная орда обитателей выпускного зала, а целое море – неудержимое, неостановимое, – и Ориона бы просто задавили числом.

Но сдаваться без боя он не собирался.

Первая волна нахлынула на него и погибла так быстро, что я даже не заметила, как именно он их убил; а дальше я наблюдала за ним с непреходящим отчаянием, корчась от муки, готовая… сделать хоть что-то, что угодно, в таком же неистовстве, как в ту минуту, когда я смотрела на Нкойо, стоя за дверью спортзала. Следующая волна накрыла Ориона, и несколько тварей прорвались дальше, но далеко не убежали: он выскочил из массы мертвых тел, по-прежнему сияя дурацкой улыбкой, поймал удиравшую шерву за крысиный хвост и потащил ее, бешено извивающуюся, за собой, прежде чем без передышки броситься обратно в гущу схватки.

Мана так и прибывала – это была уже не волна, а океан.

– О боже, – донесся до меня приглушенный голос Хлои.

Мельком бросив на нее взгляд, я увидела, что она, и Магнус, и другие нью-йоркские выпускники еле держатся на ногах от прилива энергии. Разделитель маны у меня на запястье ярко светился, как и у них, и они хватались за стоявших вокруг ребят, за всех, кому нужны были силы, и буквально накачивали их маной – маной, которую Орион принялся вливать в общий запас. Злыдни по-прежнему гибли так быстро, что это казалось сном – как будто они рассыпались в прах, едва успев приблизиться к Ориону.

Даже после признания Хлои я, в общем, так и не поверила, что все ньюйоркцы целых три года бесплатно пользовались маной, которую добывал Орион; я не понимала, отчего он жалуется на нехватку сил. Но теперь он наконец-то наполнился маной до краев – ее было столько, что он мог делиться с другими, – и до меня дошло. Я запоздало сообразила, что Орион никому не давал понять, как ему скверно, хотя располагал лишь жизненно необходимым минимумом. Все, что он совершил в минувшем году, он сделал в состоянии истощения – я сама такой была, пока не надела на руку разделитель Хлои. Орион провел выпускной год – время, когда наши силы расцветают, – практически без маны.

И вот теперь, когда он наконец ее получил, я поняла, что Орион имел в виду – потому что бой давался ему без малейших усилий. Он не боролся за жизнь мрачно и отчаянно, считая каждую каплю маны, как песчинки в часах. Каждое движение, каждый взмах меча, изящный и смертоносный, каждое произнесенное заклинание, каждый рывок – все это питало Ориона, и я, наблюдая за ним, невольно ощущала, что он делал именно то, для чего был предназначен. Дрался он так же естественно, как дышал – настолько это было свойственно его натуре. И сразу стало ясно, что это может нравиться, что ни о чем другом ты и не будешь мечтать, если убийство злыдней в самом деле тебе хорошо удается и к тому же приносит неограниченное количество маны. Твое собственное тело заставит тебя желать этого – желать так сильно, что другим желаниям придется учиться.

Орион больше не смотрел на меня, даже когда выныривал из смертоносных волн – он был слишком занят. И хорошо, иначе я бы идиотски улыбнулась ему. Я чуть не плясала от счастья, пусть даже в зале собрались все чудовища на свете, пытаясь добраться до меня и до Ориона, – но я радовалась, потому что в его душе не было отчаяния. Просто учеба давалась ему нелегко. Но он мог желать чего-то еще. Я была не единственным желанием Ориона, а всего лишь первым.

Злыдни продолжали прибывать – сплошное море кошмара, – и, когда настала очередь выпускников, появились и самые крупные. Эти твари находились дальше всего от порталов, когда за ворота начали выходить младшеклассники и среднеклассники, и вот теперь они добрались до ворот и начали проникать в школу. Некоторые были столь чудовищны, что хотелось в ужасе отвернуться – зьеварры и эйдолоны, фарметы и кайдены, твари из ночных кошмаров, которые таятся в темноте под анклавами, ожидая подходящей минуты. Но даже когда самые страшные и искаженные существа проникли в школу, не было больше ни криков, ни паники. В зале остались только выпускники. Мы пережили главный кошмар – пребывание в Шоломанче – и стали последними. Это больше не было бесплотной мечтой; глядя на злыдней, которые текли в школу, я понимала, что надежда воплощается в жизнь. Орион расчищал место для новых и новых чудовищ с той же скоростью, с какой я их призывала.

Я начала верить, что у нас все получится. Мне не хотелось давать волю фантазии; я боролась с надеждой так же яростно, как Орион с чудовищами, но ничего не могла с собой поделать. Драгоценное время истекало – Лизель вывела обратный отсчет в воздухе огненными буквами, так что мы все его видели. За две минуты до конца я должна была нанести последний удар. Осталось всего семь с половиной минут, потом семь, и тут Аадхья крикнула: «Эль!» – и я увидела ее – она приближалась к голове быстро таявшей очереди. Она улыбалась мне, и ее лицо было мокро от слез. Она знала, что я не чудо природы, а живой человек, и мне захотелось спрыгнуть с платформы, подбежать к Аадхье и обнять ее, но я могла лишь улыбнуться подруге, стоя наверху. Она шагнула к воротам и приложила ладонь к уху: «Позвони мне!» Телефоны Аадхьи, Лю, Хлои и Ориона я записала на закладке, которую вложила в книгу сутр. Телефона у меня не было, у мамы тоже, но я пообещала, что найду какой-нибудь способ позвонить, если мы вырвемся…

Точнее, если я вырвусь. Аадхья сделала последний шаг, вышла за ворота и… скрылась. Она покинула школу, она была в безопасности, она выжила.

Всех оставшихся в зале я знала. Среди них были не только мои друзья. Мирт прошла мимо, вздернув подбородок и поджав губы; она не смотрела на меня. Но когда стоявший впереди нее парень кинулся за ворота и она увидела свободный проход прямо перед собой, лицо Мирт вдруг исказили рыдания, и, когда она побежала на свободу, ей пришлось усилием воли держать глаза открытыми. Я искренне радовалась, так радовалась, что и она выбралась. Я хотела, чтобы все спаслись. Я пропустила уход Хамиса, Джовани и Коры. Нкойо обеими руками послала мне воздушный поцелуй, прежде чем взбежать по ступенькам и скрыться. Уход Ибрагима я тоже пропустила, зато увидела Якуба, который шел, склонив голову и слегка покачиваясь – на нем было прекрасное молитвенное покрывало, светившееся по краям, и он шевелил губами на ходу; проходя мимо, он взглянул на меня, и мне стало тепло, как от прикосновения маминой руки.

Уходили нью-йоркские выпускники: Хлоя отчаянно замахала, чтобы привлечь мое внимание, и изобразила в воздухе сердечко, а Магнус, бегущий следом, наконец-то снизошел и показал мне оттопыренный большой палец, и я даже не рассердилась. Вот они и ушли. Я собиралась вытащить всех. В очереди осталось сто человек… девяносто… восемьдесят, почти все малознакомые, кроме охрипшей Лизель, Лю, которая продолжала играть, стоя рядом – я не слышала мелодии, но чувствовала ее ногами, – Элфи, Сары и других лондонских выпускников (они уже могли бы уйти – я знала, что им достались номера впереди ньюйоркцев). Однако они все остались и помогали Элфи удерживать проход.

Я не ожидала этого от членов анклава – их с детства учили делать обратное, первым спасать свою шкуру. Но в то же время они знали, что своих бросать нельзя, не так ли? Им, как самой школе, внушили, что манчестерцы, лондонцы и прочие герои выстроили Шоломанчу, движимые великодушным желанием спасти детей волшебников; может быть – как случилось и со школой, – эта идея укоренилась в головах ребят из английских анклавов прочней, чем хотелось бы их родителям. А может, если дать человеку шанс совершить хороший поступок, даже член анклава окажется на это способен.

Больше я никого не знала, но мы уже приближались к самому концу очереди, к группе выпускников, возвращавшихся в Аргентину – они вытащили один из последних номеров, но не стали спорить и требовать, чтобы их пропустили вперед; а поскольку они не стали спорить, другие невезучие анклавы тоже не жаловались. Аргентинцев было четверо, и они прошли за ворота все вместе, очень быстро, один за другим, только самый последний шарахнулся и заорал – уже давно в зале никто не орал, – потому что в школу ввалился чреворот.

Мне не пришлось гадать, откуда он взялся. Парня из Аргентины, который только что вышел из портала, сцапали; он извивался и вопил, прося помощи, пощады, хоть чего-нибудь, и в его голосе звучал до боли знакомый ужас, а чреворот продолжал втягивать в себя тело пленника, одновременно втекая в школу.

Я перестала петь. Вряд ли мне удалось бы продолжить. Чреворот был небольшим, еще меньше того последнего – первого – единственного, которого я видела, к которому прикоснулась, – того, которому предстояло жить в моей душе до конца дней. Тварь усеивали глаза, черные и карие, обрамленные темными ресницами, до жути похожие на глаза парня, которого она пыталась проглотить, и некоторые еще не до конца утратили сознание – их наполнял ужас. Одни рты продолжали слабо хныкать, другие рыдали и судорожно хватали воздух.

Но чудовище должно было вырасти. Оно сцапало трех злыдней, прежде чем успело полностью проникнуть в зал, подтащило их к себе и проглотило, несмотря на отчаянное сопротивление, – у них ведь не было магических щитов. Такая же судьба ждала и аргентинца, как только у него закончится мана.

– Томас, Томас! – рыдала девочка из Аргентины, но даже не пыталась что-то предпринять.

Никто не рискнул бы коснуться чреворота. Даже другие злыдни, в том числе самые безмозглые и голодные, догадывались, что случится с ними, если они бросят ему вызов.

Я ощутила вкус желчи во рту. Лю с ужасом взглянула на меня, но играть не перестала. Элфи по-прежнему удерживал проход, и остальные лондонцы вместе с ним, хотя, несомненно, им хотелось опрометью выбежать за ворота, спасая свою жизнь и душу, ведь чреворот, к сожалению, не убивает жертву.

Я попросила их помочь мне, и они помогли; я попросила их набраться храбрости и совершить хороший поступок – и я не имела права просить об этом других, если сама собиралась отсиживаться в тени. Значит, я должна была атаковать чреворота. Я должна была это сделать и не могла – но за спиной чреворота, в коридоре, стоявший на баррикаде Орион обернулся. Если чреворота не атакую я, это сделает он. Он бросит баррикаду, позволив волне злыдней хлынуть в зал, а сам бросится к чревороту, потому что Томас вопил, вопил с растущим отчаянием, и щупальца чреворота уже испытующе ползли по его груди, подбираясь ко рту и глазам.

Я спустилась с платформы. Последние оставшиеся в очереди ребята расступились, не сводя с меня глаз, и алхимическая защита стекла по моей коже, словно вода, когда я прошла сквозь магическую стену. Злыдни продолжали лезть через портал, однако они сторонились чреворота, а тот немного помедлил, может быть, от легкого несварения, и ощупал пол в пределах обугленного круга, который остался от Терпения. Похоже, тварь прикидывала, как бы поудобней устроиться. Внутри огромного черного круга она напоминала маленькую чернильную кляксу. Чреворот, очевидно, не успел еще захватить много жертв. И у меня был щит, простое и прекрасное мамино заклинание, которым она делилась со всеми, кто попросит, и для него была нужна мана, которую ты собрал сам или которую тебе добровольно дал близкий друг, – а Орион по-прежнему вливал в меня силу потоками.

Я закрыла глаза и представила, что прямо передо мной ворота, за которыми ждали мама и все мое будущее, и это была чистая правда, потому что я не могла выйти на свободу, не пройдя через это, потому что проклятое мироздание хотело, чтобы я выжила… и я бросилась в пасть чреворота. Когда его ужасная туша обволокла меня, я призвала со всей яростью Руку Смерти, вложив в нее ману тысячи злыдней. Я накладывала заклинание снова, снова и снова, плотно сжатая в теле чреворота. Не знаю, сколько это длилось – целую вечность или три секунды – моя жизнь растянулась до бесконечности, а потом вдруг все закончилось, и я услышала крик Лю:

– Эль! Эль, берегись!

Стоя на коленях в луже, я открыла глаза и повернулась как раз вовремя, чтобы швырнуть убийственным заклинанием еще раз, чисто автоматически, в истекающую слюной хорку, которая прорвалась через портал. Она немедленно рухнула мертвой, и ее труп скатился мимо меня по ступенькам, несомый потоком ужасной вонючей жижи, которая текла из лопнувшей прозрачной шкуры чреворота. Трое других аргентинцев вытягивали Томаса из останков твари. Ноги, которые чреворот успел втянуть в себя, были у него местами ободраны в кровь, разделитель маны на запястье потрескался – Томас, очевидно, перегрузил его, забрав слишком много маны в попытке защититься. Сара сорвала разделитель и отбросила прочь; он исчез в потоке злыдней, и они даже не обратили внимания на негромкий взрыв.

Я стояла на коленях и, дрожа, смотрела на аргентинцев. Мне не верилось, что я это сделала, что все кончено – мир расплывался перед моими глазами, злыдни по-прежнему текли мимо, и музыка продолжала звучать.

– Вставай! – кричала Лизель. – Вставай, ненормальная! Время! Две минуты!

Я пришла в себя и кое-как поднялась, одновременно с беднягой Томасом. Кто-то дал ему глоток зелья, и взгляд у парня сделался спокойно-остекленелый. Девушка из Аргентины подхватила Томаса под руку и помогла ему удержаться на ногах. И тут я поняла, отчего Лизель так кричала: Элфи сдвинул коридор, чтобы прикрыть меня – иначе нас с аргентинцами просто затоптали бы, – но из-за этого больше никто не мог пройти к воротам. Он пытался вернуть туннель на место, борясь с наплывом злыдней, и наступала последняя минута.

Но осталось всего двадцать человек. Я больше не стала вливаться в заклинание приманки. Вместо этого я подошла к Элфи и сменила его, подхватив туннель; он медленно и осторожно высвободил руки, ахнул и чуть не упал от облегчения. Я надежно ухватила туннель, влила в него ману, которая океаном бурлила вокруг, и расширила проход, отпихнув злыдней в сторону.

– Бегите! – велела я, и лондонцы побежали, а за ними и остальные.

Лизель спрыгнула с платформы и сунула мне телепатофон – я поколебалась сначала, не понимая, какой от него прок, если никого не осталось, но она так решительно всучила мне прибор, что я сдалась. Только тогда Лизель ушла.

Очередь закончилась. Взяв последние несколько нот, Лю позволила им растаять в воздухе, чтобы песенное заклинание закончилось красиво, а потом вместе с лютней спрыгнула с платформы и побежала к воротам, не прощаясь. Не стоило тратить ни секунды того драгоценного времени, которое оставалось у меня, пока музыка еще звучала в динамиках, а злыдни находились под властью заклинания. Лю только коснулась моего плеча кончиками пальцев, вытянув руку на бегу.

И это был конец. Остались только мы с Орионом, который сражался на баррикаде. Злыдни упорно пытались пробраться дальше, пробиться мимо него, но он их удерживал. Бесконечный поток чудовищ в конце концов поглотил и опрокинул бы Ориона – даже Ориона. Тварей пришлось бы истреблять часами, днями, неделями – рано или поздно он свалился бы просто от усталости, от жажды и голода, от недостатка сна и неизбежно погиб. Но Ориону не нужно было драться часами, днями, неделями. Он должен был продержаться минуту и двадцать шесть секунд.

– Орион! – крикнула я.

Разумеется, он не поступил так, как следовало – не обернулся, уж тем более не побежал, – и тогда, мысленно поблагодарив Лизель, я схватила телепатофон и рявкнула:

– ОРИОН!

Он вздрогнул, посмотрел на меня, а потом убил еще шестерых злыдней, наложил на себя ускоряющее заклинание, молнией бросился ко мне и затормозил.

– Беги! – сказала я, но Орион даже не удосужился сказать «нет», просто развернулся и встал между мной и злыднями, которые теперь вливались в зал через баррикаду. Они не сразу набросились на нас. Вряд ли они хотели приближаться к Ориону после пятнадцати минут бойни, и музыка уже замолкла – обещанный банкет исчез, прежде чем твари успели до него добраться. Они вливались в зал только потому, что деваться было больше некуда, а сзади напирали остальные.

Я понадежнее встала на помосте и принялась читать заклинание супервулкана. Первые светящиеся линии вырвались у меня из-под ног и побежали к стенам, как солнечные лучи, показавшиеся из-за тучи; за ними поползли длинные извивающиеся трещины. Когда пол покрылся ими, они устремились вверх по стенам, по потолку, и я почувствовала, что все здание в моих руках, что оно подчиняется мне… точно так же, как подчинился спортзал в тот день, когда члены анклавов были готовы драться друг с другом. Он подчинился, давая мне шанс остановить побоище. Спасти других.

Я и не ожидала, что буду жалеть. Я не позволяла себе надеяться, что доживу до этой минуты, поэтому я не пыталась гадать, что будет, если мой план сработает; но даже если бы я дала волю воображению, то вряд ли сумела бы представить это. Впрочем, на мгновение мне и правда стало жаль: Шоломанча сделала для нас все, что могла, она отдавала нам, неблагодарным соплякам, все, что имела, как в той страшной сказке про дерево, исполняющее желания, и вот я собиралась ее уничтожить. Я сделала паузу в перерыве между двумя частями заклинания и, напрягая все мышцы, чтобы не разлететься на куски от мощи спрессованных во мне чар, негромко проговорила:

– Спасибо.

И двинулась дальше.

Я никогда не накладывала это заклинание полностью – по очевидным причинам. Сомневаюсь, что у меня еще хоть раз возникнет такая потребность. Как только процесс пошел, я поняла, что на самом деле заклинание предназначалось не для создания супервулкана – он лишь служил примером. Оно могло уничтожить мир. Раньше я инстинктивно чувствовала, что оно способно обрушить школу; теперь я это точно знала.

И злыдни тоже. Они бросились к нам – но не для того чтобы убивать, а для того чтобы спастись. Заклинание приманки смолкло, последние порталы закрылись, злыдни перестали появляться из-за ворот. Но школа была полна ими, все углы и закоулки были набиты до отказа, и твари чувствовали приближение конца – в небе появился зловещий столп из пепла и пламени, который становился все шире.

Орион взмахнул своим длинным мечом, как кнутом, и расчистил весь помост; злыдни, которые пытались хотя бы коснуться ступенек, погибали, и никто не смел подходить близко. Твари помельче пытались проскочить сбоку – он убивал и их, быстрыми взмахами, почти неуловимыми для глаз. Я приближалась к финалу заклинания, и пол уже заколыхался у нас под ногами. Я чувствовала, как расходятся стены и лопаются трубы по всей школе… пол застонал и начал отделяться от помоста. Швы лопались, и в них показывалась тонкая черная линия пустоты.

Злыдни обезумели; они утратили осторожность, и Орион бился яростно, истребляя их направо и налево. Летуны и шрики бросались на нас, гули завывали в воздухе, мистики что-то неумолчно нашептывали. За спиной у меня раздался скрежет – ворота начали закрываться. Огненный отсчет в воздухе продолжался: осталась сорок одна секунда. Если несколько злыдней и ускользнут после нашего ухода – ничего страшного. Дело сделано, и его сделали мы. Я нарочно остановилась на предпоследнем слоге, позволив процессу продолжаться самостоятельно. Воздух вокруг колебался от энергии пущенного заклинания – еще не завершенного, но близившегося к финалу… оно могло закончиться само собой в любой момент. Я торжествующе рассмеялась, наложила заклинание отказа и толкнула купол вперед, разгоняя злыдней. Мы с Орионом двинулись вниз по ступенькам.

Орион остановился на нижней ступеньке и оглянулся на добычу, которую буквально вырывали у него из рук.

– Пошли! – крикнула я, и он повернулся и тупо уставился на меня.

И тогда пол у нас под ногами задрожал, но причиной было вовсе не мое заклинание. Море злыдней расступилось, словно по велению пророка; чудовища в панике отхлынули в обе стороны, а из шахты выбралась гигантская туша – больше ворот – и двинулась к нам. Она была так огромна, что сначала я не узнала чреворота; бесчисленные глаза и рты, усеивавшие его, казались крошечными, как точки. Злыдней, которые не успевали убраться с дороги, чреворот тут же пожирал – он просто прокатывался по ним, и они мгновенно исчезали.

Это было не Терпение – точнее, не просто Терпение. Это были Терпение и Стойкость вместе. Обожженнные, голодные, они наконец набросились друг на друга, после того как выпускной зал опустел. Они гонялись друг за другом в темных недрах Шоломанчи – несомненно, школа добровольно впустила их, отманивая чудовищ от ворот, чтобы очистить зал для нашего бегства – пока один из чреворотов не пожрал другого и не устроился в тихом месте, чтобы спокойно переварить огромную трапезу, вековой запас пищи, проглоченный залпом… и в ужасе встрепенулся, когда школа начала рушиться.

Чувство торжества развеялось, словно пепел, которым рассыпается сгоревшая палочка благовоний. Я уже начала гордиться собой и самодовольно пыжиться – я справилась, я всех спасла, я очистила мир от злыдней, я бросила вызов своему главному страху и пережила испытание. Я собиралась выбежать за ворота и похвастать перед мамой, а потом с королевским изяществом ждать, когда рыцарь в сверкающих доспехах приедет и попросит моей руки – это будет заслуженная награда для нас обоих, – после чего мы отправимся в великий крестовый поход, чтобы начистить до блеска потускневшие участки мироздания.

Я рассмеялась вслух – по крайней мере, мне так казалось, потому что я не слышала собственного голоса. Но, несомненно, из моего горла рвался безумный истерический смех. С чего я взяла, что справлюсь с этим? Я не могла выдавить ни слова, не говоря уж о том, чтобы придумать внятный план. Терпение ударилось о магический щит, как волна о мол, и расплескалось по нему, растекшись куполом вокруг нас; глаза, прижатые к поверхности щита, бессмысленно смотрели на меня. Чудовище стекло на пол и вновь атаковало; от этого удара мана буквально вскипела во мне. Я не могла наложить смертоносное заклинание – бой с чудовищем, которое не знало слова «нет», забрал бы все силы, которые были нужны, чтобы удерживать щит.

И тут Моя Прелесть высунула голову и издала пронзительный писк, и я поняла: не нужно тратить ману.

– Орион! – закричала я. – Орион, уходим!

Он стоял и смотрел на Терпение сквозь блестящую стенку купола. Я не стала ждать ответа – я просто схватила Ориона за руку и потащила по ступенькам к воротам. Они уже скрипели, закрываясь. Щель у основания помоста расширялась.

Терпение снова ударилось в щит, и я чуть не упала – у меня из глаз искры посыпались. Я цеплялась за Ориона, пока мир вокруг не перестал вращаться. Орион не двигался. Не говоря больше ни слова, я снова дернула его за руку и оттащила еще на шаг.

Но он не сводил глаз с Терпения. В глазах Ориона горел ужасный свет, который я видела и раньше. Он хотел, чтобы эта тварь умерла. И я не могла его винить – если кого-то и следовало убить, то именно этого жуткого злыдня. Чреворот должен был умереть. А щель вокруг помоста все расширялась, но медленнее, чем закрывались ворота.

Одно дело – если вырвутся десять или двадцать злыдней. Это не страшно. Но совсем другое – если вырвется Терпение, ходячая смерть, которая до конца мира будет глодать кости своих жертв… если чудовище – неудержимое, вечное – пожрет еще неизвестно сколько людей.

Но время истекало – пламенеющие в воздухе часы отсчитывали последние секунды.

– Орион, мы не справимся! – закричала я, напряглась всем телом и выбросила руку вперед, могучим ударом отгоняя Терпение.

Глотнув воздуха, я втащила Ориона еще на одну ступеньку, у самых ворот, а потом обхватила его лицо обеими руками и повернула к себе.

– Орион! Мы уходим!

Он посмотрел на меня. Яркая бронза ворот отражалась у него в глазах, пятнами играла на коже… он наклонился, словно хотел меня поцеловать.

– Хочешь, чтоб я тебе снова врезала коленом? – в бешенстве крикнула я.

Орион отстранился, и его щеки обрели обычный цвет. На мгновение его взгляд прояснился; он посмотрел на Терпение и рассмеялся – да, рассмеялся, коротким ужасным смехом. Он повернулся ко мне и сказал:

– Эль, я так тебя люблю.

И толкнул меня за ворота.