Алая аура протопарторга. Абсолютно правдивые истории о кудесниках, магах и нечисти самой разнообразной Лукин Евгений
– Да что ж у вас имён так много? – подивился педагог.
– Одно – для Бога… – степенным баском отвечал Ослябя – Илиодор – Василий. – Другое – для людей. Третье – по игре…
– Как же к вам обращаться?
– Зовите Аскольдом.
– А Ослябя?
– Ослябя я только сегодня, – пояснил могучий инок. – Постоянное имя – Аскольд.
– Так… – Савелий Павлович потёр висок. – Но всё-таки вы… – другая его рука неуверенно взмыла в сторону опушки, – реставраторы?
– Реконструкторы, – поправил Аскольд – Ослябя и закручинился. – Нет… – с покаянным вздохом молвил он спустя малое время. – На полный рекон у нас ни денег, ни людей не хватит. Ролевики мы…
Педагог был сильно разочарован. Восстановить в подробностях какой-либо момент истории он полагал делом серьёзным и достойным, а вот ролевые игры искренне считал блажью. Как-то даже неловко: взрослые люди, а сами, как мальчишки, бегают с сабельками по заливным лугам, то гномами себя воображают, то ушкуйниками. Участие же монаха в столь неподобающей забаве и вовсе ни в какие ворота не лезло.
Как хотите, а Савелий Павлович готов был уже принять сторону полицейских с дубинками и пластиковыми щитами.
Следует пояснить, что у молодого словесника имелись к ролевым играм претензии личного порядка. Неизвестно, как обстояли дела в других учебных заведениях столицы, но старшие классы той школы, где он преподавал, тоже были поражены этим поветрием, хотя трудно сказать, в какой степени оно мешало учебному процессу и мешало ли вообще. Читали ролевики, по нашим временам, изрядно, однако что они читали?! Однажды, отчаясь понять загадочную душу учащихся, педагог взялся за «Властелина Колец». Одолеть – одолел. Очарован не был. Ни тебе психологической сложности, ни глубоких нравственных проблем…
– Так… – цедил он, постукивая карандашиком по раскрытому классному журналу. – Значит, отчества Анны Карниной мы не помним… А как звали королеву эльфов у Профессора?
Лес рук.
– Слава, – болезненно морщась, допытывался он после уроков у долговязого хорошиста, – ну почему обязательно Толкин? Почему вы, например, не устроите игру по «Дон Кихоту»? Можно сказать, первый ролевик, предшественник ваш… свихнулся на том же, на чём и вы, только века на четыре раньше…
Разговор, помнится, происходил на школьном дворе. Верзила в маечке с надписью «Вырасту, буду Сауроном» стоял перед Савелием Павловичем, опершись на длинномерный предмет в чехле, и мечтательно смотрел поверх головы преподавателя, словно прикидывал, а не отоварить ли зануду Савушку этим самым предметом по тыковке. Потом, должно быть, осознав несбыточность подобных мечтаний, очнулся, скривил физию в пренебрежительной ухмылке:
– Чего там играть?.. Он же псих!
Воля ваша, а за Сервантеса было обидно.
– Ну хорошо, – продолжал домогаться въедливый инженер человеческих душ. – Берёте вы книгу. Раздаёте роли. Начинаете импровизировать… А для кого это всё? Зритель где?
– Мы сами…
– Нет, позволь! Вы – исполнители. А любое искусство требует адресата. Читателя, слушателя…
Дылда моргал.
– Так то искусство, а то игра… – говорил он, явно озадаченный туповатостью своего классного наставника.
Но Славику-то семнадцать (что с него возьмёшь!), а иеродиакону-то – под тридцать уже!
* * *
Кукушка в роще осваивала хореи: к-ку, к-ку, к-ку… Приостановилась, сосредоточилась – и выдала стопу дактилем: к-ку-ку…
– И всё-таки как же это вы? – сокрушённо спросил Савелий Павлович. – Духовное лицо – и вдруг неформал…
– Да это я ещё с семинарии… – с некоторой неловкостью признался Аскольд. – Пришёл на Поляну, попросил: научите фехтовать. Потом усомнился: блин, а уместно ли? Мне ведь ещё сан принимать… Пошёл к духовнику. Тот говорит: фехтуй на здоровье. Главное, чтобы разум твой не мутился…
– И как? – не удержавшись, полюбопытствовал Савелий.
– Да мой-то не мутится, – с досадой молвил инок. – А вот у властей… Сами видели! – Умолк, помрачнел. – Не дай Бог, до настоятеля доберутся… – пробормотал он едва ли не со страхом.
– А-а-а… – сообразил Савелий Павлович и невольно понизил голос. – То есть вы тайком от вашего начальства…
– Да нет же! – жалобно вскричал Аскольд. – Настоятель-то меня как раз на игру благословил! Нет, говорит, в ней греха. Актёров вон Господь за любую роль прощает – хоть за Нерона, лишь бы сыграл талантливо…
– Тогда в чём дело?
– Н-ну… узнают, что благословил, – архиерею стукнут… А уж тот настоятелю чертей выпишет, прости мою душу грешную…
– То есть архиерей против ролевых игр?
– Да он-то не против… – с тоской отвечал Аскольд.
– А кто?
Ответа не последовало. Видно было, что иеродиакона одолевает грех уныния. Почти одолел.
– И всё-таки странно, – не унимался Савелий. – Из монастырской жизни – и вдруг в ролевую игру…
– Да они в чём-то похожи… – заметил со вздохом инок.
Педагог моргнул:
– Игра и вера?!
– Игра вере не помеха, – растолковал чернорясец. – Скорее подмога. Вот играли в прошлом году по Евангелию – мы ж не только по мирским книгам… Так вы не поверите: оказывается, кое-кто ни разу в жизни в Писание не заглядывал. А тут прочли…
Оба прислушались. Приглушённый гомон и железное побрякивание стали заметно глуше и вроде бы ничего страшного не предвещали. Потом вновь захрустели кусты – и на просеку выбрался коренастый татарин в кожаном панцире с металлическими блямбами на жизненно важных местах.
– Ну? Что? – с надеждой спросил Аскольд – Ослябя.
– Вроде договорились, – сурово отвечал басурман. – Хорошо, полковник вменяемый оказался. Да и наши игротехи – тоже. Короче, уходим с почестями… А жалко, – мечтательно добавил он. – В строю бы мы их точно смяли…
– Простите, – вмешался Савелий Павлович. – Может, хоть вы мне растолкуете… Что это было?
Татарин освободился от малахая с тульёй из нержавейки, обнажив лысеющую ото лба голову, и надел тонированные очки. Интеллигентный дядечка лет сорока. Переодеть в костюм, повязать галстучек – и сажай его за письменный стол в отдельном кабинете.
– Стояние на реке Угре… – ядовито выговорил он. – Нет, ребят понять можно: чуть не полгода готовились – и всё шайтану под хвост…
Присел на свободный пень и, сосредоточенно сопя, принялся что-то там на себе расшнуровывать.
– Я слышал, в мегафон сказали: «несанкционированное сборище», – не отставал Савелий Павлович. – «Заповедная зона»…
– Враньё! – отрубил нехристь. – И сборище санкционированное, и зона не заповедная… Всё было на высшем уровне согласовано. На уровне канцелярии Президента – куда ещё выше?
– Тогда откуда полиция?
Очкастый басурман достал из-под панциря дорогие сигареты, закурил.
– Папа скомандовал, – нехотя сообщил он (Ослябя ахнул и взялся кольчужными рукавицами за побледневшие щёки). – Расуль, сучонок, интригу подвёл. Будто неформалы на заливном лугу власть свергать тренируются…
– А кто это – Расуль? – спросил Савелий Павлович.
– А!.. – с гримасой отвращения татарин махнул сигаретой. – Папин референт. Карьерист чёртов! Лишь бы волну погнать, а против кого – не важно. Взял вот объявил ролевые игры разновидностью сатанизма – как вам это понравится? Тоталитарная, говорит, секта. А папа – он же от сохи, всему поверит…
– Папа?.. – беспомощно переспросил педагог.
Очкарик не понял, уставился.
– Н-ну… папа, – помаргивая, повторил он. – Парамон Сидорович Кирдык. Законно избранный Президент Республики Гоблино. Наш с вами Президент.
– Вот как?.. – пробормотал Савелий Павлович. – А откуда вы всё это знаете? И кто интригу подвёл, и…
Татарин усмехнулся, погасил окурок о пень.
– Позвонил в канцелярию, узнал…
– В канцелярию Президента?!
– Так я ж там работаю, – сказал татарин.
Глава 2
Рассвет по-эльфийски
Александр Пушкин
- Чертог сиял…
Чертог сиял. Точнее – сиял второй его этаж, где располагался актовый зал. Внизу же, в затемнённом вестибюле, крутился вихрь цветных бликов и ухали динамики. Торжественная часть, слава богу, закончилась, а спиртного у выпускников, надо полагать, было припасено с избытком. Небольшими группами по двое, по трое вчерашние школяры исчезали с хитрыми физиономиями в классных комнатах. Возвращались заметно вмазавшие.
Конечно, в более развитых государствах, таких, скажем, как Баклужино или Понерополь, выпускные вечера принято проводить в кафе, а то и в ресторанах, однако Гоблино всегда считалось самым глухим уголком бывшей Сусловской державы и даже теперь, став столицей, сохранило многие черты, свойственные старому райцентру – этой колыбели человечества.
Преподаватель, ответственный за порядок на втором этаже (на первом поддерживать что-либо уже не имело смысла), прогуливался со скучающим видом по коридору, отвечая на задорные приветствия выучеников рассеянной улыбкой. Был он грузноват, весьма небрежно одет, а на затылке его просвечивала проплешина овальных очертаний.
Раскрасневшаяся девчушка в бальном платье странного, едва ли не средневекового покроя выпорхнула из дверей кабинета ботаники и, еле удержав равновесие на вычурных каблуках, уставилась на преподавателя.
– Классику – ненавижу! – с вызовом объявила она.
Должно быть, давно мечтала об этом мгновении.
Толстяк повернул к ней обрюзгшее устало-насмешливое лицо. Снизу в перекрытие тупо били звуковые волны, по мощи приближавшиеся к взрывным.
– Сильно ненавидишь? – уточнил он.
– Сильно!!!
Такое впечатление, что за каждой щекой она держала по яблоку. Зато подбородок у девушки, можно сказать, отсутствовал вовсе. Личико начиналось со щёк. Высокая тонкая шея – и сразу щёки.
Преподаватель усмехнулся.
– Понимаю тебя… – соболезнующе молвил он.
Выпускница тихонько взвизгнула.
– Вы – наш… – влюблённо глядя на преподавателя,выговорила она. – А вот он – не наш.
И наманикюренный ноготок просиял перламутром в направлении тощего молодого человека в сером костюмчике, припавшего к чёрному окну.
Проводив взглядом гордую собой выпускницу, толстяк некоторое время изучал серую трагическую спину коллеги, затем подошёл и остановился у него за плечом.
– Ну что, ветеран Куликовской битвы? Опять грустишь?
Тот обернулся, явив измождённый иконописный лик и страдальческие беспомощные глаза. До того беспомощные, что временами они даже казались близорукими. Жиденькая бородка молодого человека произрастала несколько вкось, потому что выщипывать её в минуты задумчивости правой рукой было гораздо удобнее, чем левой.
– Что-то жгут, поганцы, – сдавленно произнёс он. – Не иначе – книжки. На радостях.
И впрямь – на пустыре за школьным двором вокруг скромного костерка танцевали какие-то тени.
– А с чего ты решил, что это наши? Может, бомжи какие-нибудь…
– Ага! Бомжи! В шлемах, в плащах…
Толстяк всмотрелся, вздохнул:
– Тогда пошли…
Они спустились в вестибюль, где были излапаны и затолканы ударными волнами из динамиков. Пройдя сквозь адское мельтешение цветных бликов, оба педагога, оглушённые до утраты слуха, с трудом пробрались к дверям – и летняя ночь показалась им раем. Цвели катальпы. Вдалеке трепыхался костерок, то и дело заслоняемый силуэтами самых зловещих очертаний. Один из силуэтов, кажется, был рогат. Повеяло ранним Гоголем и графом Соллогубом.
– Что жжём? – деловито поинтересовался толстяк, внезапно возникнув в кругу красноватого трепетного света. – Ну-ка дай, – молвил он, отбирая у длиннорукого дылды железный штырь, которым тот орудовал, как кочергой. – Ага, ага… Ну, дневники – это святое, это сам бог велел… – Перевернул обгоревшую брошюрку, валявшуюся рядом с костерком, хмыкнул. – Так. А это где взял?
Дылда глуповато осклабился и поправил рогатый шлем:
– А чё они…
– Во-первых, не «чё», а «что», – прервал его толстяк. – Во-вторых, не ябедничай… А в-третьих, взялся жечь – жги дотла. – Проткнул брошюрку насквозь и сунул кончик штыря в огонь. Бумага вспыхнула и вскоре обратилась в подобие лохматой чёрной розы, усыпанной росинками искорок. Вернул железяку владельцу. – Марш в танцлагерь – и чтобы никаких мне больше аутодафе!
Вокруг жизнерадостно загоготали и всей гурьбой шумно схлынули в сторону школьного двора. Молодой педагог мрачно сутулился над бумажным пеплом, по которому при малейшем движении ночного воздуха разбегались ало-золотые кружева. Потом осведомился отрывисто:
– Что это было?
– Что именно?
– Ну вот то, что ты сейчас жёг…
– «Молот ведьм», – ворчливо отозвался толстяк.
– А серьёзно?
– А серьёзно – пособие для родителей. «Как узнать, не вовлечён ли ваш ребёнок в ролевые игры».
Казалось, услышанное скорее огорчило молодого человека, нежели обрадовало. Как тут не огорчиться: зря, получается, переживал! Не Белинского и не Гоголя жгли поганцы на радостях, а всего-навсего методичку, которой бы он и сам при случае, не колеблясь, растопил мангал.
– Это так опасно?
– Что именно?
– Ролевые игры.
– Кое-кто полагает, что да.
Разворошили хворостиной пепел и двинулись в обратный путь.
– Чёрт его знает, – уныло молвил молодой. – Может, они и правы…
– Ты про Клару Карловну? – уточнил толстяк.
– Позволь… А при чём здесь…
– Клара? У-у-у… Принимала самое непосредственное участие в составлении этой, с позволения сказать, брошюрки.
Они пронырнули сквозь дыру в проволочной сетке и вновь оказались на школьном дворе. Чернели акации, белели катальпы. Ночь была прохладной и влажной.
– Нет, я понимаю, когда ролевые игры используются психологами, – расстроенно продолжал молодой. – Но когда становятся самоцелью… Как хочешь, а есть в этом что-то ущербное. В детстве, что ли, не наигрались?
– Так у них детство-то ещё не кончилось.
– Да я не про наших… – Молодой скривился. – Я ж тебе рассказывал уже, как в мае по грибы сходил. Ну, про битву эту… несостоявшуюся… Взрослые дяди: один в канцелярии Президента работает, другой – вовсе монах…
– А монаха, случайно, не Аскольдом кличут? – усмехнувшись, уточнил старший товарищ.
Спутник его был настолько озадачен таким вопросом, что даже приостановился. И очень вовремя, ибо, одолей они ещё десяток шагов, пришлось бы им перекрикивать грохот динамиков.
– Ты его знаешь?
– А как же! В прошлый раз он у меня Парцифалем был.
– То есть?..
– Слушай, Савелий! Или ты склеротик (что как-то неловко, согласись, в твои годы), или… Я тебе сколько раз говорил, что я – мастер игры?
– Я думал, ты шутишь… – растерянно сказал молодой.
* * *
На втором этаже их ждал неприятный сюрприз в виде Клары Карловны, завуча по воспитательной работе. Подтянутая, сухая, моложавая, она стояла посреди опустевшего коридора и хищно следила за порядком. Исполненные правоты немигающие глаза, горестно-беспощадная складка рта, свойственная в основном убеждённым алкоголикам и педагогам со стажем. Ни словом не попрекнув неизвестно где отсутствовавших коллег, чьи обязанности ей пришлось взять на себя, Клара Карловна молча двинулась к дверям своего кабинетика. Пост сдан – пост принят.
– Савелий Палыч, – внезапно приостановившись, обратилась она к тому, что помоложе, – зайдите…
Тот, что постарше, взгляда удостоен не был.
Савелий Палыч немедленно почувствовал себя виноватым и, неловко вздёрнув плечи, прошёл в кабинет, где в глаза ему сразу же бросился плакатик, которого он тут как-то раньше не замечал. Хотя вполне возможно, что типографское изделие прикрепили к стене совсем недавно. «Народ уничтожают со святынь, – значилось на нём. – Леонид Леонов».
– Садитесь, – сказала завуч, с загадочной гримаской обравнивая стопку сложенных посреди стола брошюрок.
Почему-то это дикое сочетание женского рода с мужским («сказала завуч») ничуть не вредило её облику и даже придавало ему некую завершённость.
Савелий Павлович сел, нервно оглаживая косую прозрачную бородку и взглядывая временами на зловещую цитату. Вроде бы предостережение, однако при желании фразу можно было истолковать и в методическом плане.
– Как вам нравится этот шабаш? – с непонятной интонацией осведомилась Клара Карловна.
– Шабаш?
– Я имею в виду: вся эта сатанинская символика, мечи, свастики…
– Свастики? На ком?
– Хотя бы на Савельеве. На вашем, между прочим, выпускнике. Двадцать второго июня, между прочим! В день, когда фашистская Германия вероломно напала на наше Гоблино…
– Позвольте! – ошеломлённо произнёс Савелий Палыч. – Я только что с ним разговаривал. Нет на нём никакой свастики! Шлем с рогами – да… А свастики никакой…
– Где шлем с рогами, там и свастика, – сказала завуч. – Вы что, не улавливаете связи?
– Нет-нет, Клара Карловна, уверяю вас, не было свастики!
– Я похожа на сумасшедшую?
– Э-э-э… – Молодой педагог запнулся в растерянности, тут же осознал всю глубину своей бестактности, пришёл в ужас и принялся сбивчиво оправдываться: – То есть… я хотел сказать… полумрак, светомузыка… могло показаться…
– …что я похожа на сумасшедшую, – безжалостно завершила фразу Клара Карловна.
– Н-нет… я в смысле…
Без особого интереса она смотрела на его конвульсии. Затем беспощадно сложенные губы завуча дрогнули в удовлетворённой полуулыбке. Похоже, Клара Карловна полагала, что видит всех насквозь, и весьма высоко ценила это своё качество.
– Возьмите ознакомьтесь, – сухо произнесла она и, сняв верхнюю брошюрку, подала её Савелию Палычу.
Тот встал, принял тоненькую серую тетрадку, озадаченно поблагодарил. «Как узнать, не вовлечён ли ваш ребёнок в ролевые игры» – значилось на обложке.
– Распишитесь, – сказала Клара Карловна, пододвинув выведенный на принтере перечень фамилий. – И не надо на меня так удивлённо смотреть. Это первые сто экземпляров.
«Девяносто девять», – мысленно уточнил Савелий Палыч, вспомнив костерок на пустыре. Делать нечего – расписался.
– Я вижу, вы не понимаете, насколько всё серьёзно, – с горечью произнесла завуч. – Жаль. Очень жаль… – Убедилась, что слова её произвели должное впечатление, и продолжала, будто наизусть и не для одного слушателя, но для целой аудитории: – Под видом, казалось бы, невинной игры идёт вытеснение православной духовности скандинавским язычеством – хуже того! – фэнтезийной эрзац-культурой… Вы не согласны? Вы хотите возразить?
– Нет, я… – Савелий осторожно прокашлялся. – Просто, понимаете… в мае я ходил по грибы…
– По что?!
– По грибы… – с неловкостью повторил он.
Незримая аудитория исчезла. Клара Карловна была настолько сбита с толку, что в чертах её – верите ли? – проступило вдруг нечто человеческое, мало того – женственное.
– Какие грибы?
– Шампиньоны…
Они смотрели в глаза друг другу, и, как это часто случалось с Савелием Павловичем, прямодушная наивность его, скорее всего, была принята за особо утончённое издевательство.
– И видел разгон ролевой игры… – поспешил добавить он. – Полицией…
Клара Карловна пришла в себя. Вернулась в образ.
– Что ж, – многозначительно обронила она. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… И каковы ваши впечатления?
– Понимаете, я… побеседовал там с одним священнослужителем… ролевиком… Так вот он утверждал, будто никакого вреда…
– Ничего себе никакого! – Завуч гневно фыркнула. – Не далее как прошлым летом ваши разлюбезные ролевики высадились на Верблюжьем, переназвали его Утопией – чуть было коммунизм не построили! Никакого…
– Н-ну… они и по Евангелию игру провели…
– С Евангелием не играют! – отчеканила Клара Карловна. – Вы сами-то понимаете, что говорите, Савелий Павлович? Игра по Евангелию! Это даже не кощунство – это… бесовские обряды! Пандемониум! Вы вспомните, где они собирались… На Лысой горе!
– Н-ну… Христа тоже ведь на Лысой горе распяли… – пробормотал вконец запуганный Савелий Павлович. – Голгофа так и переводится – Лысая гора…
– Да если бы Христа! – закричала завуч. Глаза её, что называется, метали молнии. – Вы знаете вообще, кого они там распяли?
– Варраву? – предположил наудачу Савелий.
– Иуду и двух первосвященников! Хотели ещё Пилата распять – креста не хватило… Это ли не кощунство!
– Простите, а… как они их распяли? Условно?..
– Разумеется, условно! По игре!
Савелий прислушался к ощущениям. С одной стороны, педагог-словесник был несколько покороблен столь вольной трактовкой Священного Писания, с другой – он, честно сказать, ещё в детстве, впервые читая Евангелие, тоже, помнится, мечтал учинить нечто подобное.
– Да, но… священнослужитель…
– Знаем, – пристально глядя на подчинённого, молвила завуч. – Знаем мы этих оборотней. Поверьте, недолго им быть священнослужителями. Списки уже составляются.
– Да что за чёрт! – не выдержал наконец Савелий. – Клара Карловна! Вы что, архиерей – монахами распоряжаться?
Вот всегда так с этими недотёпами: мямлит-мямлит, но если уж сказанёт, то прямиком под статью. Лицо завуча по воспитательной работе дрогнуло, губы прыгнули и поджались.
– Что ж, разговор закончен, – бросила она, нервно обравнивая стопку серых брошюрок. – Возвращайтесь к своим обязанностям, Савелий Павлович… Методичку не забудьте.
* * *
Кабинет завуча молодой педагог покидал в самых растрёпанных чувствах: взъерошенный, с красными пятнами на скулах. Коридор второго этажа по-прежнему был пуст. Внизу ухала музыка. Колебались подвешенные к потолку разноцветные надувные шарики. Старший товарищ и коллега ждал, опершись задом на подоконник.
– Ну что? – не без иронии полюбопытствовал он. – Много обо мне нового узнал?
– Слушай, ты с ней осторожней… – сипловато предостерёг Савелий, ища, куда сунуть полученную под роспись методичку. – По-моему, она охоту на ведьм затевает.
– Что по игре положено, то и затевает, – утешил тот с понимающей ухмылкой. – Ролевичка…
– Кто ролевичка?! Клара?
– Она, родимая, она… Просто в другую игру играет. Называется: борьба с ролевыми играми.
– Всё бы тебе ёрничать, – хмуро сказал Савелий и, достав сотовый телефон, посмотрел, который час. – Ёлкин пень! – бросил он в сердцах. – Ещё ведь рассвет встречать…
* * *
Рассвет по традиции встречали на мосту. Набережная и прилегающий к ней сквер кишели выпускниками других школ. Такое впечатление, что прощальный бал окончательно принял черты карнавала: меж вечерних платьев и строгих костюмчиков постоянно мелькали то сенаторская тога, то треуголка, то берет с петушиным пером.
На глазах Савелия Павловича один из таких ряженых (подросток в тёмно-синей чалме и некоем подобии бурнуса того же цвета) был остановлен патрульными. Старший по званию властно указал на вычурную рукоять кинжала, торчащую из-за малинового кушака. «Неужто отберут?..» – мысленно ужаснулся педагог и собрался уже вмешаться, однако задержанный с готовностью достал и протянул клинок. Полицейский, не скрывая зависти, оглядел изделие, потрогал пальцем тупое лезвие, затем вдруг зловеще исказил веснушчатую физию и, развернувшись, с воплем нанёс (якобы нанёс) смертельный удар в брюхо напарника. Постоял, вздохнул и с сожалением вернул кинжал владельцу.
Тоже, видать, в детстве не наигрался.
Наконец из лиловой дымки вылупилось розовое солнце – и было встречено ликующими криками.
– Ну что, Савелий Палыч, спатеньки? – осведомился толстяк, которого, кстати, звали Петром Маркеловичем. – А то, может, ко мне? Кофейку тяпнем. А хочешь – водочки… Как-никак первый год оттарабанил – дата.
– Первый и последний, – угрюмо уточнил Савелий Палыч.
– Ну, это все мы так говорили! – И Пётр Маркелович приобнял юношу за напряжённые плечи. – Пошли-пошли…
Друзья (а коллеги и впрямь дружили) выбрались с набережной и двинулись по утренним улицам. Дружба их для многих представлялась загадкой – уж больно они были разные. Правда, русская классика изобилует подобного рода примерами. Достаточно вспомнить Перерепенко с Довгочхуном, но… Кто ж их теперь помнит!
Пётр Маркелыч, как уже упоминалось, отличался полнотой, волосатостью, имел на затылке обширную проплешину и готовился разменять пятый десяток. Был весел, циничен, всеми любим. Ну разве что за вычетом Клары Карловны. Недавно опять женился.
Савелий же Павлович, напротив, был молод, холост, испуганно-серьёзен и всё принимал близко к сердцу. Опасный человек. Из таких вот как раз и выходят самые что ни на есть ниспровергатели.
Неторопливо идущих приятелей обогнала группа высоченных недорослей в хламидах зеленоватого оттенка.
– Маэ гованнэн, Пётр Маркелыч, – приветливо обратился один из них к педагогу постарше. – Куйо маэ… и вообще…
– Ханнад, Серёжа, ханнад, каллон нин, – благосклонно отозвался тот.
– Яллумэ! – ободрённый ответом, завопил недоросль. – Ан арин! Дрэго инголэ!
Преподаватель усмехнулся:
– Смотрите только сильно не надирайтесь…
Савелий Павлович очумело уставился сначала на коллегу, потом на удаляющихся парней.
– По-каковски это вы? – вымолвил он с запинкой.
– По-эльфийски, гуадор, по-эльфийски…
Глава 3
Читать бесплатно другие книги:
