Последний выпуск Новик Наоми

Глава 6

Зачарованная краска и смертоносное пламя

Никто меня больше не беспокоил, только осторожно обходили бочком, как бомбу, которая могла неожиданно рвануть. Легкие порывы свежего ветра, приносившие запах сухой листы и первого морозца, время от времени доносились из вентиляции, словно напоминая, каким же застоявшимся воздухом мы дышим в школе. До моего уютного кабинета в библиотеке эти запахи доносились довольно часто. Младшеклассники дышали полной грудью, а я едва сдерживала тошноту. Я видела, как ребята порой разражались слезами в столовой, если ветерок дул им в лицо. И каждый раз все косились в мою сторону, а потом торопливо отводили взгляд.

Шанхайцы держались от меня подальше – и ньюйоркцы тоже. Месяц назад ребята хоть немного, но общались со мной – например, просили поменяться книгами, передать склянку в лаборатории, одолжить молоток в мастерской. Мне это не нравилось, поскольку я прекрасно понимала причину: меня считали важной персоной, к которой стоит подлизаться. Но теперь я не слышала просьб – а если что-нибудь просила сама, например семена подорожника, сразу несколько человек вскакивали и наперегонки бросались за тем, что было нужно, нередко что-нибудь опрокидывая и разливая. После этого все дружно хватались за уборку, не переставая извиняться и нести чушь.

Я неоднократно повторяла: «Я не кусаюсь» – но говорила это, кипя от гнева; возможно, окружающие решили, что укус – сущие пустяки в сравнении с карой, которую я на них обрушу. И, разумеется, они верили мне на слово. Я уже совершила нечто поистине ужасное – сделала Шоломанче еще хуже. Пять с плюсом за эффект. Даже новичков это затронуло: за последние две недели в спортзале погибли трое. Своим младшеклассникам я ясно дала понять, что не следует туда соваться, но остальные, у которых не было хорошего советчика, продолжали под разными предлогами ходить в спортзал и играть в увлекательные игры типа «убеги от внезапного злыдня, или тебя сожрут на пороге». Погибших было бы больше, однако Орион принялся патрулировать спортзал в надежде поохотиться на злыдней, которые там обосновались. Не знаю, можно ли сказать, что он использовал новичков как приманку, если они сами постоянно туда лезли.

Все мы здесь, как правило, относимся друг к другу с подозрением. Начинающие малефицеры – на самом верху списка потенциальных угроз, за ними идут члены анклавов, старшие ребята, лучшие ученики и просто популярные личности. Любой человек может стать смертельным врагом в мгновение ока, если случится беда – как правило, достаточно злыдня, желающего кого-нибудь сожрать. Но мы умеем правильно опасаться друг друга, и то, что мы способны друг с другом сделать, имеет свои пределы. Никому бы в голову не пришло, что в ответ на покушение я изменю иллюзию и создам новую пытку для всей школы, включая себя. Я бы и сама до этого не додумалась.

Так что теперь меня считали не просто могучей соученицей, которую нужно было умасливать и за которую стоило побороться. Я напоминала непредсказуемую и ужасную стихию, которая могла сделать вообще что угодно – и остальным некуда было деваться. Я как будто сделалась частью школы.

Словно в знак подтверждения, злыдни внезапно перестали на меня нападать. Непонятно почему. Несколько недель я провела в панике, пока Аадхья не нашла ответ.

– Вот что происходит, – сказала она, схематично изображая нашу школу, чтоб нам было понятно. – Для поддержки защитных заклинаний нужна мана. В начале года, когда злыдней не так много, школа проделывает один фокус: снимает ряд заклинаний и использует освободившуюся ману, чтобы усилить остальную защиту. Злыдни выбирают путь наименьшего сопротивления – и ты становишься мишенью номер один. Но сейчас их слишком много, и они, как обычно, пробираются наверх сами.

– И ни один злыдень в здравом уме на тебя не нападет, – договорила Лю, как будто это было абсолютно ясно.

– Угу, отлично, – сказала я. – Даже злыдни согласны с тем, что я – сущий яд. Эй, отстань от меня, ты!..

Моя Прелесть укусила меня за мочку уха. Я отмахнулась, но она ловко перебежала с одного плеча на другое и многозначительно прикусила краешек другого уха. Это была недвусмысленная угроза.

– Фиг тебе, а не угощение, – холодно произнесла я, осторожно снимая мышку с плеча и сажая в переноску.

Но перед Аадхьей и Лю я все-таки извинилась. Не мне было жаловаться на то, что я невкусная. Я прекрасно помнила, как чувствовала себя, когда Орион признался, что злыдни никогда на него не нападают.

Злыдни исчезли, а инстинкты нет. Я по-прежнему подпрыгивала при каждом звуке и рисковала уничтожить какого-нибудь ни в чем не повинного идиота, который в неподходящий момент оказался у меня на пути. Это все были жалкие одинокие неудачники – такие же, как я в недавнем прошлом – которых никто не предупредил о том, что не стоит ходить в библиотеку, когда там брожу я, или садиться слишком близко. Я бы, пожалуй, даже порадовалась, если бы на меня и вправду напали.

И Орион бы порадовался. Он по-прежнему дулся из-за того, что ему пришлось бросить взрослую кватрию, чтобы прийти мне на помощь. Каждый раз, когда Орион жаловался, что упустил ее, она как будто увеличивалась в размерах. Никому она с тех пор не попадалась – во всяком случае, никому из тех, кто ушел с Праздника живым. Четыре человека пропали во время массового исхода из спортзала, так что кватрия почти наверняка получила четыре лакомых блюда в виде рыдающих подростков, по одному для каждой пасти, и спряталась где-то в недрах школы, переваривать обед, чтобы затем разделиться на четыре кватрии поменьше.

В общем, эти ребята погибли вместо шанхайцев, которые на меня напали. И мне ничуть не было легче оттого, что я не желала им зла. А может, я полагала, что слишком хороша, чтобы смотреть в лицо людям, которых убиваю?

Конечно, мама сказала бы, что это не я убила их, а кватрия – точнее, тот алхимик, который слепил вместе четырех невинных зверенышей. Алхимики создают кватрий, поскольку они полезны: если подержать кватрию месяц впроголодь, а потом накормить каждую пасть отдельным ингредиентом, с другого конца получишь высокоактивное алхимическое соединение, которое не добудешь иным способом. Но, как вы догадываетесь, кватрии не любят голодать, поэтому они частенько убегают и начинают пожирать других существ, обладающих маной, потому что это самый эффективный способ получить ману для себя.

Очень удобно винить отсутствующих, но настроение у меня от этого не поднималось. Ну да, какой-то злобный алхимик сто лет назад создал кватрию, он был несомненно виноват, но он давно умер, а кватрия не далее чем на прошлой неделе сожрала четырех человек.

Тем временем Орион рыскал по темным уголкам, добывая мелких и жалких злыдней, с которыми справился бы даже младшеклассник. Через две недели после Праздника ему удалось захватить очень неплохого многоголосого визгуна в женской душевой на этаже среднеклассников; впрочем, визга хватало и без злыдня, поскольку Орион гонялся за ним по кабинкам во время вечернего часа пик. Хотя девочки особо не возражали против вторжения Ориона, поскольку альтернативой были щупальца и вонь – хуже, чем у любого немытого подростка. Во всяком случае, к концу битвы Орион хотя бы вымылся.

Спустя неделю на пороге большой алхимической лаборатории во время урока тихонько вырос большой гелидит, полностью заморозил вход и начал постепенно продвигаться внутрь. К счастью для всех заинтересованных лиц – то есть для тридцати с лишком присутствующих, – Орион в это самое время мрачно возился со своим, уже запоздавшим, домашним заданием в одной из соседних лабораторий. Он все бросил и ринулся на помощь. В норме убить гелидита можно, только если пробить твердый панцирь специально зачарованной огненной стрелой, но Орион просто принялся колотить его металлическим табуретом, отбивая куски и испепеляя их огненными вспышками, прежде чем они успевали прирасти обратно. Наконец он проделал в панцире дыру, сунул в нее уцелевшую ножку табурета, а затем нагрел ее, так что металл расплавился и стек под панцирь.

– Лейк, я надеюсь, это не прибавят к рекомендуемым средствам истребления злыдней? – холодно спросила я в тот день за ужином, когда он продемонстрировал металлический шар – все, что осталось от гелидита, якобы для того чтобы окончательно убедиться, сдохла тварь или нет. Меня было не провести: Орион просто пытался оправдаться за то, что бросил результат недельного труда распадаться на лабораторном столе, хотя мог потратить полминуты и закрепить его, прежде чем героически бежать на помощь.

Какое мне дело, спросите вы. И тогда я пространно поведаю вам, как за два дня до того спасла Ориона. Он явился на занятие и взялся за давно просроченное задание по изготовлению зачарованного красителя, не обратив внимания на то, что четверо других ребят, обычно посещавших тот же алхимический семинар, почему-то не пришли. Разумеется, все вентиляционные отверстия в лаборатории тихонько закрылись, а он этого не заметил. Орион продолжал себе блаженно мешать краску и вдыхать ядовитые испарения, а в голове у него возникали удивительно яркие образы питагор и всеядов.

Я поняла, что пора идти на выручку, только потому что один из выпускников-алхимиков обвел глазами читальный зал и обнаружил, что все его однокашники здесь. Тогда парень решил оказать услугу Нью-Йорку: он подошел к Магнусу и сообщил ему, что Орион сидит один в лаборатории. С тем же успехом можно было сразу подойти ко мне; в ту минуту я сидела за лучшим столом в читальном зале, мстительно разложив вокруг семь толстых словарей. Рядом оставались девять пустых мест, поскольку Хлоя и Нкойо оказались единственными, кто осмелился сесть со мной. У Магнуса смелости не хватило. Он послал одного из своих прислужников к Хлое, а Хлоя сказала мне.

Когда я спустилась в лабораторию, Орион уже галлюцинировал вовсю. Он принял меня за питагору и попытался обездвижить заклинанием. Если бы он попал в цель, подозреваю, мы бы погибли оба. Как романтично. Но я перехватила заклинание и запустила ему в голову, и он с грохотом рухнул, опрокинув три стула. По крайней мере, теперь Орион не стоял на дороге, и я спокойно испепелила котелок с ядовитой краской, а заодно и половину лабораторного стола. Это, конечно, было лишнее, но я разгорячилась. И мне отнюдь не полегчало, когда я вытащила негнущееся, как доска, тело Ориона в коридор. Пять минут я давала выход досаде, пользуясь тем, что он не мог двигаться; но Орион по-прежнему был не в себе, только смотрел на меня остекленевшими глазами, и моя бурная речь пропала даром. Когда я закончила, он проговорил, еле шевеля языком:

– Эль, это ты?

Тут заклинание спало, он сел, и его вырвало фиолетовой жижей мне на ноги.

Иными словами, Ориону не стоило влезать в неприятности, которых можно было избежать; он это знал и вполне мог выбросить дохлого гелидита в ближайшее мусорное ведро. От моего взгляда Орион поежился и умоляюще взглянул на Хлою, которую с детства учили говорить с ним вежливо.

– Я думаю, что тварь умерла, но если хочешь, попробуй ее расковырять, – услужливо ответила она.

– Только не забывай, что на полтора месяца запаздываешь с заданиями, – добавила я сквозь зубы.

– Нет! – возразил Орион. – Всего на месяц…

Он замолчал и гневно уставился на меня. Остальные, включая даже Хлою, предсказуемо вскрикнули от ужаса. Я усмехнулась. В тот же вечер Ориона хорошенько отчитали Магнус и Джермен – загнали его в угол в душевой и объяснили, что нужно заниматься как следует и что он поступает глупо, запуская уроки без всякой видимой причины, ведь проблему нетрудно решить. Лично я не слышала разговора, но предполагаю, что именно так оно и было: что еще могли сказать члены анклава?

Я, впрочем, видела, что они зашли в душевую вслед за ним, а потому поторопилась почистить зубы. Я ждала в коридоре, пока удрученный выволочкой Орион не проплелся мимо. Тогда я нагнала его и сказала:

– Что, Лейк, позволишь дружкам навязать свою домашку какому-нибудь бедолаге, который мечтает с вами подружиться?

Он бросил на меня взгляд, полный бешенства. Сами понимаете, я втянула его в неприятности и к тому же не позволяла домашним заданиям волшебным образом раствориться. Но поскольку Орион понимал, что в покое его не оставят, он вздохнул и неохотно буркнул:

– Нет.

Я кивнула и самым милым тоном спросила:

– И ты по-прежнему собираешься спихивать последствия на меня?

Правильный ответ нетрудно было найти, но все-таки Орион насупился, прежде чем сказать «нет».

– Очень хорошо, – довольно сказала я и замерла в красноречивой позе у двери в его комнату, ожидая, когда он зайдет и уединится с давно просроченным заданием.

Орион посмотрел на дверь, потом на меня.

– Эль… если очиститель в выпускном зале снова сломается…

– На Новый год? – уточнила я.

В конце семестра очищение бывает далеко не таким тщательным, как в день выпуска. Школьная техника заметно сократилась в количестве и качестве, когда поддерживать ее начали сами ученики, а не бригады взрослых профессиональных волшебников, заходившие в школу через выпускной зал. В том числе сэкономить решили на полугодовом очищении. Чтобы уменьшить износ оборудования, смертоносное пламя работает примерно в четверть силы. А потому у тварей остается масса путей для отступления, так что зимнее очищение истребляет лишь самых безмозглых злыдней.

Разумеется, основная масса умных гадов отступает в выпускной зал. Если тамошнее оборудование сломается, мы, вероятно, встретимся там со всеми злыднями, изведенными почти под корень с начала года.

– Угу, – мрачно отозвался Орион.

Бедняга. Величайший герой эпохи – и ни одного чудовища, с которым можно схватиться. Моя Прелесть презрительно пискнула из переноски, но, к счастью, дотянуться до Ориона зубами она не могла. По крайней мере, он не жаловался никому, кроме меня – единственного человека, у которого была веская причина переживать. Если количество злыдней сократится, школа, возможно, вновь вспомнит обо мне.

Но я не собиралась вслух соболезновать Ориону. Моя Прелесть уже дважды за неделю меня укусила.

– Не стоит растекаться в лужу заранее. Подумаешь, не одолел несколько заданий, – сказала я. – До полуночи еще тринадцать секунд, а потом можно будет навсегда забыть о домашке, если, конечно, ты не все полностью завалишь. Тебе нужна помощь?

– Нет, я справлюсь, – ответил Орион и с усилием отвел взгляд от разделителя маны, когда я помахала рукой перед его носом. – Мне хватит. Просто я… наверное, привык.

Он дернул плечом, словно сбрасывая тяжкую ношу, но по-прежнему продолжал стоять в дверях. Наконец он выговорил:

– В Нью-Йорке мало злыдней.

Не удержавшись, я выпалила:

– Никто тебя там силой не держит.

Наверно, не стоит говорить такое человеку, который не меньше меня хочет вернуться домой и увидеть родных. Но на мгновение перед моим мысленным взором предстала идиллическая картина: мы с Орионом идем по жизни вместе, и всюду нас встречают с восторгом – он истребляет злыдней, а я возвожу анклавы Золотого камня с помощью добытой им маны.

Можно сказать, что я просто предложила ему другое будущее; я имела такое же право позвать Ориона с собой, как и он – пригласить меня в Нью-Йорк. Правда, я сама так не считала. Мне нравилось так думать; я бы до хрипоты доспорилась, если бы кто-нибудь намекнул, что я неправа. Но никакого подходящего оппонента поблизости не случилось, а в глубине души я и сама не верила, что вправе предложить Ориону Лейку отказаться от безопасной и безбедной жизни в самом могущественном анклаве мира и стать телохранителем бродячей волшебницы.

И даже если бы мне удалось подавить эту неприятную мысль, мое видение в любом случае предполагало, что я попрошу его оставить семью и друзей. Орион не говорил, что не хочет вернуться домой; он сказал, что не желает до конца жизни выпрашивать у Магнуса Тибо глоточек маны. Я бы у Магнуса даже глотка воды не попросила. Но я сказала, что никто не держит Ориона силой, – и тут же почувствовала себя страшной эгоисткой.

– Открой свою фирму, и тебя будут приглашать для охоты за самыми страшными злыднями, – добавила я, как будто именно это и имела в виду. – Орион Лейк: Наемный Охотник за Чудовищами, чем больше, тем лучше!

Орион фыркнул – это, видимо, был смех – и тут же вздохнул.

– Я что, полный придурок? – отрывисто спросил он. – Все ведут себя… – он с досадой махнул рукой в ту сторону, где предположительно находились его поклонники. – Я знаю, что это как-то…

Выражался он несвязно, как любой семнадцатилетний парень, но я прекрасно его поняла. Ориона приучили думать, что он хорош, только если разыгрывает из себя героя. Разумеется, стоило ему задуматься о том, чего же хочет он сам – и он сразу почувствовал себя чудовищем.

Как человек, которому с раннего детства без умолку твердили, что он чудовище, я отлично знаю: единственный разумный способ действовать, когда тебя одолевают сомнения, – подавить их с максимальной жестокостью.

– Я тебе что, исповедник? – жестко спросила я. – Иди и делай домашку, чтобы мне не пришлось собирать тебя по частям. Экзистенциальный кризис переживешь в другое время.

– Спасибо, Эль, ты настоящий друг, – произнес Орион тоном самой нежной привязанности.

– Да уж, – сказала я и ушла.

Я вернулась к себе, однако не стала садиться за уроки. Я читала сутры Золотого камня, и переводила, и рисовала в тетради чертежи маленьких опрятных анклавчиков. Моя Прелесть бегала по столу, таская карандаши и грызя семечки; время от времени она совала нос в мою работу. Ей не понравилось, когда я нарисовала человечка с мечом, убивающего злыдней. Стоило мне отвернуться, мышка нагадила на листок так ловко, что, принявшись вновь писать, я вляпалась и размазала помет по всему рисунку.

– От Ориона все равно никакого проку в анклаве, – пробормотала я, поливая испачканную руку водой над сточным отверстием. – Думаю, он предпочел бы странствовать со мной и истреблять злыдней.

Но, конечно, Моя Прелесть была права – о такой глупости не стоило и думать. Той горстке людей, которые были мне небезразличны, возможно, осталось жить считаные месяцы (и в эту горстку я небезосновательно включала и себя). Я отчитала Ориона за то, что он пренебрегал учебой, но, по крайней мере, охота за злыднями имела рациональный смысл: он получал благодаря этому ману, и каждый злыдень, которого Орион убивал, уже не прыгнул бы нам на голову во время выпуска. Но я смогла бы приступить к постройке анклавов только в том случае, если бы выбралась из школы и вытащила тех, кто был мне дорог; поэтому прямо сейчас не стоило тратить время на пустяки.

Давайте, спросите, сколько времени я угробила на мечты. Или не спрашивайте. Я не хочу подсчитывать часы, которые спустила в унитаз. Школа дала мне это понять на Новый год. Весь день, с самого начала, пошел наперекосяк. Накануне я заснула, читая сутры – прочитав страницу несколько раз, я уже в общих чертах понимала смысл. Когда я проснулась, книга по-прежнему лежала открытой на постели. Я совершила ошибку – снова взялась за чтение. Казалось, за ночь текст стал проще; это было просто удивительно. Два абзаца (и полчаса) спустя я спохватилась, и мне пришлось неумытой бежать в столовую, почти в одиночку, чтобы успеть в самый хвост очереди. На завтрак я получила лишь жалкие остатки каши, которые отскребли со стенок кастрюли.

– Могла бы хоть раз укусить меня по делу, – сказала я Моей Прелести, отходя с почти пустым подносом.

Не обращая внимания на мои упреки, мышка продолжала грызть сухую корочку, которую я ей раздобыла. Она лишь протестующе пискнула, когда я подскочила от испуга: дверца раздачи захлопнулась у меня за спиной. Я получила завтрак последней из выпускников.

И это был еще не конец. Сударат, вместе с другими младшеклассниками, стояла у стенки, ожидая своей очереди. Когда я проходила мимо, она сказала: «Поздравляю, Эль», причем абсолютно искренне.

– С чем? – спросила я.

Она указала на школьные рейтинги, напечатанные золотыми буквами на большом листе бумаги. Я еще не удосужилась на них посмотреть: мне, в общем, было все равно, кто из двадцати гладиаторов, бившихся насмерть до последней минуты, удостоился отличия. Я знала, что сама в любом случае не войду в первую сотню.

В чем-то я оказалась права – я не вошла в первую сотню. Мое имя было написано отдельно, выше всех, а рядом значилось «Приз Элджернона Дандриджа Синнета за особые успехи в санскрите». Я даже и не знала, что в школе выдавали призы; никогда раньше не видела, чтобы кто-то их получал.

Если хотите знать – да, приз был настоящим. Я подошла к Аадхье и Лю, у которых перед носом золотым по белому было написано, сколько времени я потеряла впустую, и поставила поднос на стол, однако он не пожелал лежать ровно. Я сказала: «Осторожно, у меня на подносе прилипала» и отскочила подальше. Все остальные тоже – кроме Ориона.

Он живо выставил палец и врезал по моему подносу одним из своих дурацких, но крайне эффективных заклинаний, превратив и без того несъедобную кашу в пепел, а потом нахмурился и сказал: «Нет тут никого». Он перевернул дымившийся поднос и обнаружил под ним то, что мешало ему лежать ровно – круглую медаль, вычеканенную из какого-то тусклого серого металла. К ней крепилась сине-зеленая полосатая ленточка с булавкой, очевидно для ношения на лацкане вместе с другими наградами за доблесть. Она лишь слегка обгорела.

– Вот это круто, Эль, поздравляю, – сказала Хлоя таким тоном, что дала бы Сударат десять очков форы.

Не удостоив Хлою ответом, я сунула медаль под нос Аадхье.

– Ее можно расплавить?

Аадхья взяла медаль обеими руками и потерла поверхность большими пальцами, бормоча проверочное заклинание. Небольшой барельеф на металле – очевидно, изображение Ганеша, во всяком случае нос у него отдаленно напоминал хобот – на мгновение засветился розовым. Аадхья покачала головой и вернула мне награду.

– Просто олово.

– Поздравляю, Галадриэль, – проходя мимо нашего стола, произнесла Лизель прохладным тоном – она-то честно заработала себе выпуск с отличием.

На самом деле она имела в виду «чтоб ты сдохла». По крайней мере, это было справедливо: если бы я проводила все свободное время, воркуя с парнями из анклавов и делая за них уроки, мне бы тоже хотелось убить гадину, которая благодаря одному-единственному семинару обставила меня в последний момент. Но я не собиралась сочувствовать Лизель. Завтракать она села с Магнусом – и заработала первые очки репутации, сплетничая обо мне. Видимо, Лизель нацелилась на Нью-Йорк. Я бы ни за что на это не пошла, если бы в уплату пришлось обхаживать Магнуса, но, очевидно, Лизель была терпимей к мокрым тряпкам.

Гораздо терпимей, судя по всему. Я вышла из столовой позже обычного, потому что Чжэнь, оставив Миня караулить его место в очереди, подбежал ко мне и сказал, что ребята с библиотечного семинара попробуют меня подкормить, когда настанет их очередь. Младшеклассникам редко удается получить больше, чем хочется; а когда Орион Лейк повысил выживаемость в школе, еды стало еще меньше. Но ввосьмером они сумели добыть лишнюю булочку и пакетик молока, так что, по крайней мере, утром мне не грозило бы головокружение – только гнев и досада.

Ради этого стоило подождать, но я покончила с завтраком, когда уже тихонько побрякивал предупреждающий звонок – «динь-дон, смерть от огня близится» – напоминая всем, до кого не дошло, что скоро начнется очищение. Я метнулась в женский туалет, чтобы почистить зубы и умыться – не хотелось несколько часов чувствовать себя свиньей – и замерла на пороге: Лизель стояла перед зеркалом и красилась.

Использование косметики в Шоломанче вызывает примерно такой же ажиотаж, как в первом классе. Шансы ошибиться, готовя в алхимической лаборатории помаду, и расплавить себе пол-лица относительно невелики, но большинство все же не желает рисковать. Если ты хороший алхимик, тебе наверняка удастся заключить союз каким-нибудь другим способом, понадежнее. Свидания в этом смысле не надежнее обычной дружбы. Но тем не менее Лизель стояла в туалете и красила губы блестящей розовой помадой. Она распустила тугие короткие косички, которые всегда носила, и белокурые волосы волной рассыпались по плечам. Более того, она надела свежую белую блузку – честное слово, отглаженную – и расстегнула ее ровно настолько, чтобы видно было разрез груди. На шее у нее висел золотой медальон. Даже по меркам обычного мира Лизель выглядела неплохо, ну а здесь, по сравнению с нашей обычной замызганностью, она буквально сияла.

Нужно признаться, я отреагировала зло.

– И это ради Магнуса Тибо, – выпалила я, стоя на пороге.

Накрашенные губы поджались.

– Что делать, Лейк занят, – произнесла Лизель сквозь зубы, и я даже ничего не смогла ответить, учитывая обстоятельства; она имела полное право на меня злиться.

А может быть, она искренне хотела переспать с Магнусом, который, в конце концов, был не урод – он вполне уместно смотрелся бы если не в модном журнале, то, по крайней мере, на рекламе спортзала.

Да, может быть. Но эта история уже не лезла ни в какие ворота, и, вместо того чтобы не будить лихо, я сказала:

– Знаешь, это не мое дело, конечно, – (тут и следовало остановиться, однако я не удержалась), – но на всякий случай учти – мне уже предложили гарантированное место.

Скажу в свое оправдание: скорее всего, эта информация много значила для Лизель. Даже если она считала Магнуса Тибо воплощением мужества и обаяния, она, черт подери, заработала отличие тремя с половиной годами безжалостного труда и вряд ли пожелала бы даром тратить время на того, кто не мог предложить ей гарантированное место в анклаве. В Нью-Йорке слишком много жаждущих претендентов, и большинство из них – опытные волшебники, которые давным-давно окончили школу и уже успели себя проявить; ньюйоркцы ни за что не позволили бы своим отпрыскам отдавать свежеиспеченным выпускникам более одного места в год, и Хлоя при каждой возможности пугающе ясно давала мне понять, что место приберегают для меня. Даже если я откажусь, еще не факт, что в Нью-Йорк пригласят Лизель.

Разумеется, девушка не так умна, если не догадывается выбить себе гарантированное место в анклаве, прежде чем расстегнуть блузку до конца. Так что ценную информацию я, в общем, приправила оскорблением. Лизель восприняла мои слова соответственно.

– Рада за тебя, – в тихом бешенстве ответила она, со щелчком закрыла помаду, сгребла в сумку свои баночки и прочие принадлежности и вышла, не оборачиваясь.

– Молодец, – сказала я своему отражению в зеркале, сунув в рот зубную щетку.

Нужно было спешить, поскольку первый предупреждающий звонок уже прозвенел, так что я поскорей почистила зубы, выскочила в коридор, поскользнулась и грохнулась. Лизель вылила остатки добытого тяжким трудом блеска для губ на пол за дверью – этого хватило, чтобы устроить маленькую ловушку для того, кто выйдет следующим. Я сразу поняла, что случилось: ступив на скользкое место, я ощутила злонамеренность заклинания, но уже было слишком поздно.

Я умудрилась извернуться, падая – впрочем, не знаю, помогло это или нет. Я не погибла и не потеряла сознание, но расшиблась здорово. Голова у меня напоминала колокол, который раскачивали туда-сюда с излишним энтузиазмом, а локоть и бедро вопили бы от боли, если бы не боялись подать сигнал к обеду всем злыдням в пределах слышимости. Я свернулась клубочком, как ребенок, и сжала зубы, чтобы подавить пронзительные рыдания; я лежала на полу, обхватив обеими руками пульсирующий затылок, и корчилась от слез.

За этим занятием я провела слишком много времени. Где-то далеко, за горой, прослышался второй предупреждающий звонок, и мысль о том, что я вот-вот изжарюсь, побудила меня к действию. Я двинулась по коридору ползком, на трех конечностях, прижимая одну руку к затылку. Конечно, следовало собраться с духом и вспомнить исцеляющее заклинание, но в тот момент я была абсолютно уверена – на каком-то инстинктивном уровне – что мозги вывалятся из черепа, если убрать руку.

Где-то наверху громко хлопнула дверь, послышались шаги – по железной галерее, по винтовой лестнице, по коридору. Я продолжала ползти – медленно, но верно. Я знала, что это не Лю и не Аадхья – а потом я поняла, что это Лизель, но продолжала ползти, потому что больше ничего не оставалось. Тут она нагнала меня, схватила под мышки и подняла. Лицо у нее было по-прежнему сердитое, под слоем розовой пудры щеки горели румянцем, но она отрывисто спросила: «Где твоя комната?» – и потащила меня к двери.

Мы проделали примерно полпути, когда раздался последний звонок, и тут из комнаты неподалеку от нас вышел Орион. Он застыл, как олень в свете фар полицейской машины, а потом понял, что орать на него я не собираюсь, поскольку мне грозит смерть от смертоносного пламени. Впрочем, я попыталась начать, когда он схватил меня под другую руку, однако Орион проигнорировал мое яростное шипение и вместе с Лизель втащил меня к себе в комнату. Тут же за спиной у нас раздался громкий треск, вкупе с первыми испуганными воплями злыдней, пустившихся наутек. Орион на секунду задержался на пороге, бросил в коридор тоскливый взгляд и неохотно захлопнул дверь. Я рухнула на постель.

– Что случилось? – спросил Орион, подойдя.

– Поскользнулась, когда вышла из душа, – коротко ответила Лизель.

Подробностей я добавлять не стала. Лизель так разозлилась, что замыслила убийство, однако в конце концов удержалась. Я, можно сказать, питала к ней сестринские чувства.

– Дайте воды, – проговорила я.

Когда Орион принес стакан, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы на время отогнать тошноту, села и наложила на воду простейшее из маминых исцеляющих заклинаний. Затем я достала маленькую пластмассовую бутылочку, которую на всякий случай держу при себе, залпом проглотила содержимое и торопливо запила. Я досчитала про себя до пятнадцати, подхромала к сточному отверстию, и меня вырвало. Потом я откатилась в сторонку и со стоном свернулась на боку, но это был сознательный протест, а не жалобное нытье. Мне уже становилось лучше.

– Что это? – спросила Лизель, подобрала бутылочку с пола и подозрительно принюхалась.

– Соус табаско и масло, – ответила я.

Эти ингредиенты не входят в состав маминого заклинания – внесенные мной усовершенствования она бы точно не одобрила, но отчего-то исцеляющее заклинание работает быстрее, если заодно заставить себя выпить какую-нибудь отвратительную смесь. Наверно, за этим стоит какой-нибудь научный факт – типа, самые мерзкие лекарства действуют лучше всего – но, возможно, дело в мане, которую я получаю, добровольно проглотив такую дрянь. Необязательно брать именно табаско и масло; снадобье просто должно быть мерзкое, но теоретически съедобное, иначе основное заклинание придется потратить на лечение от отравления.

Я больше не страдала от головокружения и от боли, но мне по-прежнему было очень жаль себя. Я влезла на постель Ориона и улеглась, чтобы немного передохнуть. Лизель заговорила с Орионом, как нормальный цивилизованный человек, получая в ответ лишь невнятные рассеянные реплики.

– Если он попытается открыть дверь, дай ему по башке стулом, – пробормотала я после третьей попытки.

– Я не собираюсь открывать дверь, – мрачно отозвался Орион.

– Заткнись, ненормальный, я тебя знаю, – сказала я. – А если бы стена на сей раз пошла с другой стороны?

– Я бы просто… вернулся обратно, – ответил Орион, как будто совсем не страшно оказаться меж двух стен смертоносного пламени, которые устремляются навстречу друг другу и гонят перед собой толпу перепуганных злыдней, а деваться совершенно некуда. Никто не откроет дверь во время очищения, даже если родная мать будет звать на помощь. Тот, кому хватает глупости это проделать, погибает в младшем классе, став жертвой охотников за маной.

– Я в любом случае никуда не собирался.

Я открыла глаза и грозно уставилась на него.

– Это значит, что у тебя не было запасного плана?

Он нахмурился, мрачно подошел к столу и притворился, будто что-то пишет в блокноте. Лизель тихо фыркнула и села на постель рядом со мной. Я покосилась на нее.

– Ну?

Она многозначительно на меня взглянула, но я ничего не понимала, пока она не сказала шепотом: «К тебе». И тут я сообразила: Лизель думала, что Орион на самом деле хотел прокрасться по коридору и провести время со мной. Я собиралась сказать, что Орион не такой псих, чтобы пробираться ко мне, рискуя сгореть, а потом сидеть в моей комнате и слушать, как я на него ору, на самом деле он гораздо больший псих… и тут я поняла, что Лизель отчасти права: если бы Ориона зажало между двумя стенами пламени, прежде чем он успел бы дойти до главной лестницы, он правда мог постучать ко мне, ища убежища. И да, я сдуру открыла бы, пусть и держа под рукой склянку с остатками гравировальной кислоты. Следовательно, у Ориона таки был запасной план – провести день со мной.

И я получила подтверждение. Орион сидел спиной к нам, но недавно по моему настоянию он подстригся – вы догадываетесь, в какое состояние пришли его волосы, – и я увидела, что уши у него так и горят.

– Лейк, если ты хоть на мгновение вообразил, что тебе дадут и что я соглашусь как-то поучаствовать в этом процессе, немедленно сотри эту мысль из своего так называемого мозга, – с полной искренностью произнесла я.

– Эль! – возмущенно завопил он и бросил полный муки взгляд на Лизель.

И поделом.

Короче говоря, день выдался веселый – я провела его в обществе Ориона и девушки, которая пыталась меня убить. Лизель на самом деле оказалась ничего себе. Мы в конце концов сели играть в карты; у нее была самодельная колода Таро, которую она повсюду носила с собой. Лизель научила меня играть в канасту, используя старшие арканы вместо джокеров. Она подозрительно хмурилась, когда мне в очередной раз доставались Башня и Смерть, но я же не виновата: Лизель сама насыщала карты прорицательской силой.

Орион сыграл пару партий с нами, но то и дело он отвлекался и подходил к двери, прислушиваясь к треску, с которым стена огня каталась туда-сюда по коридору. На Новый год это проделывают несколько раз, теоретически – чисто теоретически – компенсируя количеством качество. Мы несколько раз слышали предсмертные крики злыдней, а один раз в сточном отверстии послышался шорох. Орион, разбросав все карты, вскочил, но злыдень так и не показался, даже когда этот полоумный сдвинул со стока крышку и наклонился, чтобы заглянуть внутрь.

Лизель отодвинулась подальше – на лице у нее было нечто среднее между ужасом и отвращением. Я воспользовалась этим, чтобы сложить карты в кучку рубашкой вверх, пока она не заметила, что Башня и Смерть обе приземлились мне на колени. Там же лежала Восьмерка мечей. На этой карте была изображена женщина, которая сидела, скрестив ноги, с повязкой на глазах, в окружении восьми массивных серебряных шипов, направленных на нее. Какое приятное зрелище.

– Может, выставишь блюдечко молока? – язвительно поинтересовалась я.

Эта техника действительно работала в старину, когда было больше мелких злыдней, которые не нуждались в мане, и больше заурядов, которые искренне в них верили и, следовательно, были уязвимы. Если нарочно оставить миску молока для «малого народца», ну или произвести аналогичное действие, они придут и всосут капельку маны, которой сопровождалось твое намерение, а потом оставят твой дом в покое, чтобы гарантировать себе регулярное приношение. Но к нашему времени эти злыдни по большей части исчезли – их сожрали крупные гады, которые считают заурядов чем-то вроде открытого пакета, брошенного на обочине. Заглянешь внутрь – а там какие-то подозрительные пятна и два заплесневелых сухарика.

Орион ничуть не смутился. Он вздохнул, закрыл сточное отверстие и, за отсутствием других способов убить время, вернулся к игре, даже не заметив, что я на него не раздала. Мы с Лизель сыграли еще несколько партий, пока Башня не попалась мне в шестой раз; тогда Лизель схватила карту и замахала ею у меня перед носом.

– Ты мухлюешь!

– С какой стати? – огрызнулась я. – Просто убери ее из колоды, если она тебя так волнует.

– Я убрала! – ответила Лизель, взяла футляр и открыла его, продемонстрировав нам обоим пустоту внутри.

Потом она собрала все карты и сунула в карман, не сказав больше ни слова.

Настало неловкое молчание. Я отодвинула в сторонку грязное белье Ориона, чтобы освободить немного места на полу, и стала делать отжимания, приправленные слабой пульсирующей болью в голове. Я устала, проголодалась, затылок по-прежнему ныл, а потому упражнения принесли немало маны, но силы у меня закончились раньше, чем истекло время, и я снова плюхнулась на кровать Ориона, еще более усталая и голодная, чем раньше, а вдобавок еще и потная. Лизель сидела у Ориона за столом и что-то писала; я сообразила, что она делает за него уроки. Очевидно, догадавшись одновременно со мной, Орион неискренним тоном произнес:

– Слушай, ты не обязана…

– Мне сейчас больше нечем заняться, – перебила Лизель. – Потом можешь вернуть долг.

– Он охраняет комнату, – напомнила я.

Лизель пожала плечами.

– Он сам здесь находится, так что это не считается.

Я полагала, что считается, поскольку Ориону не хотелось сидеть в комнате, и он бы убежал, не будь нас, но, кроме меня, спорить никто не желал. Лизель добавила:

– Мне нужна чешуя амфисбены.

– Да, конечно, не вопрос, – с энтузиазмом ответил Орион.

Я нахмурилась, но мне совершенно не на что было опереться. Это разумная плата человеку, который делает тебе домашку, и даже если ты думаешь, что он, некоторым образом, обязан бесплатно поймать амфисбену (лично я так не думала), он все-таки имеет право получить нечто взамен за добычу чешуек.

И вообще, Орион, быть может, и не стал бы охотиться на амфисбену задаром; они лишь немногим опаснее агглов, которыми питаются. Основная проблема с ними заключается в том, что каждые несколько лет хищники, угрожающие амфисбенам, массово гибнут при очищении; тогда амфисбены откладывают огромное количество маленьких упругих яиц в теплых сырых уголках, например возле труб с горячей водой. Вскоре после Нового года детеныши вылупляются и так и сыплются из душей и кранов, шипя и кусаясь обеими пастями. Это, конечно, кошмар; впрочем, яд у них еще такой слабый, что просто щиплет. Он станет сильней, когда они вырастут и перестанут пролезать в кран. Когда моешься, слышно, как они там шипят; остается лишь надеяться, что внезапно не отвалится насадка душа.

Я подумала, что в этом году наверняка будет нашествие амфисбен. Нужно было предупредить остальных, а заодно посвятить часть времени, отведенного для рукоделия, изготовлению сеточек, которые можно будет прикрепить в душе. Лизель, вероятно, предвидела это некоторое время назад и придумала, как превратить нечто имевшееся под рукой в полезный ресурс. Вот умница. И еще умней с ее стороны было воспользоваться прекрасной возможностью отправить Ориона на охоту в уплату за выполненное задание, с которым она наверняка справилась бы за час-другой.

Я лежала на постели и совершенно неоправданно дулась, пока Лизель расправлялась с целой пачкой заданий; у нее уходило на это примерно столько же усилий, сколько у меня – на то, чтобы лежать. Она слегка притормаживала, только если попадалось неразборчивое слово, которое Орион заляпал едой и/или внутренностями злыдней; тогда она подзывала его, чтобы он помог разобраться. В целом я сильно недооценила Лизель: она потратила тридцать восемь минут, включая сортировку заданий по порядку срочности, раскладывание листков по папкам и приведение стола в порядок.

Я перестала злиться на нее и стала злиться на Ориона, который рассеянно отодвинул папки на край стола и сказал:

– Супер. Спасибо. Сколько тебе надо чешуек?

Этого было бы недостаточно и для меня, а уж тем более по нью-йоркским стандартам.

– Лейк хочет сказать – он безмерно благодарен за то, что ему не придется целых полгода увертываться от чанов с крепкой кислотой, поскольку он не удосужился сделать домашку, – сварливо сказала я.

Лизель пожала плечами с усталостью ветерана всех войн – вероятно, она с самого начала прокладывала себе путь, делая уроки за членов анклавов, – и обратилась к Ориону:

– Тридцать шкурок принесешь? И чтобы не младше двух недель.

– Конечно, – блаженно ответил Орион, и я не заскрипела зубами только потому, что это исключительно фигура речи.

Никакого оправдания у меня не было. Лизель заключила хорошую сделку, и Орион тоже, и даже я получила свою выгоду, потому что могла немного перевести дух. Больше не нужно было беспокоиться из-за того, что заброшенное задание вернется и напомнит о себе. Орион теперь имел полное право забыть об алхимии; в любом случае, насколько я понимала, он не имел к ней склонности. Зачем он вообще решил специализироваться на алхимии? Нью-йоркские лаборатории наверняка полны гениев; вряд ли он выбрал этот предмет, чтобы на всю жизнь сделаться посредственным алхимиком.

Меня это страшно раздражало, тем более что веских причин для раздражения не было. Я даже сказать ничего не могла. Если бы я попыталась облечь свои чувства в слова, вышло бы нечто неприятное, завистливое и жалобное, вроде: «С какой стати ты так легко заключаешь сделки, которые позволяют тебе отделаться от нелюбимых занятий?» После этого, впрочем, следовало бы намекнуть, что я-то не такая, – но на запястье у меня красовался нью-йоркский разделитель маны.

Поэтому я ничего не стала облекать в слова; я просто лежала, свернувшись, на постели, и кипела от досады, пока Орион и Лизель обсуждали условия договора. Рассеянность враз покинула Ориона: Лизель только что полностью расчистила ему путь. Теперь он мог только охотиться, есть и спать (последние два пункта – опционально). Она даже предложила ему сварить какую-то приманку из амфисбены.

Уж точно я не ревновала. Честно говоря, я была так далека от ревности, что даже и не думала об этом, пока Лизель не бросила в мою сторону исполненный досады взгляд, и тогда я поняла, что ей бы очень хотелось пробудить у меня ревность. Если бы дверь приоткрылась хоть немного, она бы бросилась на штурм. Я ее не винила. Лизель так хотела получить гарантированное место в Нью-Йорке, что всерьез рассматривала Магнуса Тибо и убийство; я, несомненно, ставила Ориона выше того и другого. И если уж он один раз заглянул ей в декольте, Лизель постаралась бы обеспечить ему вторую возможность.

Но он этого не сделал, и тогда я запаниковала еще больше, потому что у Ориона не было никаких причин не заглядывать Лизель в декольте. Лично меня это не интересует, но я и то не удержалась. Думаю, надо быть совсем уж бесчувственным, чтобы не оценить красивую грудь, золотые кудряшки и блестящие розовые губки. Если ты годами питаешься безвкусной кашей, и внезапно тебе предлагают кусок шоколадного торта, плевать, что ты не любишь торт; если ты по-настоящему голоден, то, по крайней мере, задумаешься, прежде чем отказаться.

Орион не имел никакого права отказываться. Я не сомневалась, что торты он любит, ну или, по крайней мере, готов попробовать, а с моей тарелки ему не досталось бы ни кусочка, пока у меня было право голоса. Хотя бы ради приятных воспоминаний… но Орион даже глаз не скосил. Неужели он так искусно притворялся равнодушным?

Лизель рассердилась, что неудивительно. Столько усилий, а в ответ лишь капелька благодарности. Поэтому, когда зазвонил колокол, возвещая о завершении очистки, Лизель сдержанно сказала:

– Я к себе, – и ушла, прежде чем я успела встать и удалиться вместе с ней.

– Я тоже пойду, – поспешно сказала я, но тут Орион подошел ко мне и тоскливо спросил: