Последний выпуск Новик Наоми

Потом наступила следующая неделя, и полоса вновь изменилась: школа дала ясно понять, что готова компенсировать нам вынужденный простой. Мы и десяти метров не пробегали, не обнаружив нового сюрприза. Просто поймите: предыдущая полоса препятствий, от начала до конца, заняла у нас в пятницу три минуты, включая время, которое понадобилось мне, чтобы превратить лозы в пыль. Типичная полоса препятствий в среднем занимает десять минут. Если на пробежку уходит больше пятнадцати, это, как правило, значит, что живым ты не выберешься.

В понедельник я вышла только на двадцать седьмой минуте, и снаружи уже собралась целая толпа – мы возились так долго, что восемь других команд успели спуститься и ждали за дверью своей очереди. Их не то чтобы наполнял энтузиазм. Обычно ребята не стараются выяснить, что их ждет на полосе препятствий, чтобы в первый раз эксперимент был чистым, но на сей раз команды принялись деловито расспрашивать нас, собираться кучками и договариваться с другими союзами о совместных действиях.

Вряд ли мое появление обрадовало однокашников. Я вышла из зала, окутанная облаком темно-зеленого дыма, по которому с треском пробегали молнии – то были слабеющие остатки урагана, который я вызвала, чтобы уничтожить неуклюжую армию глиняных существ. Вокруг меня висело кольцо ярких оранжево-лиловых огней. Все заклинания выдохлись, как только я шагнула за порог, но эффекты задержались ровно настолько, чтобы создать картину под названием «узрите темную богиню»; и в любом случае я целых пять минут стояла на пороге спортзала, меча огненные шары и молнии в стратегические мишени, чтобы расчистить товарищам дорогу к дверям. Остальные члены наших трех команд едва держались на ногах. Нкойо села на пол в коридоре, закрыла глаза и прислонилась головой к плечу Хамиса. Следы колючей удавки у нее на горле едва зажили, некоторые ссадины снова кровоточили.

– Так, кто хочет краткую сводку? – спросила я, небрежным жестом разгоняя дым.

Получилось не очень убедительно, но отчаяние тем не менее устремило людей ко мне – ну или, по крайней мере, они подобрались поближе, чтобы послушать, о чем я рассказываю самым храбрым. Я стояла в коридоре еще десять минут, отвечая на вопросы и помогая остальным выработать стратегию для преодоления полосы препятствий. Затем четыре союза, которые должны были идти вслед за нами, все вместе двинулись вперед. Они пробежали метров десять, а потом сдались и вернулись в коридор. И тогда остальные просто разошлись. Новая полоса была бесполезна в другом смысле: она оказалась слишком сложной для всех. Кроме меня.

Утром в среду мы закончили пробежку за четырнадцать минут; я нашла массу удачных способов уничтожить все, что стояло на пути. В коридоре не было вообще никого. Нам пришлось лечиться самим, и процесс шел медленно – все выбились из сил. Кроме меня. Я была полна энергии и не прочь пообедать.

За обедом я сообразила, что если никто больше не претендует на спортзал, то полоса препятствий открыта. Обычно школа мстит, если пытаешься тренироваться больше трех раз в неделю – она это делает, чтобы не забивали спортзал, – однако можно пробежать лишний разок, если в очереди никого нет.

– Увидимся в библиотеке, – кратко сказала я остальным, когда мы встали, чтобы отнести подносы. – Пошли, Лейк.

Орион ныл всю дорогу – настоящие злыдни покинули спортзал, поскольку никто не пытался преодолеть полосу препятствий, так что, с его точки зрения, никакого смысла идти туда не было – но в конце концов он сдался. Мы вышли на полосу препятствий вместе.

Это было еще хуже совместной охоты, хоть и в другом смысле. Прорываясь сквозь бесчисленные орды фальшивых злыдней, Орион убивал их направо и налево с мрачно-скучающим видом и расчищал мне путь. Я двигалась свободно и бесстрашно, не боясь удара в спину. Я заставила Ориона проделать это три раза подряд, но в четвертый раз он запротестовал, и тогда я набросилась на него прямо перед дверью спортзала. Мы целовались, и все, с моей точки зрения, было прекрасно, а потом он положил мне руку на грудь – к сожалению, случайно, – испугался, шарахнулся и бессвязно забормотал:

– Я не… короче… это… ты… мы…

Орион попятился и чуть не споткнулся о тушу абсолютно реального ядоточителя, которого убил при первом забеге, – тот был еще влажный и вполне мог разъесть Ориону плоть до костей. Мне пришлось броситься на выручку и оттолкнуть его в сторону. Но Орион даже не понял, в чем причина – он позорно сбежал, а я осталась в одиночестве стоять у двери.

Но на сей раз даже финальное унижение меня не смутило. Я пошла в библиотеку, глубоко дыша, полная силы, безнадежно счастливая, хоть это и было во всех отношениях глупо. Я уже знала, что выберусь отсюда, только если не буду думать больше ни о ком. Школа могла и не тыкать меня носом в то, как это будет приятно и легко. А особенно я не желала думать об удовольствиях, которые мог доставить мне в процессе Орион.

Если бы я сама не осознала идиотизма происходящего, Моя Прелесть охотно пришла бы на помощь – она сидела на полке у входа в библиотеку. Мы не брали мышей с собой в спортзал – это не те фамильяры, которые помогают в бою; мы тренировались, положив в безопасные кармашки маленькие тряпочные мячики. Но я вовсе не желала, чтобы меня укусили за ухо; нескольких лестничных пролетов вполне хватило, чтобы обдумать свое безрассудное поведение.

– Да, – сказала я мышке, протягивая руку, и она потыкалась носом в костяшку моего пальца и спешно залезла в переноску.

В читальном зале я подошла к одной из команд, с которыми Аадхья договорилась о помощи, и сказала, что, если они пойдут тренироваться в пятницу, я пробегусь разок вместе с ними. Они уставились на меня, как стадо антилоп, которым крупный крокодил предложил безопасную переправу через реку.

– Ну или как хотите, – сердито сказала я. – Если вы не против, я потренируюсь с вами, только и всего.

Они так и не решили, чего хотят, но, несомненно, поделились моим предложением с другими и хорошенько его обсудили, потому что в пятницу возле спортзала нас ждали еще две команды. Никто открыто меня не пригласил – не хватало еще общаться со мной как с нормальным человеком; все просто стояли и переминались с ноги на ногу. Я проглотила оскорбление и коротко сказала Аадхье: «Увидимся наверху». А когда моя команда скрылась из виду, я велела: «Пошли», и открыла дверь.

Эта команда была слабее моей – во всяком случае, мы за полтора месяца совместных тренировок достигли больших успехов, – но я вытащила их всех из спортзала живыми. Пришлось превратить одну из девочек в камень на полпути, чтобы ее не перекусили пополам, но потом я сняла чары, так что никакой проблемы не вижу.

Все, кроме меня, с нетерпением ждали, когда полоса препятствий сменится, но новый вариант оказался еще хуже. Три наших дружественных команды ждали у двери, когда мы вышли из спортзала, и на лицах у них был откровенный ужас. Я вернулась в зал и разок пробежалась с ними; выйдя, мы обнаружили в коридоре команду Лизель. После Нового года она, очевидно, вычеркнула Магнуса из списка и заключила союз с Элфи из Лондона. Не знаю, что она имела против мюнхенского анклава, в котором было трое крепких парней выпускного возраста, если для Лизель это был один из основных критериев, но очевидно, что-то да имела, поскольку для немки, которая, судя по всему, твердо вознамерилась получить место в одном из лучших анклавов мира, Мюнхен был предпочтительней Лондона. Разве что ей был нужен именно Элфи. Хотя за минувшие три с половиной года ничто на это не намекало.

– Эль, как дела? – спросил Элфи таким тоном, словно мы давным-давно не виделись и он приятно удивился, увидев меня здесь.

Не ответив, я обратилась к Лизель:

– Ну, пошли.

Она холодно кивнула, и мы зашли. Прекрасная девушка.

И навыки у нее были что надо. Конечно, Лизель уступала Ориону, зато превосходила всех остальных, с кем я тренировалась до сих пор, пусть даже я из чувства лояльности старалась об этом не думать. И команда у нее была хороша. Даже Элфи я бы не назвала слабым звеном – он, конечно, занимал середину, но не прятался там от опасности; он использовал свою позицию, чтобы швырять во все стороны сложные защитные заклинания, прикрывая остальных, и проделывал это здорово. Элфи обладал быстрой реакцией, а кроме того – энциклопедическим запасом оборонительных заклинаний, которые он знал назубок; он без запинки произносил нужные слова в нужное время и в нужном месте, так что остальные могли полностью довериться ему и не думать о защите. Мы преодолели полосу за одиннадцать минут; первая пробежка с собственной командой заняла у меня двадцать две.

Конечно, двадцать две минуты лучше, чем ничего, – а Лизель и ее команда вообще не справились бы своими силами. Они дрогнули, когда мы вышли на финишную прямую, и обледенелая земля, по которой мы бежали, внезапно встала дыбом, и из нее вылезли зазубренные шипы размером с кость тираннозавра, источавшие ядовитые испарения и наводившие на мысль не только о физическом вреде. Элфи выставил лучший щит из всех, что я видела; возможно, он выдержал бы удар-другой, но деваться нам было просто некуда.

Пока я не произнесла седьмое сковывающее заклинание из «Плодовой лозы» – известной книги заклинаний, написанной на языке маратхи. Ее составила группа поэтов-магов из Пуны, которым хотелось иметь заклинания на родном языке – чем лучше знаешь язык и понимаешь его тонкости, тем лучше чары. Поэтому они собрались и принялись сочинять и обмениваться результатами. Работа пошла так здорово, что они составили долговременный круг; их заклинания становились все могущественнее, и в конце концов книга обрела такую цену, что они обменяли у джайпурцев один-единственный экземпляр на строительное заклинание.

И сразу после этого среди них вспыхнула страшная междоусобица. Большинство погибло, несколько человек перебрались в Джайпур, кое-кто вообще отказался от магии, очистил ману и ушел в глушь, жить отшельником. Вот почему в Пуне анклава нет. Но до раскола они сочинили несколько отличных заклинаний, включая серию необыкновенно сложных связывающих чар, самые трудные из которых могут достаться разве что малефицеру, который желает сделать какого-нибудь опасного злыдня из категории манифестаций личным слугой. Ну или эти заклинания обнаружат приличные волшебники, которые пытаются избавиться именно от таких злыдней, но вы же понимаете, почему школа выбрала меня. В середине младшего класса у моих кедов начали отваливаться подметки, и, на мой взгляд, я вполне адекватно обрисовала свою потребность, когда попросила заклинание для починки. Ха-ха. Вы удивитесь, но в школе мне был совершенно не нужен ручной бенибел, которого следует кормить человеческим мясом, хотя, возможно, у меня просто ограниченное воображение.

Короче говоря, это заклинание идеально подойдет, если перед тобой демоническая сущность размером с айсберг. Я уже третий раз преодолевала полосу препятствий и понимала что делать, так что все прошло довольно гладко: я произнесла заклинание, приказала скрежещущему льду лежать спокойно, и мы направились к дверям. Но для Лизель и ее команды опыт оказался обескураживающим. Никто, кроме меня – каким бы умным и старательным он ни был, – не смог бы в этой ситуации выкрутиться. Даже если ты располагаешь связывающим заклинанием, в норме оно требует круга из двенадцати волшебников и часа врмени. На лице Лизель, когда мы вышли в коридор, застыла ярость. Я даже не винила ее за то, что она удалилась, не сказав спасибо. В Элфи, судя по всему, хорошие манеры вбивали старательней; он сказал: «Спасибо, Эль, все круто», прежде чем зашагать вслед за Лизель, но даже у него это вышло как-то вяло.

К обеду слухи разошлись, и выпускники запаниковали. Не считая вполне реальной опасности погибнуть из-за недостатка практики, новая полоса препятствий казалась пугающе бессмысленной. В мире существуют злыдни размером с гору, но с тем же успехом можно сказать, что в мире существуют синие киты. Если синий кит внезапно окажется в нашем выпускном зале, он, несомненно, будет представлять для нас проблему, но по собственному желанию он туда не попадет. Так с какой стати нечто подобное вдруг возникло на полосе препятствий? Или школа строила нам козни чисто из вредности, на том основании, что хотя бы один ученик может ее преодолеть, пусть даже полоса препятствий в результате оказалась совершенно бесполезной для всех команд, которым я не помогала, и это само по себе было скверно… или внизу нас таки ждало что-то в духе синего кита.

Никто не понимал, в чем дело, ведь на первый взгляд ничего не изменилось. Я одна знала, что произошло. Изменилась я. И жестокая полоса препятствий, очевидно, служила откликом на это. Хочешь спасти всех, глупая девчонка? Ладно. Усложним тебе задачу. Никому до конца семестра не удастся толком потренироваться, и в зале все сойдут с ума от страха. Давай, спасай их, удачи тебе.

Я, впрочем, ни с кем не делилась своим великим замыслом, поэтому выпускники продолжали двигаться вперед в неведении и растущей тревоге. В тот вечер в библиотеке еще две команды от отчаяния попросили меня пробежаться с ними, а на следующее утро Ибрагим добавил соли на раны: он пристал ко мне, когда я сонно брела в душ, и пять минут ходил вокруг да около, пока я не сообразила, что он пытается выяснить мое мнение по поводу того, что он обнимался с Якубом.

По меркам Шоломанчи он не сделал ничего дурного, умолчав об этом. Следует предупреждать потенциальных союзников о конфликте интересов, прежде чем приглашать их в союз с собой и значимым для тебя человеком, – и явно не случайно Ибрагим в команде занимал ведущее место, а Якуб замыкал. Это были две самых опасных позиции, притом максимально удаленные друг от друга, так что им не удалось бы бросить других и сбежать вместе. Но я-то не входила в команду Ибрагима. Мое имя не значилось на стене рядом с его именем, поэтому он ничем не был мне обязан, и мое мнение не играло никакой роли. Тем не менее он пытался его выяснить, как будто оно что-то значило.

Это было ужасно, и я даже рявкнуть на Ибрагима не могла, потому что теперь, с точки зрения школьных неудачников, оно действительно кое-что значило. Аадхья заключила от нашего имени тактическую сделку с их командой, но в таких случаях всегда предполагается, что любая сторона имеет право отделиться и уйти, если подвернется что-нибудь повыгоднее. И такая возможность подвернулась теперь, когда я сделалась очень редким и ценным ресурсом. Если мы предпочтем, скажем, тренироваться с Лизель и Элфи, Ибрагим и его команда окажутся в таком же затруднительном положении, как все те, кто не располагал моей помощью.

Поэтому не случайно Ибрагим и Якуб скрывали, что они более чем друзья, на протяжении всех тех вечеров, когда мы вместе сидели у Хлои. Все мы здесь трудимся не покладая рук, но, конечно, никто не упускает случая посплетничать о сладких парочках. Это вторая по популярности тема вслед за разговорами о союзах.

Конечно, в школе не так уж много пищи для романтических сплетен: как вы понимаете, постоянное недоедание, усталость и смертельный страх во многом препятствуют любовной страсти, однако мы извлекаем максимум удовольствия, обсуждая парочки, которые все-таки находят силы. Не стоит удивляться, что большинство из них включает как минимум одного члена анклава. Мы знали, что Джамал начал ходить в буфет за перекусом в то же время, что и одна девочка из Каира – она с подругами, он с друзьями, все как положенно. Мы знали, что Джермен из Нью-Йорка в прошлом году соперничал с парнем из Атланты за одну девочку-алхимика, и в начале выпускного класса любовный треугольник превратился в любовное трио, а потом и в союз. О, сколько радости для сплетников! Подруги развлекались, докучая мне расспросами об Орионе. А Ибрагим и Якуб предпочли не делиться информацией. Они решили, что не готовы рисковать.

Множество волшебников, особенно из могущественных западных анклавов, любят разглагольствовать о том, как свободно мыслит магическое сообщество по сравнению с заурядами. Если смотреть из их прекрасного далека – наверно, так оно и есть. Десятилетиями вербуйте лучших магов со всего мира, потому что они с наибольшей вероятностью сумеют спасти ваших детей и сделать ваш анклав еще богаче и влиятельней – а потом обведите взглядом свой разнообразный и необыкновенно толерантный международный состав и одобрительно похлопайте себя по плечу. Но это не значит, что среди волшебников нет нетерпимых личностей. Это всего лишь значит, что у нас есть еще одна, наша собственная, разделительная черта, которая проходит у самых дверей анклава, и она бывает бритвенно-острой.

Ибрагим оказался не с той стороны черты. Он не член анклава, и он не из лучших учеников, которые могут рассчитывать на союз с анклавом. Его основной талант – талант, который помог Ибрагиму пережить в школе три года и залучить к себе в команду Джамала из Дубая – это целеустремленное, полное энтузиазма подхалимство. Если вы любите лесть, если ищете человека, который будет вас подбадривать, утешать, когда вы унываете, похлопывать по спине и твердить, что вы гениальны и абсолютно правы – даже если вы стопроцентно ошибаетесь, – человека, который поможет вам справиться с неприятным бременем вины и упреков совести, то Ибрагим – ваш идеальный вариант. Многим членам анклавов это нравится.

Трудно сказать, что Ибрагим нашел уникальный подход. Примерно половина одиночек в школе хоть отчасти да прислуживает кому-то; у одних есть знания и мускулы, а самые отчаявшиеся более или менее гласно предлагают себя в качестве живого щита. Они занимают худшие места в столовой и в классе, они приносят материалы в мастерскую и опускают задания в щель, они провожают членов анклавов в комнаты по вечерам и охраняют их в душе, даже не прося об ответной услуге. Потому что почти все члены анклавов, кроме самых богатых, в конце концов предложат несколько взамозаменяемых мест в своих командах средним ученикам, способным наложить четыре-пять приличных заклинаний за десять минут и собрать некоторое количество маны в свободное от учебы время. Ну и достаточно везучим, чтобы на протяжении четырех лет оставаться здоровыми и физически крепкими.

На такое место и целился Ибрагим, пока учился в Шоломанче. Других вариантов у него не было. Он считался хорошим магом, но это совершенно не выделяло его из толпы, во всяком случае по меркам выпускного зала. И если ты становишься прислугой, то забываешь о таких пустяках, как искренние убеждения и глубокие эмоциональные потребности. Ты даже собственную жизнь, черт побери, не можешь поставить во главу угла, когда первым спускаешься по лестнице и чувствуешь, как душа уходит в пятки при мысли о том, что неподалеку таится какая-нибудь тварь и она сцапает тебя, а не члена анклава, который идет семью ступеньками позади, и все это время вы оба притворяетесь, что он просто хороший друг, который дает тебе шанс.

Вот почему Ибрагим помалкивал. Он хотел оставить себе возможность навязаться какому-нибудь члену анклава, которому до всего было дело – и вот теперь он спрашивал меня, не из таких ли я. От этого зависела его жизнь.

Мне хотелось гневно крикнуть на Ибрагима и уйти, но я не смогла. Он, казалось, был на грани слез, и неудивительно: он отчаянно просил у девчонки, с которой всегда обращался грубо, пощады для себя и для близкого человека. Если он хотел, чтобы я и дальше продолжала тренироваться с его командой, ему следовало сказать то, что я желала услышать. И если бы Ибрагим был умен, он понял бы, что мне все равно, и самым естественным образом продолжал бы разговор, чтобы продемонстрировать свое стратегическое раболепие.

Но я знала, что Ибрагим не настолько умен. Из него вышел хороший подлиза, потому что он был абсолютно искренен. Похоже, ему, в отличие от меня, действительно нравились люди, и он смотрел на них с восхищением. Он подлизывался к Ориону, даже когда стало ясно, что Орион не нуждается в слугах. Ибрагиму хватило глупости влюбиться в школе, и, несомненно, это была настоящая любовь, однако искать при таком раскладе союзников – скверная идея. Их с Якубом ткнули бы на самые опасные места.

Я нелюбезно буркнула:

– Я не слепая, Хаддад. Делай что хочешь. Завтра увидимся.

И ушла.

В тот же день за обедом наглец Магнус передал мне через Хлою приглашение присоединиться к нему на тренировке – полагаю, с его точки зрения, это было сродни отчаянной мольбе. Я стиснула зубы и пробежалась с ними вечером. Магнусовы парни были не хуже команды Лизель – и все равно без меня они бы погибли.

Когда в среду утром я спустилась со своей командой в спортзал, внизу ждало человек тридцать, и все они были в гневе – в бешенстве. Никто по-прежнему не знал, что я решила им помочь. Ребята точно знали другое: если они хотят тренироваться, им придется униженно просить у меня помощи, которой не будет в выпускном зале, потому что, разумеется, там я буду занята; и когда они увидели выстроившихся за помощью однокашников, то поняли, что сегодня я начну брать плату. И потребую я то, что они вряд ли смогут отдать.

Не знаю, исправила бы я ситуацию, если бы сказала, что намерена спасти всех. Пожалуй, никто бы мне не поверил. Но я уже была готова рискнуть. Все смотрели на моих друзей – на Лю, на Аадхью, на ребят, которым выпал счастливый билет; они взирали снизу вверх на счастливцев, с той разницей, что пятнадцать минут назад они сами были счастливцами, теми, кого с меньшей вероятностью ждала смерть. Элфи, Лизель и ее прекрасная команда, Магнус и его волчья стая… им не вдалбливали год за годом простой урок – что у одних есть право на жизнь, а у других нет.

И на их лицах я читала, что если бы они могли заполучить меня, если бы я была артефактом, который можно отнять или украсть, они бы это сделали; они воспользовались бы всеми своими несправедливыми преимуществами и бросили вызов моим друзьям. В ту самую минуту, вероятно, большинство пыталось придумать какой-нибудь хитрый фокус, вроде того, что выкинул Магнус на Празднике.

– Сегодня многие хотят пробежать первыми, – произнес Элфи бодро. Таким же тоном, полагаю, он сказал бы: «Кажется, погода портится!» – во время проливного дождя, стоя под навесом с пятью людьми, у которых ножи наготове, и тихонько нащупывая в кармане пистолет.

Я обошлась без жизнеутверждающих заявлений типа: «Да перестань уже волноваться, мы с Орионом собираемся вытащить из школы вас всех, придурки». Я даже не стала обещать, что схожу в зал со всеми по очереди. Хлоя бросила взгляд в мою сторону, и я догадалась, что она собирается сказать нечто благоразумное вместо меня, изобразить миротворца; прежде чем она успела открыть рот, я произнесла:

– Больше никого ждать не будем.

Я подошла к дверям, распахнула их и вошла в зал. За спиной у меня началась суета, а потом все одновременно пришли к одному и тому же выводу – если они хотят пробежать полосу препятствий вместе со мной, нужно поторапливаться. В зал хлынула толпа народу.

Проходить полосу препятствий оравой в пятьдесят человек – скверная идея, потому что пройти-то пройдешь, но толком не потренируешься. Впрочем, школа явно решила не бросать нас на произвол судьбы: опасности хлынули со всех сторон. Впоследствии я поняла, что для меня это была прекрасная практика, максимум приближения к реальной ситуации в выпускном зале, где мы сразу окажемся в море злыдней. Но в ту минуту я не успевала ни о чем думать, только сражаться, отчаянно швыряя заклинания и предотвращая атаки, которые грозили пробить брешь в нашей обороне. Это было совсем как в тех жутко дерганых компьютерных играх, когда надо сделать семнадцать разных дел, и время истекает, и ты безумно мечешься от одного задания к другому и обязательно что-нибудь упускаешь. Правда, на сей раз время истекало у сорока семи человек, и если бы я пропустила хоть одно «задание», кто-нибудь бы погиб. Я испытала огромное облегчение, когда мы пережили финальную атаку и можно было бросить напоследок прекрасное, невероятно могучее заклинание, позволив остальным бежать к воротам, пока я удерживала ледяного великана.

Мы выбрались в коридор, более или менее целые, но страшно измученные. Даже я чувствовала себя опустошенной; мышцы ныли, сердце колотилось о ребра, как будто насмерть поругалось с легкими и теперь гневно било посуду об стенку, а легкие, в свою очередь, пытались вырваться наружу. Полагаю, это было неплохо, поскольку значило, что я как следует потренировалась, но в ту минуту я не думала о перспективах. Явились новые команды, они тоже ждали, но, когда я вывалилась из зала, они ушли, даже не попытавшись меня подкупить; очевидно, выглядела я отвратительно.

Мы не стали ничего обсуждать. Аадхья сказала: «Я хочу в душ», я отозвалась: «Ага», и все двадцать семь девушек вместе зашагали к душевой. Ориону скоро предстояло собрать урожай амфисбен для Лизель; молодняк примерно неделю назад перестал литься с водой из кранов, и теперь твари просто шипели и нетерпеливо стучались, как будто водопроводные трубы спятили. Однажды стена вокруг смесителя треснула, и сидевшая за ней амфисбена начала отчаянно извиваться, пытаясь вылезти, но девушка, которая в ту минуту мылась, даже не стала отвлекаться – она вынула из мешочка с ванными принадлежностями длинный зачарованный стилет и ткнула в дырку. Было бы неприятно, если бы мертвая амфисбена сгнила за стенкой, но, видимо, остальные сожрали ее, прежде чем это произошло.

Все молчали. Мы мылись по очереди почти в полной тишине, не считая отдельных реплик типа «меняю шампунь на зубную пасту». Потом мы оделись и побрели в библиотеку, на разбор полетов, и по-прежнему никто не говорил ни слова, пока я не села за стол. Но там нас ждали парни – и от них по-прежнему несло потом, что стало гораздо заметнее, после того как сами мы вымылись, – и, едва я успела устроить зад в кресле, Хамис безапелляционным тоном поинтересовался:

– В чем дело?

Как будто до моего появления он держал эти слова на тугом поводке и наконец дал им волю.

Я уставилась на него. Да, я постоянно жалуюсь на то, что все от меня шарахаются, но если он решил, что можно безнаказанно мне нахамить и не получить сдачи… и тут я вспыхнула от негодования, вспомнив, что Хамис месяц назад прикусывал язык точно так же, как я, в ожидании того момента, когда мы все окончательно утвердим и я уже не смогу выбросить его за борт, нарушив тем самым неписаные законы приличия.

– Что такое, Мвини? – огрызнулась я. – Посадил занозу сегодня?

– Что такое? – переспросил он. – Я тебе скажу, что такое. Шесть раз сегодня – шесть раз – Фарида упала.

Хамис ткнул пальцем в бедную Фариду, которая сидела за три стула от него. Она была мастером, подругой Нкойо, я ее едва знала, и Фарида уж точно не считала, что может безнаказанно на меня наехать. Она взглянула на нас и вжалась в спинку стула, изо всех сил намекая, что это иллюзия, и на самом деле ее тут нет.

– В понедельник она упала только раз. Что скажешь?

Я знаю одно очаровательное заклинание, которое заставляет внутренние органы жертвы иссохнуть внутри тела. Оригинал разработали давным-давно для вполне респектабельных целей, и он вышел из моды вместе с мумиями; версия, которая досталась мне, была создана в девятнадцатом веке, в Англии, знаменитым викторианским малефицером Птолемеем Понсонби, который перевел и модифицировал текст, обнаруженный в отцовской коллекции египетских редкостей. В ту минуту мне показалось, что кто-то наложил это заклинание на меня.

– Она ведь не осталась лежать, правда? – проговорил мой иссыхающий язык.

Хамис имел полное право беспокоиться о том, что Фарида терпит неудачу, поскольку в их команде она занимала позицию во главе. Весь осенний семестр она потратила на создание большого щита, что было бы неудачной стратегией для одиночки, – но это принесло ей место в союзе с членом анклава, пусть и крайне опасное.

– Нкойо поднимала ее три раза, Джеймс два. Я сам поднял Фариду один раз, – ответил Хамис. – А ты что делала? Сейчас скажу. Ты убила бритвокрыла, который напал на Магнуса Тибо. Я не вижу Магнуса за этим столом. Думаешь, мы будем тебя прикрывать, пока ты выручаешь своих нью-йоркских дружков?

Хлоя сидела рядом с Аадхьей и до сих пор пыталась, как Фарида, слиться с интерьером – почти все сидевшие за столом следовали ее примеру или изображали восковые чучела – но тут она издала сдавленный вскрик и немедленно отвела взгляд, когда остальные посмотрели на нее.

– Тибо попытался убить меня примерно семь месяцев назад, вон там, – сказала я, до смешного обрадовавшись тому, что Хамис сам дал мне опору. – Я не собираюсь вытасакивать его за ворота раньше других.

– А, то есть вы не друзья, – саркастически заметил Хамис. – Он тебе не нравится, и ты не хочешь, чтоб Нью-Йорк тебя принял.

– У Эль уже есть гарантированное место, – выпалила Хлоя, очевидно, решив, что она должна вмешаться, раз уж кто-то бросил вызов Нью-Йорку.

Сидевшие за столом инстинктивно дернулись: такую информацию можно выгодно продать. Но никто, казалось, особо не удивился.

– Которое я не приму, – отозвалась я сквозь зубы. – Мне не нравится Магнус, мы не друзья, и я не собираюсь в Нью-Йорк.

И тут все удивились, а Хлою явно покоробило. Но Хамис продолжал недоверчиво смотреть на меня, а потом вдруг разозлился. Похоже, он думал, что я вру, причем настолько глупо, что с моей стороны оскорбительно считать его таким идиотом. Хамис подался вперед и проговорил:

– Тогда я спрошу еще раз. В чем дело? Магнус Тибо тебе не нравится, вы не друзья, и ты не намерена вступать в нью-йоркский анклав – так почему ты помогаешь ему, в то время как должна помогать нам?

Злиться на меня бессмысленно, потому что в ответ я тоже злюсь. Я уперлась руками в стол и привстала; лампы в комнате замигали, кроме тех, что висели прямо над моей головой, воздух стал холоднее, и слова вырвались у меня изо рта вместе с облачком пара. Я проделала это не нарочно – такие вещи как-то сами собой получаются.

– Я помогла Магнусу, потому что он в этом нуждался. Я прикрыла тебя от каменного вихря, потому что ты в этом нуждался. Если бы Фарида упала и не смогла встать, я бы и ей помогла. И если ты не желаешь вместе с ней прикрывать всю команду, чтобы я тем временем успела спасти кого-нибудь еще, тогда тренируйся без меня, тупой туарег.

Хамис отодвинулся подальше – зеленоватый свет лампы бликами играл у него на лице и в глазах – но, в конце концов, деваться ему было некуда. Возможно, будь Хамис в самом деле трусом, он бы заткнулся, просто чтобы я успокоилась, но трусом он не был – увы нам обоим, – а я очевидно врала. Он глотнул холодного воздуха и тихонько произнес:

– Это бред. Что ты задумала? Спасти всех? Ты не справишься. Даже вместе с Лейком.

– Посмотрим, – сказала я, полная отчаяния и гнева, но даже сквозь пелену ярости мне стало понятно, что шестерни задвигались и крушение близко. Я с трудом протащила через полосу препятствий пятьдесят человек, даже меньше, а выпускников было больше тысячи – самый большой выпускной класс за всю историю Шоломанчи. Причиной тому послужил Орион, спасавший всех подряд. Тысяча часов отбивала обратный отсчет.

Хамис и сам был в зале; услышав эту глупость, он перестал злиться, поскольку сообразил, что я не вру. Одно дело – если человек грозит тебя убить, и совсем другое – если он бегает вокруг, бешено вопя, и стреляет в воздух. Хамис отодвинулся от стола и встал.

– Вытащить из школы всех? Ты с ума сошла.

Он обвел сидевших за столом широким жестом.

– А что будет с нами, пока ты будешь спасать тех, кто тебе не нравится? Нас прикончат, пока ты будешь разыгрывать героиню! Думаешь, можно пользоваться нашей маной, нашей помощью и делать что хочешь – так, что ли?

– Хамис, – негромко, но настойчиво произнесла Нкойо.

Она тоже встала и положила руку ему на плечо.

– У нас было тяжелое утро.

Хамис, с искаженным от негодования лицом, уставился на нее, а потом на всех сидевших за столом – на всех, кто не возразил мне ни словом, точно так же, как не возражал Хамису, пока он пользовался чужой маной и чужой помощью и делал что хотел. Потому что бессмысленно возражать в том случае, когда правильный ответ – «да». Это как-то само собой становится ясно, и Хамис оставался в блаженном неведении только потому, что никогда раньше он, счастливчик из анклава, не проигрывал.

Но теперь он сам стал неудачником. Он, и Магнус, и Хлоя, и остальные члены анклавов, которые не могли преодолеть полосу препятствий без меня. Вполне вероятно, что и из выпускного зала они бы без моей помощи не выбрались. И если бы я предложила Хамису, Магнусу и Хлое место рядом с собой в обмен на все, что они могли наскрести совместными усилиями – ману, тяжкий труд и даже дружбу, – и если бы я взяла их приношения и воспользовалась ими, чтобы разыграть героиню (хотя, конечно, они этого не хотели, поскольку мое великодушие грозило им гибелью), – так вот, они бы все равно согласились и поблагодарили меня. Спасибо, Эль. Большое тебе спасибо.

Тишина длилась долго. Хамис молчал и смотрел в стол. Он был не трус и не дурак, и когда его ткнули носом в суть проблемы, он все понял. Меня тоже ткнули носом, но это было немного другое дело. Я ощущала только досаду. Жаль, что Хамис устроил такую сцену. К чему лишний шум?

Родись я в анклаве, полагаю, меня научили бы принимать такие ситуации изящно. Элфи сказал бы с еле заметной ноткой скорби: «Знаете что? Я думаю, надо выпить чаю», и обратился бы к своему обширному запасу маны, и превратил кувшин с водой в большой дымящийся чайник, и на столе появились бы молоко и сахар – те приятные мелочи, в которых нуждается потрепанная душа. И все остальные согласились бы – не потому что вкусный чай способен залечить зияющую рану, но потому что когда у тебя ничего нет, ты берешь, что дают.

Но я не была членом анклава и не могла принять эту ситуацию с подобающим изяществом, а мои соседи даже чашкой чая не вознаградили себя за муки. Тогда я развернулась и сбежала в недра библиотеки.

Глава 10

Гималаи

Аадхья отыскала меня там. Не знаю, сколько времени прошло. Дневного света в школе нет, а искусственный никогда не меняется. Я сидела одна в маленьком помещении, где не слышно звонков – в аудитории, где ни у кого и никогда не было уроков, где Шоломанча весь год пыталась если не убить меня, то заставить повернуться спиной к другим. К ребятам, которых я даже не знала. Как будто школа гораздо раньше меня поняла, что об этом нужно побеспокоиться. Точно так же, как она знала, что я могу убить чреворота, и попыталась подсунуть мне приманку.

Мои младшеклассники по-прежнему ходили сюда на занятия каждую среду, но Чжэнь сказал Лю, что нападения полностью прекратились. По идее в школе не было места безопаснее – и наконец оно таким и стало. Шоломанча больше не видела смысла пригонять сюда злыдней. Она попыталась, но ничего не вышло. Я не усвоила урок; я не отвернулась.

– Здесь мило, – сказала Аадхья, стоя в дверях и обводя взглядом аудиторию. Этот класс предстал ее глазам таким же, каким некогда предстал мне – безопасный уголок, тихая гавань… прежде чем я нерассудительно поставила свою подпись на расписании и подняла перчатку, брошенную школой.

Аадхья вошла, пододвинула ближе соседнюю парту и села напротив меня.

– Остальные пошли обедать. Лю и Хлоя нам что-нибудь раздобудут. Никто не соскочил, если ты об этом думала.

– Да нет, – сказала я и рассмеялась беспомощным дрожащим смехом, а потом закрыла лицо руками, чтобы не смотреть на нее – на своего союзника и друга, лучшего из всех, кого я знала, не считая Ориона. Аадхья была первым в мире человеком, который дал мне шанс не причинить ей боли.

Она сказала:

– У меня была сестра.

Я подняла голову и взглянула на нее. Аадхья постоянно рассказывала о родных. Она дала мне письмо для них – точно так же, как я дала ей, Лю и Хлое письма для мамы, просто на всякий случай – и, даже не глядя на конверт, я угадала адрес большого дома в пригороде Нью-Джерси, с бассейном на заднем дворе. Я слышала бесчисленные, болезненно аппетитные описания яростных кулинарных состязаний между бабками Аадхьи, Нани Арьяхи и Даади Чаитали, и знала неприличные анекдоты, которые травил дедушка в мастерской, когда учил внучку паять и пользоваться ножовкой. Я все знала про ее решительную и стильную маму, которая вручную ткала зачарованную ткань – ткань, которая затем отправлялась в анклавы Нью-Йорка, Окленда и Атланты. Я знала про ее молчаливого папу, который шесть дней в неделю работал в анклавах техником по найму. Я знала их имена, любимые цвета, фишки, которыми они играли в «Монополию»…

Но про сестру Аадхья упомянула впервые.

– Ее звали Удайя. Мне было два года, когда она погибла, так что я почти ничего не помню, – сказала Аадхья. – О ней никто никогда не говорил. Одно время я считала, что просто выдумала себе сестру, а в десять лет нашла на чердаке коробку с фотографиями.

Она усмехнулась.

– Я испугалась.

Я знала, что она делает и что следует сделать мне. Я должна была спросить, что случилось, и тогда Аадхья рассказала бы про сестру, которая погибла в школе, может быть, во время выпуска, и уверила бы меня, что все прекрасно понимает – я пытаюсь спасти как можно больше людей. А потом я пойду вниз, и, если не сумею успокоиться и сделать всем чаю, Хлоя, вероятно, сделает это за меня, и вечером мы вернемся к обдумыванию стратегии, как будто ничего не изменилось. И я знала почему – потому что Аадхья всегда поступала разумно и практично, даже если на самом деле ей хотелось оторвать мне голову.

– Я не могу, – сказала я дрожащим, как от слез, голосом, хотя я не плакала, я просто сидела тут одна. – Прости, я не могу.

Я попыталась нащупать разделитель маны, но Аадхья протянула руку и прижала мое запястье к парте.

– Ты опять? Я просто хочу, чтобы ты забыла о своих страданиях, замолчала и послушала меня пять минут. Полагаю, на пять минут тебя хватит.

Я не могла отказать. В конце концов, Аадхья имела полное право пинками прогнать меня через всю следующую неделю – ничего хорошего не вышло бы, если бы я устранилась. Элфи с его запасом маны, ум, безжалостность, команда, настроенная любой ценой выбраться из школы, – ничто не помогло Лизель и ее союзникам, когда на них напали Гималаи. Никто не спешил отказываться от моей помощи по той самой причине, по какой мирились со всеми здешними ужасами и по какой, в свою очередь, вообще пришли в эту адскую школу. Потому что другие варианты были еще хуже. Я казалась меньшим злом.

Аадхья смотрела на меня, прищурившись, пока не убедилась, что я укрощена, а затем отпустила мою руку и отодвинулась.

– Так. Давай сделаем вид, что я сказала тебе про сестру, а ты, как нормальный человек, спросила: «Что с ней случилось?»

– Она погибла здесь, – мрачно отозвалась я.

– Это не игра в угадайки, и… нет. Мои родители были еще совсем юными, когда родилась Удайя. Они жили с папиными родителями, и его отец был очень старомодный тип. Он настоял на том, чтобы моя мама сидела дома, и нас никогда никуда не пускали, ни на какую детскую площадку. Нам даже во дворе не разрешали играть без присмотра. Я это хорошо помню – он поставил на заднюю дверь заклинание, которое било нас током, если мы пытались выйти во двор без старших. Удайе это надоело. Однажды она вылезла из окна и пошла на площадку. Тканечервь напал на нее на полпути. Иногда они пробираются в дом, чтобы отложить яйца, и их детеныши пролезали через защитные заклинания и жевали мамины нитки. Этому просто повезло. Удайе было восемь.

– Соболезную, – сказала я, и мне стало неловко – это слово всегда звучит глупо, когда произносишь его искренно.

Аадхья пожала плечами.

– После похорон мама позвала своих родителей погостить в Штатах. Моя тетя тогда вышла замуж за парня из Калькутты, так что они спокойно могли уехать. Мама поселилась с ними, в маленьком домике из двух комнат. Она взяла меня с собой и отдала в обычный детский сад по соседству. Папа переехал к нам через месяц. Через пару лет они взяли все, что скопили на покупку места в анклаве, обратили сбережения в деньги и купили дом неподалеку от хорошей школы. Они ни в чем мне не отказывали и разрешали приглашать в гости школьных друзей, пусть даже при них нельзя было колдовать. Даади гостила у нас, когда я ходила в сад. Дедушка тогда уже умер. Мне ничего не сказали, но потом я поняла, что он покончил с собой.

Неудивительно. У волшебников в возрасте от восьмидесяти до ста не так уж много причин смерти. Рак и старческая деменция в конце концов становятся слишком агрессивными, чтобы бороться с ними при помощи магии; тот, кто живет вне анклава, рано или поздно превращается в легкую добычу, и какой-нибудь злыдень его приканчивает.

– Я разозлилась, что мама скрыла это от меня, – продолжала Аадхья. – Она сказала, что просто берегла мои нервы. Дедушка любил нас, он очень хотел нам помочь, но не смог, вот и все. Мама тоже хотела меня защитить… а еще она хотела, чтобы я жила полной жизнью, пока можно, потому что Удайе так и не досталось счастливого детства.

Честно говоря, меня это не особо удивило. Просто математика. Если у волшебника двое детей, скорее всего, до взрослого возраста доживет только один. А может быть, ни одного. Смерть Удайи была вполне среднестатистической. А вот жизнь ей выпала хуже среднего: с рождения она жила взаперти, как в школе.

– Примерно с тех пор я и знаю, что, скорее всего, умру, прежде чем получу право голосовать и покупать спиртное, – сказала Аадхья. – А я не хочу умирать, я хочу выбраться отсюда, но я и до тех пор не буду отгораживаться от жизни. И я не стану делать вид, что ничего не знала. Я все знала, когда позвала тебя в команду, я знала, что мне страшно повезло. Я ничем этого не заслужила. Я была одиночкой, как и ты – мы с тобой одной крови – и ты подпустила меня к себе, потому что я не стерва… и я поняла, что ты – мое спасение и за тебя нужно держаться.

– Аади, – произнесла я, но больше мне сказать было нечего, и я сомневалась, что она меня услышала: мой голос звучал слабо и хрипло.

Аадхья смотрела на парту и обводила пальцем идущую вдоль края надпись «выпустите меня, выпустите меня, выпустите меня». Губы у нее дрожали.

– Кому-то должно повезти, правда? – спросила Аадхья. – Почему бы и не мне? Почему я не могу вытянуть счастливый билет? Я сама в это не верила, потому что… такой огромной удачи не бывает. Я знала, что должна как-то заслужить твою дружбу. Точно так же, как тебе пришлось заслужить книгу сутр. А я ничего так и не сделала. Поэтому сначала я ждала, что ты меня бросишь, потом ждала, когда же будет нужно что-то сделать… но так и не пришлось. И я рассказала тебе про Удайю, потому что решила – ладно, это типа сделка. Я лишилась сестры – и обрела тебя.

В горле у меня клокотало, потому что я не могла попросить Аадхью замолчать. И я не хотела, чтобы она молчала, пусть даже мне приходилось сидеть, закрыв руками лицо и чувствуя, как меж пальцев текут слезы.

А Аадхья продолжала:

– Я понимала, что это фигня полная, но мне было так стыдно ничего не делать. Я просто пыталась себя убеждать… сама не знаю зачем… потому что если ты досталась мне вместо сестры… я не могу тебя бросить и после этого остаться человеком.

Она подняла голову, и оказалось, что Аадхья тоже плакала – слезы катились по щекам и капали с подбородка, хотя голос звучал совершенно как всегда.

– Эль, я тебя не оставлю.

Мне уже хотелось захлюпать, как ребенку, но вместо этого я собралась с силами и возразила:

– Я не хочу жертв! Я никого не прошу остаться со мной!

– Да. Конечно, – Аадхья вытерла лицо рукавом и шмыгнула носом. – Ты, скорее, убежишь и будешь мучиться, чем попросишь помощи. Ужас какой, помощь!

– Если хочешь мне помочь, беги к воротам. Смысл только в этом! Что бы там ни думл Хамис, я вытащу вас…

– Своими силами ты не вытащишь всех, – перебила Аадхья. – Хамис, конечно, тряпка, но не дурак. Если хочешь разыгрывать супергероя – пожалуйста, но ты не донесешь тысячу человек до двери на спине.

– И что ты собираешься делать? Если ты встанешь у ворот и будешь драться вместе со мной, мне же придется тебя прикрывать. Я не хочу стоять в сторонке и смотреть, как других убивают, но это не значит, что я готова заплатить за них твоей жизнью. Ни за что.

– Я тебя и не прошу, да? – Аадхья покачала головой и решительно встала. – Перестань. Я не знаю, что буду делать, но обязательно придумаю что-нибудь получше, чем драпать не задумываясь или бессмысленно погибнуть рядом с тобой. То и другое мне не нравится. Поскольку ты сама пока ничего другого не придумала, вынь голову из песка и попробуй понять, что, может быть, мы, маленькие жалкие людишки, поможем тебе решить эту проблему. Я знаю, твоим священным принципам противоречит кого-то о чем-то просить, и, разумеется, у нас нет никаких причин беспокоиться о том, каким образом ты спасешь нас всех. Но, возможно, кое-кому скучно и больше нечем заняться.

Мне по-прежнему было неловко. Допустим, Аадхья не собиралась меня бросать, но Хамису бы это не понравилось, и я не сомневалась, что разница между ним и всеми остальными заключалась в том, что у Хамиса хватало то ли наглости, то ли смелости не скрывать своих мыслей. Разумеется, мои союзники не хотели, чтобы я спасала чужих, поскольку это значило, что, возможно, я не успею спасти своих. Никакого чудовищного эгоизма, нормальное человеческое поведение. Все справедливо, потому что договор я в первую очередь заключила именно с ними, и они обещали меня прикрывать. По условиям договора, я должна была прикрывать их. И да, Аадхья дала мне шанс спокойно уйти, сказав, что она ничего не сделала, чтобы заслужить мою помощь… но все они сделали гораздо больше, чем кто бы то ни было, чтобы заслужить мою помощь, хоть я этого и не просила.

Утешало меня лишь то, что Аадхья сделала больше всех. Если она не требовала, чтобы я ставила ее на первое место, то и другие не могли этого требовать. Но ни я, ни Аадхья не имели права тащить остальных союзников на помощь всей школе. Права у меня не было, зато была сила; если остальным не нравился мой образ мыслей, им оставалось только выйти из союза – с тем же успехом можно было открыть одно из сточных отверстий в полу и прыгнуть в него. И ребята все понимали, и я тоже, и это значило, что я заставлю их сделать по-моему – то есть поступлю так же, как Хамис.

Единственной альтернативой было сказать: расслабьтесь, ребята, я не собираюсь никого спасать, я сосредоточусь исключительно на том, чтобы вывести нашу группу, а уж потом помогу тем, кто останется. Скорее всего, оставшихся будет немного. Никаких долгих и утомительных выпускных церемоний. Если верить справочнику, примерно половина смертей случается, прежде чем первый счастливчик достигнет ворот. Промежуток между первым и последним выжившим – минут десять. Я осторожно проведу свою команду в безопасное место, мимо несколько сотен гибнущих и отчаянно вопящих ребят. К тому времени, когда мы доберемся до ворот и я вернусь, большинство выпускников уже погибнет.

Мне это не нравилось – к моему большому сожалению, потому что третьего варианта, в общем, не завезли. Я пыталась породить его, сидя за столом в библиотеке, как чучело, и ни на кого не глядя; вместо этого я рассматривала булочку, которую принесла мне Хлоя. Я притворилась, что меня мутит от голода, и позволила Аадхье сказать: «Ладно, давайте разберемся». Остальные неуютно молчали.

– А что тут разбираться? – холодно спросил Хамис. Он сидел, сложив руки на груди, и смотрел на меня так пристально, что я чувствовала его взгляд, даже не поднимая головы. – Нам тоже нужно беспокоиться о спасении Магнуса? Вряд ли он заплатит за услугу.

Все неловко заерзали, и Лю сказала:

– Пусть заплатит.

– Как? – спросил Хамис, но Лю уже повернулась к Хлое.

– А если мы предложим Магнусу и его парням присоединиться к нам? Они разве откажутся?

Хлоя уставилась на Лю.

– Ну… – она взглянула на меня. – То есть, да, конечно, но…

Она замолчала и вновь посмотрела на меня; признаюсь, я неоднократно доносила до нее свое мнение о Магнусе и о том, какое ему можно найти применение – ну, например, испытывать на нем холодное оружие и яды. Хлоя небезосновательно сомневалась, что я одобрю идею принять Магнуса к себе. Но я не смотрела на нее. Мне казалось, что я не вправе отклонять чужие идеи, раз уж я сама отвергла ту, которая предполагала общее спасение.

– Других вариантов нет. Всякий, кто хочет пройти полосу препятствий вместе с Эль, должен к нам присоединиться и стать настоящим союзником, – сказала Лю. – Эль и Орион не могут прикрывать всех. Они просто не справятся. Мы должны прикрывать друг друга, а они будут убивать самых опасных злыдней и спасать тех, кто вот-вот упадет.

Больше никто не участвовал в разговоре; почти наверняка остальные гадали, как им спасти себя, в то время как я буду спасать других. Но Якуб внимательно слушал – и, видимо, всерьез обдумывал эту идею. Он вдруг сказал:

– Но если так пойдет и дальше, скоро все будут являться в спортзал одновременно.

Ибрагим удивленно моргнул, как будто не ожидал, что Якуб принимает этот разговор всерьез.

– Ну и ладно, – сказала Аадхья. – До сих пор мы, конечно, в основном тренировались отдельными командами, но не это главная проблема. Никому не показалось, что сегодня утром полоса препятствий была не такой сложной? Пусть даже бежало сразу пятьдесят человек?

Очевидно, именно это всем и показалось – Аадхья даже не стала отвечать на свой вопрос.

– Предположим, Эль и Орион будут проходить полосу дважды в день. Те, кто хочет пробежаться с ними, будут приходить через день, как положено. Даже если присоединятся буквально все – ну и ладно. Зал может вместить несколько сотен человек зараз, никаких проблем. Здесь нет ничего сложного, клянусь. Мы и так уже знаем, что без союзников не выжить. Из тех, кто бежит поодиночке, погибают почти все. Это просто… новый уровень. Мы составим один большой союз. Стоит помочь соседу, если благодаря этому Эль успеет помочь тебе.

– Все правильно, но ровно до той минуты, когда мы толпой подбежим к воротам, и Терпение и Стойкость на нас набросятся, – сказал ублюдок Хамис, и Аадхья посмотрела на меня, безмолвно задавая вопрос, от которого я до сих пор, образно говоря, отмахивалась с громкими воплями.

Но если я заставляла их плясать под свою дудку, разыгрывая героиню, нужно было и самой проявить подлинный героизм, не так ли?

– Я убью чреворотов, если понадобится, – сказала я.

Я пыталась произнести это без истерики, а получилось вообще без всякого выражения. Половина присутствующих решила, что я пошутила, и вежливо посмеялась, намекая Хамису, чтобы он заткнулся и не усложнял ситуацию без нужды. Однако Лю и Хлоя немедленно поняли, что я вовсе не шучу, и Хамис продолжал смотреть на меня – гневно и очень внимательно, и, полагаю, в конце концов он понял, что вот-вот я блевану ему прямо в рожу. Оттого что все теперь смотрели на меня, хихиканье стихло, а потом ребята начали искоса переглядываться, словно говоря: «Кажется, у Эль совсем крыша поехала». И снова они задумались, сказала ли я это просто так, сдуру, или у меня действительно есть причины полагать, что я справлюсь.

Никто еще не успел принять никакого решения, когда Нкойо сказала:

– Надо разделиться по языкам. Ты ведь владеешь основными четырьмя? – спросила она меня, имея в виду английский, китайский, хинди и испанский.

Я коротко кивнула. Наверное, все-таки нужно было поблагодарить судьбу за библиотечный семинар и за разъяснения Лю.

Лю сказала:

– Мы повесим объявление возле спортзала.

И после короткого обсуждения мы разошлись, чтобы разнести по школе весть.

Аадхья прихватила меня с собой – видимо, она решила, что без присмотра я опять куда-нибудь забьюсь, – но двигались мы недостаточно быстро. Как только я, по мнению остальных, вышла за пределы слышимости, все зашептались. Послыался голос Коры:

– Орион не в курсе, но в тот день ей было очень плохо.

И тогда я – на мой взгляд, совершенно спокойно – сказала Аадхье: «Извини», побежала по лестнице в ближайший туалет, рядом со столовой, и там вывернулась наизнанку, а потом сидела, скрючившись, над унитазом и плакала, зажимая рот руками. В школе ты к концу младшего класса учишься плакать беззвучно и с открытыми глазами. Но, конечно, ни одна тварь не собиралась на меня нападать, потому что я – при наличии маны – могла убить даже чреворота, и на моем запястье был нью-йоркский разделитель, который, очевидно, никто не думал забирать, что бы я ни затеяла. Злыдни все-таки не идиоты.

Через несколько минут пришла Аадхья и подождала меня за дверью кабинки. Я наконец совладала с собой и выползла умыться. Она наблюдала за мной, пока я не закончила, а потом сказала:

– Ладно, поехали.

Орион потыкал меня в спину за обедом – ребята, стоявшие в очереди, пропустили его вперед без расспросов – и произнес:

– «Эй, Орион, есть отличная идея, давай ты перестанешь охотиться на настоящих злыдней, которые жрут живых людей, и будешь по два раза в день, шесть дней в неделю, бегать в спортзале».

Я даже не сбилась с шага; я не собиралась упускать порцию рисового пудинга, который в кои-то веки был настоящим рисовым пудингом. Через большой металлический чан жадно прогрызала себе дорогу колония прожорливых личинок, однако до сих пор они успели добраться лишь до полпути, и я взяла себе целую тарелку. Ах, привилегии выпускника. Еще я добыла три яблока, несмотря на то что они зеленовато светились, если посмотреть под определенным углом. У Хлои было замечательное снадобье, которое обезвредило бы ядовитую оболочку.

– Лейк, я знаю, тебе нравится ходить дозором, но с начала года злыдни сожрали чуть больше десяти человек. В первые же десять минут в выпускном зале погибнут пятьсот. Не будь идиотом. Можешь охотиться за злыднями, сделав дело.

Он нахмурился, но перевес был, очевидно, на моей стороне, поэтому Орион перестал спорить и мрачно положил себе порцию спагетти, посыпав ее вместо тертого пармезана толстым слоем толченого противоядия.

После обеда мы подождали час, чтобы весть разошлась по школе, а потом отправились в спортзал на первую пробежку с группой хинди. Нас ждало человек двадцать, в том числе две команды, в основном состоявшие из друзей и приятелей Аадхьи, включая девочку из калькуттского анклава, которая дружила с ее двоюродными сестрами. Моя младшеклассница Сунита уговорила своего старшего брата Ракеша прийти со своей командой, в составе которой был один настороженный член джайпурского анклава.

Остальные были одиночками – ребятами, еще не вошедшими ни в один союз. Одиночек, говорящих на хинди, впрочем, бывает немного. Анклавы Индии и Пакистана обычно располагают ровно таким количеством вакансий, чтобы отправить в школу половину претендентов-одиночек. Поэтому еще до поступления нужно пройти жесткий отбор, и даже самые слабые индийцы и пакистанцы, попавшие в школу, почти всегда оказываются сильней среднестатистического неудачника Шоломанчи. Но некоторые родители тратят огромную сумму на покупку места в школе, несмотря на то, что их дети не блещут способностями. Одни отлично умеют заводить друзей, других закаляют экстремальные условия, третьим просто везет… а перед нами сейчас стояли те, кому не повезло.

Они пришли на тренировку, потому что особой надежды у них не было, и они цеплялись за любую соломинку. Одиночкам имело смысл прийти сюда и хотя бы посмотреть на ребят, попавших в союзы, потому что в этих союзах в будущем могли оказаться вакансии, которые им придется заполнить.

Все глядели на нас с сомнением, пока Аадхья читала вступительную лекцию – в том смысле, что нужно по мере сил помогать друг другу, иначе во второй раз на тренировку уже не позовут. Парень по имени Динеш – наверняка алхимик – с ужасными шрамами, покрывавшими пол-лица (если он отсюда выберется, придется лет пять, не меньше, собирать ману, чтобы поправить дело), – так вот, Динеш смотрел на Аадхью, как на пришельца.

Но когда мы впервые пересекли реку и из жидкой грязи на берегу поднялись рильки и бросились, выставив когти, на него и на двух одиночек рядом, Динеш шагнул вперед и накрыл щитом всех троих, а не только себя. И это дало мне лишних десять секунд, которые были необходимы, чтобы развоплотить огромного волка, выскочившего из-подо льда – он проглотил бы их заодно с рильки и еще несколько человек в придачу.

Из спортзала все вышли обалдевшие, но кто-то предложил Динешу глоток воды из бутылки, а потом он зашагал по коридору вместе с остальными. Я выдохлась, но никто не погиб, да и у меня не подгибались ноги от усталости.

Орион даже не запыхался – он вышел из зала вслед за мной, буквально зевая от скуки, и жалобным тоном спросил:

– Ты правда хочешь, чтобы я этим занимался?

Признаюсь, я испытала мерзкое удовлетворение на следующий день, во время пробежки с испанской группой, когда бешеные ледяные великаны появились двумя минутами раньше обычного, и Орион споткнулся, потому что зазевался. Мне пришлось использовать телекинетическое заклинание, чтобы вытащить его из огромной зубастой расщелины и швырнуть в сугроб – пожалуй, энергичней, чем было нужно.

– Я думаю, тебе нужно потренироваться, Лейк, – любезно сказала я ему в коридоре, пока он раздраженно отряхивался и сопел.

Я лучисто улыбнулась и сняла с его носа снежинку, и он сразу перестал дуться и попытался меня поцеловать, но кругом были люди, поэтому я охладила пыл Ориона убийственным взглядом.

Пробежка с испаноязычными ребятами оказалась слишком простой; их было еще меньше, чем индийцев, – горстка пуэрториканцев и мексиканцев, которые получили весточку от друзей, союзничавших с членами нью-йоркского анклава, и одна команда, возглавляемая девчонкой из лиссабонского анклава, приятельницей Элфи. Зато при таком составе было проще заметить, если кто-то сачковал. Угадайте с трех раз, кто не желал никому помогать. Я не удивлюсь, если вы с первой попытки назовете девчонку из Лиссабона. Она обиделась и исполнилась негодования, когда после тренировки я сказала, что она может не приходить, если будет так себя вести, и что если ей неохота лишаться нашего общества, пусть потратит ману на лечение чужих травм.

– Что ты о себе возомнила? – вспыхнув, поинтересовалась лиссабонка. – Что я теперь буду выполнять твои приказы? Ну это вряд ли. Кому ты нужна? Пошли, ребята, – велела она своей команде… только что закончившей тренировку, которая с предельной ясностью дала понять, что я была нужна им.

Ее главный боец, Родриго Бейра – номер шесть в рейтинге выпускников, совсем чуть-чуть не дотянувший до отличия, – который до тех пор сидел на полу, тяжело дыша, молча встал и принялся лечить одной из пуэрториканок глубоко располосованную руку, полную острых, неохотно таявших осколков льда. Лиссабонка уставилась на него, потом перевела взгляд на остальных членов своей команды. Не глядя на нее, они, один за другим, отправились на помощь Родриго.

Если после этого я и исполнилась самодовольства – не исключаю, – то вечерняя тренировка сбила с меня спесь. Когда мы с Орионом и Лю отправились в спортзал, на встречу с китайской группой, то не обнаружили в коридоре ни души. Мы прождали минут двадцать. Лю явно было неловко. Китайская и английская тусовки в школе довольно-таки сильно разделены, поскольку все четыре года ты изучаешь предметы либо на одном языке, либо на другом. Однако владеющие китайским ребята из Сингапура и Ханоя были в числе стоявших у дверей спортзала два дня назад, а Юнь Хо из команды Магнуса знал оба языка и обещал распространить весть – впрочем, судя по всему, она разошлась и без него.

Когда мы наконец бросили ждать, я догадалась, что кто-то распространил по школе другую весть: «Не лезьте туда».

– Я поспрашивала за ужином, – сказала Лю вечером.

Она сидела, скрестив ноги, на постели и тихонько перебирала струны лютни, а я, прислонившись к стене, вяло и без всякого энтузиазма считала петли.

– Вчера после тренировки шанхайский анклав устроил собрание выпускников, – продолжала Лю. – Когда я стала спрашивать, Юянь и Цзы-Сюань позвали меня в библиотеку.

Я положила вязанье на колени.

– И что?

Страницы: «« « 345678910 » »»