Путешественница Гэблдон Диана
Его лицо было очень бледным, отчего царапины, нанесенные Лаогерой, выделялись особенно отчетливо, тремя красными линиями.
– Я не хотел жить с ней, – сказал он. – Она и девочки живут в Балриггане, близ Брох-Мордхи.
Джейми пристально наблюдал за мной, но я ничего не сказала. Он слегка пожал плечами, поправляя рубашку, и продолжил:
– Наш брак был большой ошибкой.
– Ага, но чтобы понять, что это ошибка, тебе потребовалось некоторое время, достаточное, чтобы прижить двоих детей! – не сдержалась я.
Он плотно сжал губы.
– Девочки не мои. Лаогера была вдовой с двумя детьми, когда я на ней женился.
– Вот как?
Вообще-то особой разницы тут не было, но я все равно почувствовала облегчение: выходит, Брианна – единственный ребенок Джейми. Истинное дитя его сердца, даже если…
– Я давно живу отдельно от них, в Эдинбурге, а им только высылаю деньги, но…
– Тебе нет нужды мне рассказывать, – перебила я. – Можно подумать, будто это так важно. Пропусти меня, пожалуйста, я ухожу.
Густые рыжие брови взметнулись.
– Куда уходишь?
– Обратно. Прочь. Я не знаю. Пропусти меня!
– Ты никуда не уйдешь, – решительно сказал он.
– Ты не можешь остановить меня!
Он потянулся и схватил меня за руки.
– Могу, – сказал он.
Он и вправду мог: я яростно задергалась, но хватка у него была железной.
– Отпусти меня сейчас же!
– Нет, не отпущу!
Джейми хмуро взглянул на меня, и я вдруг поняла, что, несмотря на внешнее спокойствие, он расстроен так же сильно, как и я. Он с трудом сглотнул, пытаясь контролировать свой голос.
– Я не отпущу тебя, пока не объясню, почему…
– Да что там объяснять? – гневно заявила я. – Ты снова женился! Чего еще?
Краска залила его лицо. Кончики ушей покраснели – верный признак надвигающегося гнева.
– А разве ты жила как монахиня эти двадцать лет? – требовательно спросил он, слегка тряхнув меня.
– Нет! – бросила я ему в лицо, и он слегка вздрогнул. – Нет, черт тебя побери! И думаю, ты тоже не был монахом.
– Тогда… – начал он, но я слишком разозлилась, чтобы слушать дальше.
– Ты солгал мне!
– Я никогда тебе не лгал!
У него заходили желваки на щеках, как бывало, когда он злился по-настоящему.
– Ты лгал, мерзавец! Ты знаешь это! Отпусти!
Я пнула его по голени так сильно, что у меня онемели пальцы ног. Он охнул от боли, но не отпустил меня, а, наоборот, сжал еще крепче, отчего я вскрикнула.
– Я никогда не говорил тебе…
– Да, не говорил! Но все равно лгал! Ты дал мне понять, что не женат, что не было никого, что ты… что ты…
Я задыхалась от ярости, и мне через слово приходилось переводить дух.
– Ты должен был сказать мне, как только я вернулась! Почему не сказал?
Его хватка ослабла, и мне удалось вырваться. Он сделал шаг в мою сторону, его глаза сверкали от гнева, но я, ничуть не испугавшись, замахнулась кулаком и ударила его в грудь.
– Почему? – закричала я, ударяя его снова и снова. – Почему, почему, почему?
– Потому что я боялся!
Он схватил меня за запястья, швырнул на кровать и встал надо мной, сжав кулаки и тяжело дыша.
– Потому что я трус! Я не мог сказать тебе, потому что боялся, что ты бросишь меня. И пусть это не по-мужски, но я подумал, что мне этого не вынести!
– Не по-мужски? С двумя женами? Ха!
На миг мне показалось, что он даст мне пощечину – рука уже поднялась, – но потом он сжал открытую ладонь в кулак.
– По-мужски ли это – хотеть тебя так сильно, что ничто другое не имеет значения? Видеть тебя и знать, что я готов пожертвовать честью, семьей, самой жизнью, чтобы быть с тобой, хотя ты и оставила меня!
– И ты имеешь наглость говорить мне такие вещи? – От злости мой голос превратился в свистящий шепот. – Ты винишь меня?
Джейми замер, лишь грудь его бурно вздымалась, словно ему не хватало воздуха.
– Нет. Нет, я не могу винить тебя. – Он отвернулся и невидящим взглядом уставился в сторону. – Как это могло быть твоей виной? Ты хотела остаться со мной, умереть со мной.
– Да, вот такая я была дура! Ты отослал меня, ты заставил меня уйти! И теперь пытаешься меня в этом обвинить!
Он снова повернулся ко мне с почерневшими от отчаяния глазами.
– Я был вынужден отослать тебя! У меня не было другого выхода. Ради ребенка!
Его взгляд непроизвольно переместился на крючок, на котором висел его плащ с фотографиями Брианны в кармане. Джейми судорожно вздохнул и с видимым усилием взял себя в руки.
– Нет, – сказал он гораздо более спокойно. – Я не могу сожалеть об этом, невзирая на цену. Я бы отдал свою жизнь за нее и за тебя. Даже если бы это стоило мне сердца и души… – Опять прерывистый вздох и попытка совладать с эмоциями. – Нет, я не могу винить тебя за то, что ты ушла.
– Однако ты винишь меня за то, что я вернулась.
Джейми потряс головой, как будто чтобы прояснить мысли.
– Нет, господи! – Он так сжал обе мои руки, что кости хрустнули. – Ты понимаешь, каково это – двадцать лет жить без сердца? Жить получеловеком и приучать себя довольствоваться теми крохами, которые остались, заполняя трещины тем строительным раствором, который оказался под рукой?
– Понимаю ли? – эхом отозвалась я, пытаясь высвободиться, но без особого успеха. – Да, мерзавец, прекрасно понимаю! А ты думал, что я вернулась к Фрэнку и с тех пор жила счастливо?
Я пнула его изо всех сил. Он вздрогнул, но не выпустил меня.
– Порой я надеялся на это, – процедил Джейми сквозь зубы. – А порой я видел его с тобой, днем и ночью, лежащего рядом с тобой, пользующегося твоим телом, берущего твоего ребенка. Моего ребенка! И, господи, я готов был убить тебя за это!
Неожиданно он выпустил мои руки, развернулся и с силой ударил кулаком в стенку дубового шкафа, пробив дыру. Это был впечатляющий удар: мебель была очень прочной. Надо полагать, он основательно сбил костяшки, но без колебаний саданул по дубовым доскам другим кулаком, словно это было лицо Фрэнка. Или мое.
– Ага, вот, значит, что ты воображал, – холодно сказала я, когда он отступил, тяжело дыша. – Ну а мне и воображать не нужно: Лаогера сама ко мне заявилась.
– Мне нет дела до Лаогеры и никогда не было!
– Негодяй! – вырвалось у меня. – Значит, ты берешь в жены ненужную тебе женщину и готов избавиться от нее, как только…
– Заткнись! Придержи язык! – взревел Джейми, обрушивая удар на умывальник. Глаза его метали молнии. – Я чувствовал кое-что по отношению к ней. Да, может быть, я ветреный ловелас, но если бы ничего не чувствовал, был бы бессердечным зверем.
– Ты должен был сказать мне!
– А если бы сказал?
Он схватил меня за руку и рывком поставил перед собой, глаза в глаза.
– Ты бы развернулась и ушла, молча. А после того, как я снова увидел тебя, говорю тебе, я был готов даже на гораздо худшее, чем ложь, лишь бы только удержать тебя!
Он крепко прижал меня к себе и поцеловал долго и сильно. Мои колени обмякли, и я попыталась укрепить их, вызвав в памяти гневные глаза Лаогеры и визгливый звук ее голоса, эхом отдававшийся в моих ушах: «Он мой!»
– Это бессмысленно, – отрезала я и отстранилась.
Ярость была подобна опьянению, но отрезвление – черный, головокружительный водоворот – наступило быстро. У меня закружилась голова, и я с трудом сохранила равновесие.
– Ничего не соображаю. Я ухожу.
Нетвердым шагом я двинулась к двери, но Джейми схватил меня за талию и оттащил обратно.
Он развернул меня к себе и поцеловал снова, так сильно, что я ощутила во рту ртутный привкус крови. Это была не любовь, даже не желание, но слепая страсть, твердая решимость обладать мной. Он покончил с разговорами.
Я тоже.
Я откинулась назад и ударила его по лицу, причем не ладонью, а изогнутыми пальцами, чтобы как следует расцарапать физиономию.
Джейми отпрянул, но тут же схватил меня за волосы и снова впился в мои губы, не обращая внимания на все мои лихорадочные пинки и удары.
Он закусил мою нижнюю губу, а когда я, задыхаясь, открыла рот, всунул язык, крадя и дыхание, и слова.
После чего бросил меня на кровать, где часом раньше мы лежали и смеялись, и придавил меня всей тяжестью своего тела.
Он был очень возбужден.
Я тоже.
«Моя, – сказал он, не произнеся ни слова. – Моя!»
Я отбивалась от него с безграничной яростью и не без навыков, но мое тело вторило в ответ: «Твоя. И будь ты проклят за это!»
Я не почувствовала, как он сорвал мое платье, но почувствовала жар его тела на моей обнаженной груди сквозь тонкое полотно его рубашки, длинный, твердый мускул его бедра, напрягшийся, прижавшись к моему. Чтобы спустить штаны, ему пришлось выпустить мою руку, и я полоснула его ногтями – розовые отметины протянулись от уха до груди.
В своем безумии мы были готовы убить друг друга, подпитываемые яростью проведенных в разлуке лет: моей – за то, что он отослал меня, его – за то, что я ушла; моей – за Лаогеру, его – за Фрэнка.
– Мерзавка! – задыхаясь, шипел он. – Развратница!
– Будь ты проклят!
Я запустила руку в его длинные волосы и дернула изо всех сил. Мы скатились на пол, сцепившись, выкрикивая или выдыхая бессвязные слова и ругательства.
Я не слышала, как открылась дверь. Я ничего не слышала, хотя нас, должно быть, окликали, и не раз. Слепая и глухая, я не ощущала ничего, кроме Джейми, пока нас не окатили ледяной водой. Результат был как от удара электрическим током. Джейми замер. Вся краска сошла с его лица, бледная кожа обтянула кости.
Я лежала в ошеломлении. Капельки воды стекали с кончиков его волос на меня. Позади него я увидела Дженни. Ее лицо было таким же бледным, как у брата, в руках она держала пустую кастрюлю.
– Прекратите немедленно! – приказала она, гневно сверкая глазами. – Как ты мог, Джейми? Бесишься тут, громишь все, как дикий зверь, и плевать тебе, что тебя слышит весь дом!
Джейми неуклюже, словно медведь, сполз с меня. Дженни схватила одеяло с кровати и набросила его на меня.
Стоя на четвереньках, Джейми затряс головой, как собака, отчего во все стороны полетели брызги. Потом очень медленно поднялся на ноги и натянул порванные штаны.
– Тебе не стыдно? – воскликнула потрясенная Дженни.
Джейми стоял, глядя на нее так, будто никогда не видел такого существа, и пытался сообразить, кто она. Вода с мокрых волос капала на его обнаженную грудь.
– Да, – ответил он наконец довольно спокойно. – Стыдно.
Вид у него был ошалелый. Он закрыл глаза, содрогнулся всем телом, молча повернулся и вышел.
Глава 35
Бегство из Эдема
Дженни присела со мной на кровать, издавая всхлипывания, вызванные то ли сочувствием ко мне, то ли собственным потрясением. Я смутно различала маячившие в дверях фигуры, наверное слуг, но мне было не до них.
– Я найду тебе что-нибудь, чтобы одеться, – прошептала она, взбивая подушку и укладывая меня на нее. – И может быть, тебе стоит капельку выпить. Как ты?
– Где Джейми?
Дженни бросила на меня быстрый взгляд, в котором сочувствие мешалось с любопытством.
– Не бойся, я больше не пущу его к тебе, – решительно заявила она, но потом поджала губы и нахмурилась, подтыкая под меня одеяло. – Как он мог дойти до такого?
– Он не виноват, то есть сто раз виноват, но не в этом! – Я пробежала рукой по спутанным волосам, отражавшим мое смятение. – Я сама виновата не меньше, чем он. Это мы оба. Он… я…
Я уронила руку, не в силах что-либо объяснить. Наверное, со стороны я выглядела ужасно: поцарапанная, дрожащая, с опухшими, искусанными губами.
– Понятно, – только и сказала Дженни.
Она бросила на меня долгий оценивающий взгляд, и мне показалось, что ей и вправду все понятно. Говорить о недавних событиях не хотелось, и она почувствовала это, потому что некоторое время молчала, потом тихо отдала распоряжение кому-то в коридоре и походила по комнате, наводя порядок. Я заметила, как она замерла, увидев дырки в стенке шкафа, затем наклонилась и подняла большие осколки разбитого кувшина.
Когда она сложила их в тазик, внизу хлопнула дверь парадного входа. Дженни подошла к окну и отодвинула занавеску.
– Это Джейми, – сказала она, взглянув на меня и опустив занавеску. – На холм двинул. Когда у него проблемы, он каждый раз туда тащится. Или туда, или напивается с Айеном. Лучше уж на холм.
Я хмыкнула.
– Да, думаю, что у него на самом деле проблемы.
В коридоре прозвучали легкие шаги, и появилась Джанет, осторожно несшая поднос с печеньем, виски и водой. Вид у нее был напуганный.
– Ты… ты в порядке, тетя? – осторожно спросила она, поставив поднос.
– В порядке, – заверила я ее, сев прямо и взявшись за графин с виски.
Дженни окинула меня быстрым взглядом, погладила дочку по руке и повернулась к двери.
– Побудь с тетей, – велела она. – Я пойду поищу платье.
Джанет послушно кивнула и села на табурет возле кровати, наблюдая за мной.
Слегка перекусив, я почувствовала себя гораздо сильнее физически. Внутренне я совершенно онемела, последние события казались похожими на сон, только вот этот проклятый «сон» четко запечатлелся в сознании. Я могла припомнить все до мельчайших деталей: голубые воланы на платье дочери Лаогеры, крохотные лопнувшие сосудики на щеках самой Лаогеры, неровно обрезанный ноготь на безымянном пальце Джейми.
– Ты знаешь, где Лаогера? – спросила я Джанет.
Девочка смотрела вниз, разглядывая свои руки. Услышав мой вопрос, она подняла голову и заморгала.
– Конечно, тетя, – с готовностью ответила она. – Лаогера, Марсали и Джоан отправились обратно в Балригган, туда, где они живут. Дядя Джейми велел им уехать.
– Велел, значит, – без выражения произнесла я.
Джанет закусила губу, теребя руками фартук. Неожиданно она подняла на меня глаза.
– Тетя, я так сожалею!
Ее теплые, карие, как у отца, глаза быстро наполнялись слезами.
– Все в порядке, – сказала я, не имея ни малейшего представления о том, что она имела в виду, но стараясь ее успокоить.
– Но это же я! – выпалила она с совершенно несчастным видом, но твердой решимостью признаться. – Это я… я сказала Лаогере, что вы здесь. Потому она и явилась.
– О!
«Тогда понятно», – подумала я, допила виски и осторожно поставила стакан обратно на поднос.
– Я не думала… у меня и в мыслях не было устроить такой скандал, правда. Я не знала, что ты… что она…
– Все в порядке, – сказала я снова. – Одна из нас рано или поздно узнала бы обо всем. – Хотя это было уже не важно, я посмотрела на нее с некоторым любопытством. – Слушай, но зачем ты вообще рассказала ей об этом?
В это время на лестнице послышались шаги, и девушка, оглянувшись через плечо, наклонилась ко мне поближе.
– Мне велела мама, – прошептала она, встала и поспешно вышла из комнаты, разойдясь с матерью в дверях.
Расспрашивать Дженни я не стала. Она раздобыла мне платье из гардероба одной из старших дочерей и молча помогла одеться. Лишь уже обувшись и причесавшись, я обратилась к ней:
– Мне нужно уехать. Прямо сейчас.
Дженни не стала возражать. Она окинула меня взглядом, оценивая мое состояние, и кивнула. Темные ресницы прикрыли раскосые голубые глаза, так похожие на глаза ее брата.
– Я думаю, что это лучше всего, – тихо сказала она.
Поздним утром я покинула Лаллиброх, наверное, в последний раз. На поясе у меня висел кинжал для защиты, хотя маловероятно, чтобы он мне понадобился. Запаса еды и эля в седельных сумках должно было хватить на дорогу до каменного круга. Я подумывала забрать из плаща Джейми фотографии Брианны, но после минутного колебания оставила их. Она принадлежала ему навсегда, даже без меня.
Был холодный осенний день, серый рассвет обещал моросящий дождь, и это обещание уже начинало исполняться. Никого не было видно вблизи дома, когда Дженни вывела лошадь из конюшни и подержала уздечку, чтобы я могла сесть верхом.
Я надвинула капюшон плаща пониже и кивнула ей. В прошлый раз мы прощались со слезами и объятиями, как сестры. Теперь же она отпустила поводья и отступила назад, когда я разворачивала лошадь в сторону дороги.
– Бог в помощь! – услышала я за спиной ее напутствие.
Но не ответила и не оглянулась.
Я находилась в пути почти весь день, не разбирая, куда еду, обращая внимание только на общее направление и предоставив мерину самому выбирать себе дорогу через горные перевалы.
Лишь когда стало темнеть, я остановилась, стреножила коня, чтобы пощипал травку, прилегла, завернувшись в плащ, и почти сразу провалилась в сон: бодрствовать было страшно из-за неизбежных воспоминаний и мыслей. Беспамятство сна было единственным моим прибежищем: даже зная, что оно лишь временное и ничего не решает, я цеплялась за его серый покой до последней возможности.
Только голод вынудил меня на следующий день вернуться к действительности. На протяжении всего предыдущего дня я не делала привалов, чтобы перекусить, и утром двинулась дальше, не позавтракав, но к полудню желудок начал громко протестовать, так что мне поневоле пришлось остановиться в узкой долине близ журчащего ручейка и достать припасы, которые Дженни сунула мне в седельную сумку.
Там были овсяные лепешки, эль и несколько маленьких свежеиспеченных хлебцев, разрезанных пополам и начиненных овечьим сыром и домашними соленьями. Сэндвичи горной Шотландии, еда пастухов и воинов, характерные для Лаллиброха, как арахисовое масло для Бостона. То, что мои похождения заканчиваются одним из них, очень даже символично.
Я съела сэндвич, выпила бутылочку эля и снова запрыгнула в седло, направив лошадь на северо-восток. К сожалению, еда не только подкрепила тело, но и обострила чувства, и на смену отупению пришло отчаяние. Настроение мое, и с самого-то начала неважное, по мере того как я поднималась все выше и выше, падало все ниже и ниже.
Коню дорога была в охотку, а вот мне – нет. Во второй половине дня я почувствовала, что просто не в состоянии продолжать путь, свернула в рощицу, чтобы ни меня, ни коня не было видно с дороги, стреножила животное, а сама поплелась еще глубже в заросли, пока не набрела на разукрашенный зелеными пятнами мха ствол упавшей осины.
На него я и уселась, опершись локтями о колени и уронив голову на руки. У меня болели решительно все суставы. Не от напряжения предыдущего дня, не от усталости, не от долгой езды верхом. Просто от горя.
Важную часть моей жизни составляли рассудительность и самоограничение. Ценой некоторых усилий мне удалось освоить искусство врачевания, подразумевающее способность отдавать и заботиться, но я всегда останавливалась, не доходя до того опасного момента, где было бы отдано слишком много. Ради эффективности мне пришлось научиться отстраненности и неучастию.
Жизнь с Фрэнком научила меня уравновешенности, при которой привязанность и уважение не переходят незримой границы, отделяющей их от страсти. Конечно, Брианна была исключением. Любовь к ребенку вообще не может быть свободной; с первых признаков движения в чреве возникает привязанность столь мощная, сколь и безоглядная, неукротимая, как процесс самого рождения. Но при всей силе этого чувства оно всегда под контролем, ибо родитель несет ответственность за дитя, будучи защитником, охранителем и попечителем. Пусть родительская любовь и могучая страсть, но никогда не безответственная.
Всегда, всегда мне приходилось уравновешивать сострадание мудростью, любовь – рассудительностью, человечность – суровостью.
Только с Джейми я отдала все, что имела, рискнула всем. Я отбросила осторожность, рассудительность и мудрость, а также удобства и ограничения сделанной с таким трудом карьеры. Я не принесла ему ничего, кроме самой себя, была с ним никем, кроме самой себя, подарила ему душу и тело, дала ему увидеть себя обнаженной, доверилась ему, чтобы он познал меня целиком и потакал моим слабостям. Потому что когда-то он это делал.
Я боялась, что он не сможет этого снова. Или не захочет. А потом познала те немногие дни совершенной радости, полагая, что в одну реку можно войти дважды и былое может повториться. Я была вольна любить его и думать, что он любил с искренностью, под стать моей.
Горячие слезы текли по лицу и просачивались между пальцами. Я оплакивала Джейми и себя, какой я была с ним.
«Знаешь, – прошептал его голос, – что это значит, снова сказать “Я люблю тебя”, и сказать искренне?»
Я знала. И, сидя под соснами, уронив голову на руки, знала теперь и другое – что этого мне уже не дано.
Погруженная в печальные раздумья, я не услышала приближающихся шагов. И лишь когда поблизости хрустнула под ногой ветка, я, словно всполошившийся фазан, вскочила и развернулась на звук – с сердцем в пятках и кинжалом в руке.
Человек отпрянул от обнаженного клинка, явно перепугавшись не меньше меня.
– Какого черта ты тут делаешь? – требовательно спросила я, прижав свободную руку к груди.
Сердце стучало, будто литавра, и я была уверена, что побледнела, как и мой преследователь.
– Господи, тетя Клэр! Где ты научилась так орудовать ножом? Ты меня до смерти напугала.
Юный Айен провел ладонью по лбу.
– Ты тоже меня напугал, – заверила я его, пытаясь вернуть кинжал в ножны.
Эта операция оказалась слишком сложной для моих дрожащих рук. Колени подгибались, и я тяжело опустилась на ствол осины, положив нож на бедро.
– Повторяю, – сказала я, стараясь овладеть собой, – что ты здесь делаешь?
На самом деле ни что он здесь делает, ни почему заявился, не было для меня никаким секретом. Просто мне требовалось время, чтобы оправиться от испуга и обрести способность действовать уверенно.
Юный Айен закусил губу, огляделся по сторонам и по моему разрешающему кивку неловко присел на ствол рядом со мной.
– Меня послал дядя Джейми… – начал он, и дальше я слушать не стала.
Пусть у меня тряслись руки, пусть подгибались колени, но я встала, заткнула кинжал за пояс и отвернулась.
– Постой, тетя! Пожалуйста!
Он схватил меня за руку, но я вырвалась, отстранившись от него.
– Мне это не интересно, – сказала я, отбрасывая ногой листья папоротника. – Отправляйся домой, мальчик. Мне есть куда идти.
Во всяком случае, я на это надеялась.
– Но это не то, что ты думаешь! – Не в состоянии помешать мне уйти с прогалины, он последовал за мной, выкладывая на ходу свои доводы. – Ты нужна ему, тетя, правда нужна! Ты должна вернуться со мной!
Я подошла к лошади и нагнулась, чтобы расстреножить ее.
– Тетя Клэр! Неужели ты не выслушаешь меня?
Долговязый малый смотрел на меня поверх седла, стоя по другую сторону лошади, и был чертовски похож на своего отца. То же добродушное лицо, напряженное от беспокойства.
– Нет, – отрезала я, засунула конские путы в седельную сумку, вставила ногу в стремя и поднялась в седло, широко взмахнув юбками, включая нижнюю.
Увы, мое величественное отбытие оказалось существенно затруднено тем фактом, что Айен ухватил мерина под уздцы.
– Отпусти, – произнесла я тоном, не допускающим возражений.
– Нет, пока ты не выслушаешь меня, – твердо заявил он.
Лицо у него было хмурое, губы упрямо сжаты, карие глаза блестели. Я бросила на него сердитый взгляд. Пусть долговязый и тощий, он был жилистым, на отцовский манер, а стало быть, сильным. Особого выбора у меня не было: если я не хочу пустить коня вскачь и сбить мальца с ног, придется его выслушать.
Ну ладно, решила я. Черта лысого это поможет его дядюшке, но я, так и быть, выслушаю.
– Говори, – сказала я, призвав на помощь все свое терпение.
Он набрал воздуха, с опаской глядя на меня, выдохнул, да так, что затрепетали мягкие каштановые волосы над лбом, и, расправив плечи, заговорил.
– В общем, – начал он, растеряв всю уверенность. – Это… я… он…
Я тихо зарычала от раздражения.
– Вот что, приятель, начни сначала. Только не устраивай из этого песни и пляски, ладно?
Парнишка кивнул, сосредоточенно закусил верхнюю губу и начал:
– После того как ты уехала, а дядя Джейми вернулся, в доме поднялся такой тарарам – сущий ад.
– Наверняка так оно и было, – сказала я, но невольно почувствовала, как во мне просыпается любопытство, которое я попыталась скрыть, изобразив на лице полнейшее безразличие.
– Я никогда не видел дядю Джейми в такой ярости, – сказал Айен, внимательно глядя на мое лицо. – Да и маму тоже. Ох они и схлестнулись, просто жуть. Отец попытался утихомирить их, но они как будто и не слышали. Дядя Джейми назвал маму чертовкой, лезущей не в свое дело, и еще… множеством нехороших слов, – добавил он, покраснев.
– Ему не следовало сердиться на Дженни, – сказала я. – Она лишь пыталась помочь, я думаю.
Мне было неприятно сознавать, что причина всего этого раздора – я. Дженни была главной опорой Джейми еще с детства, с кончины их матери. Неужели не будет конца тому ущербу, который я причинила своим возвращением?
К моему удивлению, сын Дженни улыбнулся:
– Ну так ведь не он один знает крепкие словечки. Моя матушка не тот человек, который смиренно сносит оскорбления, сама знаешь. Так что дядюшке Джейми тоже изрядно досталось.
Вспоминая этот эпизод, Айен слегка вздрогнул.
– Я думал, они друг друга покалечат: матушка пошла на дядю Джейми с железной сковородкой, а он выхватил ее и выкинул в кухонное окно. Распугал кур во дворе, – добавил он с едва заметной ухмылкой.
Читать бесплатно другие книги:
