Путешественница Гэблдон Диана

Глава 36

Практическая и прикладная магия

Промокшие до нитки, мы добрались до усадьбы уже через несколько часов после наступления темноты. В доме было тихо и темно, не считая двух тускло освещенных окон внизу, в гостиной. Одна из собак предупреждающе залаяла, но Айен шикнул, она быстро и осторожно обнюхала мое стремя и черно-белым пятнышком скрылась в темноте двора.

Когда юный Айен провел меня в холл, дверь в гостиную открылась и оттуда выглянула осунувшаяся от беспокойства Дженни. Увидев сына, она выскочила в прихожую с радостью, тут же, впрочем, сменившейся праведным материнским гневом.

– Ах ты негодник! – принялась выговаривать она чаду. – Где тебя носило все это время? Мы тут с отцом с ума сходили! – Она с тревогой оглядела его. – У тебя все нормально?

Когда он кивнул, Дженни снова поджала губы.

– Ну ладно. Тебе это припомнится, парень, обещаю! И где же все-таки тебя черти носили?

Долговязый, нескладный и насквозь промокший Айен-младший больше всего походил сейчас на пугало, но своей высокой фигурой полностью загораживал меня от глаз матери. Вместо ответа на упреки Дженни он лишь неловко пожал плечами и отступил в сторону, оставив меня лицом к лицу со своей удивленной матерью.

Похоже, мое возвращение смутило ее даже больше, чем воскрешение из мертвых, во всяком случае, голубые, чуть раскосые, как у брата, глаза округлились так, что превратились в плошки. Долгое время Дженни молча смотрела на меня, потом ее взгляд снова переместился на сына.

– Кукушонок, – сказала она почти обыденным тоном. – Вот ты кто, парень, – здоровенный кукушонок в гнезде. Господь ведает, чьим сыном ты должен был стать, но не моим.

Юный Айен густо покраснел, опустив глаза, и тыльной стороной ладони убрал с лица слипшиеся мокрые волосы.

– Я… в общем, я просто… – начал он, глядя на свои сапоги. – Я не мог…

– Ой, только не надо сейчас никаких оправданий! – отрезала его мать. – Иди наверх и ложись в постель, твой отец разберется с тобой утром.

Айен беспомощно взглянул на дверь гостиной, потом на меня. Он снова пожал плечами, посмотрел на промокшую шляпу в его руках, как будто удивляясь, как она там оказалась, и медленно побрел по коридору.

Дженни осталась стоять, не сводя с меня глаз, пока обитая дверь с мягким стуком не затворилась за юношей. Лицо ее осунулось от тревог и бессонницы последних дней, черты обострились. Все еще стройная и прямая, она заметно сдала – выглядела на свои годы, и даже старше.

– Итак, ты вернулась, – бесцветным голосом констатировала Дженни.

Не видя смысла отвечать на очевидное, я кивнула. В доме было тихо и полно теней, прихожую освещал лишь тройной подсвечник, стоявший на столе.

– Не тревожься сейчас на этот счет, – сказала я тихо, чтобы не будоражить спящий дом. В конце концов, сейчас по-настоящему важно было только одно. – Где Джейми?

Немного помедлив, она кивнула, согласившись на данный момент с моим присутствием, и махнула рукой в сторону двери в гостиную.

– Там.

Я направилась было к двери, но остановилась, кое о чем вспомнив.

– Где Лаогера?

– Ушла, – ответила Дженни без всякого выражения.

Я кивнула и вошла в гостиную, тихо, но решительно закрыв за собой дверь.

Слишком длинный, чтобы его можно было уложить на диван, Джейми лежал на походной койке, разложенной перед огнем. Он спал или находился в беспамятстве: темный, четко очерченный на фоне света от тлеющих угольков профиль был неподвижен.

Однако он определенно не был мертв, по крайней мере пока. Как только мои глаза привыкли к сумрачному свету очага, я увидела, как медленно поднимается и опускается его грудь под одеялом. Графин с водой и бутылка с бренди стояли на маленьком столике рядом с кроватью. На спинку мягкого стула у огня была наброшена шаль: там, приглядывая за братом, сидела Дженни.

Похоже, сейчас спешить было некуда. Я развязала тесемки у ворота плаща и разложила промокшее одеяние на спинке стула, взяв взамен шаль. Руки замерзли, и я сунула их себе под мышки, чтобы немного согреть, прежде чем коснуться его.

Когда я все же решилась положить ладонь на его лоб, то чуть было не отдернула ее. Лоб был горячим, как только что выстреливший пистолет, и под моим прикосновением Джейми тут же начал метаться и стонать. Да уж, жар у него был, и нешуточный. Некоторое время я стояла и смотрела на него сверху вниз, потом осторожно подвинулась к кровати и села на стул Дженни. Было сомнительно, чтобы с такой температурой он проспал долго, и будить больного без необходимости, просто чтобы осмотреть его, не хотелось.

Вода с моего плаща капала на пол, и мне вдруг вспомнилось старое шотландское поверье о «смертной капели». Будто бы, если в доме кому-то предстоит умереть, восприимчивые к подобным вещам люди слышат звук капающей воды.

Я подумала, что у меня, слава богу, нет такого интереса к сверхъестественному, и тут же усмехнулась. Мне ли говорить такое, после всех этих путешествий сквозь трещины во времени? Усмешка пошла на пользу, позволив избавиться от вызванного мыслью о «смертной капели» озноба.

Впрочем, мне и без всякой мистики было не по себе. Совсем недавно я несла бдение у другого смертного ложа, размышляя о смерти и тщете брака. Мысли, возникшие в лесу, не оставляли меня во время поспешного возвращения в Лаллиброх и всплывали теперь независимо от моего желания.

Чувство долга подтолкнуло Фрэнка к его решению – принять меня в качестве своей жены и воспитать Брианну как собственную дочь. Чувство долга и нежелание отказаться от ответственности, которую он счел своей. Что ж, здесь, передо мной, лежал еще один достойный человек.

Лаогера и ее дочери, Дженни и ее семья, пленные шотландцы, контрабандисты, мистер Уиллоби и Джорджи, Фергюс и арендаторы – сколько обязательств взвалил на свои плечи Джейми за те годы, которые мы провели в разлуке?

Смерть Фрэнка освободила меня от одного из моих несомненных обязательств, выросшая Брианна – от другого, а администрация больницы помогла перерезать последнюю по-настоящему важную нить, привязывавшую меня к той жизни. Но у меня было время на то, чтобы с помощью Джо Абернэти решительно освободиться от более мелких обязательств, снять с себя и делегировать свои полномочия.

А вот Джейми заранее предупрежден не был. Подготовиться к моему повторному появлению, принять какие-то решения или уладить конфликты он не мог. А он не из тех, кто отказывается от своих обязательств даже ради любви.

Да, он солгал мне. Не смог поверить, что я вникну в его обстоятельства, что поддержу его. Или решил, что брошу его. Он боялся. Ну а я, я ведь тоже боялась, что он предпочтет не меня, столкнувшись с необходимостью выбирать между любовью двадцатилетней давности и нынешней семьей. Поэтому я сбежала. Устремилась к Крэг-на-Дун со всей скоростью и решимостью обреченного на казнь, приближающегося к ступенькам эшафота. И ничто не могло меня вернуть, кроме надежды на то, что меня остановит Джейми.

Верно, угрызения совести и уязвленная гордость пришпоривали меня, но стоило Айену-младшему сказать: «Он умирает», как все это показалось ерундой.

Брак с Джейми был для меня подобен повороту ключа в сложном замке, когда каждое движение приводит к перемещению замысловатых внутренних защелок. Бри тоже могла поворачивать этот ключ, приблизившись к тому, чтобы отпереть мои двери, но последний щелчок был отложен до того момента, когда я вошла в печатную мастерскую в Эдинбурге. Теперь дверь была полуотворена, свет неведомого будущего сиял сквозь щель. Но чтобы открыть ее полностью, требовалось больше сил, чем имелось у меня одной.

Я смотрела, как вздымается и опадает его грудь, любовалась игрой света и тени на сильных, четких линиях его лица, понимая, что на самом деле ничто между нами не имеет значения, кроме того факта, что мы оба живы. И вот я здесь. Снова. И в какую бы цену это ни обошлось ему или мне, я остаюсь.

Джейми открыл глаза, но я заметила это, лишь когда он заговорил.

– Значит, ты вернулась, – прозвучал тихий голос. – Я знал, что ты вернешься.

Я открыла рот, чтобы ответить, но он продолжал говорить, впившись взглядом в мое лицо; его расширенные зрачки уподобились озерцам темноты.

– Любовь моя, – произнес он почти шепотом. – Господи, как ты прекрасна с этими золотыми глазами, с такими мягкими, пышными волосами!

Он провел языком по пересохшим губам.

– Я знал, что ты простишь меня, англичаночка, когда узнаешь.

Когда узнаю? Мои брови поднялись, но я промолчала. Пусть уж лучше говорит он.

– Я так боялся потерять тебя снова, mo chridhe, – прошептал Джейми. – Так боялся. Я никого не любил, кроме тебя, моя англичаночка, с того дня, как увидел тебя. Но я не мог… я не мог вынести…

Его голос поплыл, превратившись в невнятное бормотание, глаза снова закрылись, и темные ресницы легли на высокие скулы.

Я сидела неподвижно, размышляя, что делать дальше, но внезапно его глаза открылись снова. Тяжелые и сонные от лихорадки, они искали мое лицо.

– Это долго не продлится, англичаночка, – сказал он, как будто успокаивая меня; уголок его рта дрогнул в попытке улыбнуться. – Недолго. Потом я коснусь тебя снова. Мне очень хочется коснуться тебя.

– О Джейми!

Движимая порывом нежности, я провела рукой по его пылающей щеке.

Глаза Джейми мгновенно широко распахнулись от потрясения, и он рывком сел в постели, а поскольку это растревожило его рану, он издал душераздирающий вопль.

– Господи Боже мой, Иисус Господь Всемогущий! – простонал он, схватившись за свою больную руку. – Ты настоящая! Чертов, хренов, вонючий, свинячий ад! Господи Иисусе!

– Что с тобой? – спросила я довольно глупо.

Тем временем сверху донеся приглушенный толстыми половицами стук и топот: дикий крик Джейми всполошил обитателей Лаллиброха, и они повскакали с кроватей, чтобы выяснить, в чем дело.

Дженни просунула голову в дверь гостиной, вытаращив глаза. Джейми увидел ее и крикнул: «Убирайся отсюда!» – а потом снова издал мучительный стон.

– Бо-оже, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Что, ради святого имени Господа, ты здесь делаешь, англичаночка?

– Что ты этим хочешь сказать? – удивилась я. – Ты сам послал за мной, вот я и пришла.

Он разжал челюсти и осторожно ослабил хватку на своей левой руке. Поскольку последовавшее за этим ощущение оказалось неудовлетворительным, он тут же снова обхватил больную руку и произнес что-то по-французски, упоминая репродуктивные органы разнообразных святых и животных.

– Ради бога, ложись! – сказала я и, взяв за плечи, уложила его на подушки, не без тревоги отметив, как натянулась на костях разгоряченная кожа.

– Я думал, что ты привиделась мне в горячке, пока не ощутил твое прикосновение, – произнес он, тяжело дыша. – Какого дьявола ты появилась здесь, выскочив, как чертик, у моей постели и испугав меня до смерти?

Он поморщился от боли.

– Господи, такое ощущение, что моя чертова рука отвалится у плеча. Ох, да пропади оно пропадом! – воскликнул он, когда я решительно отцепила пальцы его правой руки от левой.

– Разве ты не посылал Айена-младшего сказать мне, что умираешь? – спросила я, ловко закатывая рукав его ночной рубашки.

Рука выше локтя была замотана огромной повязкой, и я потянула за конец полотняной полоски.

– Я? Нет! Ой, больно!

– Будет еще больнее, прежде чем я с тобой закончу, – сказала я, осторожно разматывая тряпицу. – Ты хочешь сказать, что этот маленький прохвост отправился за мной по собственной инициативе? А ты, стало быть, не хотел, чтобы я вернулась?

– Чтобы ты вернулась? Нет! Чтобы ты вернулась ко мне только из жалости, какую можно испытывать и по отношению к собаке в сточной канаве? Черта с два! Наоборот, я запретил этому негоднику отправляться за тобой!

Он яростно сверкал глазами, сдвинув рыжие брови.

– Я врач, а не ветеринар, – холодно сказала я. – И если ты не хотел, чтобы я вернулась, то что ты тут такое молол раньше, пока не сообразил, что я не видение? Ладно, закуси одеяло или что-нибудь: я собираюсь заняться раной.

Вместо этого он закусил губу и не издал ни звука, только резко втянул воздух через нос. Слабое освещение не позволяло судить о цвете его лица, но глаза закрылись, а на лбу выступили мелкие бусинки пота.

Я отвернулась и полезла в ящик стола Дженни, где хранились свечи. Для того чтобы что-то сделать, мне требовалось больше света.

– Очевидно, парнишка сказал мне, что ты умираешь, только чтобы привести меня сюда. Надо думать, он решил, что иначе я не вернусь.

Свечи оказались на месте, прекрасные свечи из пчелиного воска, из ульев Лаллиброха.

– Как бы то ни было, я действительно умираю, – раздался за моей спиной его голос, сухой и ровный, несмотря на сбивчивое дыхание.

Я обернулась к нему в некотором недоумении. Его глаза остановились на моем лице совершенно спокойно. Боль в руке чуть уменьшилась, но дышал он по-прежнему неровно, и глаза были тяжелыми и яркими от жара. Я ответила не сразу: зажгла найденные свечи, вставила их в большие канделябры, использовавшиеся по торжественным случаям, и пять дополнительных огоньков осветили комнату так, будто в ней собрались давать прием. Не расположенная к пустым разговорам, я склонилась над постелью.

– Давай-ка посмотрим.

Сама рана представляла собой рваную темную дыру с коростой по краям и голубоватым налетом. Когда я надавила на плоть по обе стороны от раневого отверстия, оно расширилось и выступило некоторое количество гноя. Джейми беспокойно пошевелился, ощущая, как кончики моих пальцев мягко, но настойчиво прощупывают его мышцу.

– Ну, инфекция, приятель, у тебя имеется, но дело зашло не так уж далеко, – сказала я. – Твой племянник говорил о второй ране, в боку. Пуля пробила руку или был еще один выстрел?

– Пробила руку. Дженни извлекла пулю из моего бока. Но там рана пустяковая, примерно в дюйм.

Говорил он отрывисто, коротко, губы между фразами непроизвольно сжимались.

– Давай-ка посмотрим, куда она прошла.

Джейми очень медленно отвел свою руку от бока, и я поняла, что любое движение для него чрезвычайно болезненно. Выходная рана находилась как раз над локтевым суставом, на внутренней стороне плеча, но не прямо напротив входной раны – пуля отклонилась.

– Попала в кость, – констатировала я, стараясь не представлять себе, каково это по ощущениям. – Ты не знаешь, кость не сломана? Я не хочу тормошить тебя больше, чем это необходимо.

– Спасибо за милосердие, – проговорил Джейми, пытаясь улыбнуться, хотя мышцы лица плохо ему повиновались. – По-моему, кость не сломана. Я ломал ключицу и руку раньше, а сейчас ничего похожего. Хотя болит сильно.

– Да уж, надо думать. – Я осторожно прощупала его бицепс. – Как далеко вверх распространяется боль?

Он бросил взгляд на раненую руку.

– Такое ощущение, будто в руку мне засадили раскаленную кочергу, но не в кость. Однако сейчас у меня болит не только рука, а и весь бок горит.

Он снова облизал губы и смущенно попросил:

– Ты не дашь мне глоток бренди? А то знаешь, каждый стук сердца отдается.

Я налила в чашку воды из графина и поднесла к его губам. Он поднял брови, но жадно выпил, уронил голову на подушку и некоторое время глубоко дышал, закрыв глаза. Потом уставился на меня.

– Дважды в жизни меня чуть не прикончила лихорадка, но эта, скорее всего, прикончит. Я бы не стал посылать за тобой, но… я рад, что ты здесь.

Он остановился, чтобы перевести дух.

– Я… хотел сказать тебе, что мне жаль. И попрощаться с тобой как полагается. Я бы не стал просить тебя остаться до конца, но… может, ты побудешь со мной… самую малость?

Его правая рука была плотно прижата к матрасу. Заметно было, что он изо всех сил старается, чтобы ни в голосе, ни во взгляде не проскользнули нотки мольбы, превращая его слова в обычную просьбу, в которой может быть отказано.

Осторожно, чтобы не потревожить рану, я присела на кровать рядом с ним. Свет очага освещал одну сторону его лица, посверкивая на золотисто-рыжей щетине бородки, выхватывая там и сям маленькие проблески серебра, оставляя другую сторону лица в тени. Он встретился со мной взглядом, не моргая. Мне хотелось надеяться, что желание, так хорошо читаемое на его лице, не столь заметно на моем собственном.

Я осторожно погладила его по щеке, ощутив колючую щетину.

– Побыть я, конечно, побуду. Но имей в виду: ты не умрешь.

Джейми поднял одну бровь.

– Ты исцелила меня от одной страшной лихорадки, прибегнув к тому, что мне и по сию пору кажется колдовством. Следующую мою лихорадку переборола Дженни, главным образом благодаря простому упорству. Не исключаю, что такие женщины, как ты и она, способны вытянуть меня и на сей раз, хотя не уверен, что так уж хочу проходить через это испытание. Лучше уж мне умереть, и дело с концом, если ты не против.

– Неблагодарный, – сказала я. – Трус.

Раздираемая досадой и нежностью, я встала и сунула руку в глубокий карман юбки. Там находился один предмет, с которым я никогда не расставалась, зная о превратностях путешествия.

Я положила на стол маленький плоский контейнер и открыла его.

– Сколь бы сильным ни было искушение, – сообщила я Джейми, – умереть тебе на сей раз не удастся. Не позволю, и все.

На стол с легким клацаньем лег извлеченный из контейнера сверток из серой фланели, а когда он был развернут, взору предстал поблескивающий набор шприцов. Рядом, в контейнере, я нашарила маленькую склянку с таблетками пенициллина.

– Что это, во имя Господа, такое? – спросил Джейми, с интересом глядя на шприцы. – Эти штуковины кажутся чертовски острыми.

Я промолчала, занявшись растворением пенициллиновых таблеток в склянке со стерильной водой: выбрала стеклянную емкость, вставила иглу и проткнула резиновую пленку, затягивавшую срез. Подняв шприц на свет, я медленно оттянула назад поршень, наблюдая, как густая белая жидкость заполняет полость шприца, и следя, чтобы внутрь не попали воздушные пузырьки. Набрав лекарство, я слегка нажала на поршень, выдавив из кончика иглы капельку жидкости.

– Перевернись на здоровый бок, – велела я, повернувшись к Джейми, – и подними рубашку.

Он посмотрел на иглу в моей руке с явным подозрением, но нехотя подчинился. Я с одобрением оглядела поле деятельности.

– Твоя попа не сильно не изменилась за двадцать лет, – заметила я, восхитившись мускулистыми изгибами.

– Как и твоя, – любезно ответил он, – но я не настаиваю, чтобы ты ее обнажала. А что, на тебя накатил неожиданный приступ вожделения?

– Ну, не прямо сейчас, – бесстрастно ответила я, протирая участок кожи тряпочкой, намоченной в бренди.

– Бренди что надо, спору нет, – проворчал Джейми, глядя через плечо, – но я больше привык употреблять его с другого конца.

– Это лучшее спиртовое средство, какое есть под рукой. Не двигайся и расслабься.

Я ловко вколола иглу и, нажав на поршень, медленно ввела лекарство. Джейми ойкнул и потер уколотое место.

– Ничего страшного, пощиплет и пройдет, – утешила его я и плеснула в чашку на дюйм бренди. – Вот теперь можешь и выпить, но только капельку.

Он осушил чашку без возражений, проследил взглядом за тем, как я заворачиваю набор шприцов, и сказал:

– Я-то думал, что ваша сестра ведьма, когда колдует, тычет булавки в восковых кукол, а оказывается, их можно втыкать и в живых людей.

– Это не булавка, это шприц для подкожных инъекций.

– Ну да, колдовской инструмент, конечно, колдовским словом и называется, но по ощущениям было похоже, как если бы мне вбили в ягодицу гвоздь. Кстати, не будешь ли ты любезна объяснить, каким образом, тыча булавками мне в задницу, ты рассчитываешь помочь моей руке?

Прежде чем ответить, я сделала глубокий вздох.

– Помнишь, я как-то рассказывала тебе о микробах?

Судя по взгляду, он ничего не помнил.

– О таких мелких тварях, настолько крохотных, что их даже не видно, – напомнила я. – Они могут попасть в твое тело с плохой пищей, грязной водой или через открытую рану, и если это случается, то они могут вызвать у тебя болезнь.

Он уставился на меня с интересом.

– Ты хочешь сказать, что в мою руку залезли эти самые микробы? Точно тебе говорю, их там чертова прорва!

Я пощелкала пальцем по маленькой плоской коробочке.

– Лекарство, которое я только что ввела в твою задницу, убивает микробов. Я буду делать уколы каждые четыре часа до этого же времени завтрашнего дня, а потом посмотрим, как у тебя дела.

Я умолкла. Джейми смотрел на меня, качая головой.

– Ты понял? – спросила я.

Он медленно кивнул.

– Понял. Мне следовало не мешать им и позволить сжечь тебя двадцать лет назад.

Глава 37

Что есть в имени

Сделав укол, я уложила Джейми поудобнее, а сама села рядом, позволив ему держать меня за руку. Вскоре он уснул и, расслабившись во сне, выпустил мои пальцы.

У его постели я и провела весь остаток ночи, порой впадая в дрему, но пробуждаясь по тем внутренним часам, которые есть у всех врачей, приноравливающихся к специфическому ритму смены дежурств. Еще два укола, последний на рассвете, когда жар уже заметно спал. Конечно, температура еще оставалась высокой, кожа горячей, но лихорадка его уже не изводила. Ему полегчало, это явствовало хотя бы из того, что на последний укол он отреагировал лишь слабым бурчанием и уснул, тихо ругнувшись, когда ненароком потревожил руку.

– Чертовым микробам восемнадцатого столетия не устоять перед пенициллином, – сообщила я спящему. – Никакого сопротивления. Даже будь у тебя сифилис, мы бы и его извели!

«И что потом?» – задумалась я, когда потащилась на кухню за горячим чаем.

Странная женщина, то ли кухарка, то ли горничная, разводила огонь в печи, чтобы испечь хлеб: тесто для него уже поднялось. Увидев меня, она, похоже, не удивилась: освободила небольшое пространство, где я могла бы сесть, принесла мне чай и свежие крендели и, пожелав доброго утра, вернулась к своей работе.

Очевидно, Дженни сообщила прислуге о моем присутствии. Но примирилась ли она сама с этим фактом? У меня на сей счет имелись сомнения: Дженни явно хотела, чтобы я убралась, и вовсе не обрадовалась моему возвращению. Ну что ж, если я решу остаться, мне предстоит получить некоторые разъяснения насчет Лаогеры как от Джейми, так и от его сестры. А я уже решила остаться.

Я поблагодарила кухарку и, взяв с собой чашку свежезаваренного чая, вернулась в гостиную ждать пробуждения Джейми.

Люди, проходившие в течение утра мимо двери, то и дело останавливались заглянуть внутрь, но стоило мне поднять глаза, торопливо продолжали путь. Наконец перед самым полуднем Джейми выказал признаки пробуждения: зашевелился, вздохнул, застонал, когда это движение потревожило раненую руку, и снова затих.

Я дала ему какое-то время, чтобы он понял, что я нахожусь рядом, но его глаза оставались закрытыми. Однако он не спал: тело было слегка напряжено, а не расслаблено в дреме. Для меня, всю ночь видевшей его спящим, разница была очевидной.

– Ладно, – сказала я, устраиваясь поудобнее за пределами его досягаемости. – Теперь можно и послушать.

Между каштановыми ресницами появилась голубая щелочка, но тут же исчезла снова.

– Мм? – произнес он, делая вид, что медленно просыпается.

– Перестань притворяться, меня не проведешь. Видно ведь, что ты проснулся. Открой глаза и расскажи мне про Лаогеру.

Голубые глаза открылись и остановились на мне с выражением неудовольствия.

– Ты не боишься, что я снова заболею? – осведомился он. – Говорят, больных волновать нельзя, это ухудшает их состояние.

– Ничего страшного, твой лекарь сидит рядом, возле кровати. Если тебя прихватит, будь спокоен: я знаю, что делать.

– Вот этого я и боюсь. – Его прищуренный взгляд перебежал на маленький контейнер с лекарствами и шприцами, лежащий на столе. – Моя задница чувствует себя так, будто я уселся на куст утесника без штанов.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала я. – Через час ты получишь еще порцию. А сейчас валяй рассказывай.

Джейми поджал губы, но потом, вздохнув, расслабился. Он с усилием приподнялся и оперся на подушки здоровой рукой. Я не стала ему помогать.

– Ладно, – сказал он наконец, глядя вниз и выводя пальцем звездочки на краю одеяла. – В общем, это было, когда я вернулся из Англии.

Он вернулся из Озерного края, перевалив через протяженную каменную стену, что отделяет Англию от Шотландии и на широкой спине которой в древности собирались на торжища и вершили суд жители границ.

– Там есть камень, который отмечает границу, может быть, ты знаешь, это такой древний камень, он и с виду-то похож на рубежный знак.

Джейми взглянул на меня вопросительно, и я кивнула. Я действительно знала его, огромный менгир высотой футов в десять. В мое время кто-то вырезал на одной его грани «Англия», а на другой стороне – «Шотландия».

Там Джейми остановился передохнуть, как останавливались тысячи путников на протяжении многих лет. Позади оставалось прошлое: тюрьма, изгнание, унижение, а впереди, за зелеными равнинами, виднелись окутанные туманом далекие утесы горной Шотландии.

Джейми взъерошил волосы здоровой рукой, как делал всегда, когда погружался в раздумье, отчего на макушке затопорщились маленькие яркие завитки.

– Тебе не понять, каково это – так долго жить среди чужих.