Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 31

Зимнее время.

– Здравствуйте, мадам Миньо, этой ночью мы перешли на зимнее время. Нужно перевести ваш будильник на час назад.

– Знаете, душечка, для меня здесь всегда одно и то же время.

Глава 32

Сегодня самое безумное воскресенье с тех пор, как я начала здесь работать. Жо и Мария со мной согласны. Это отразилось даже на трансляции мессы: в 11:00 перед экраном телевизора не оказалось ни одного человека.

Вчера между 14:30 и 15:30 из комнаты мсье Поля было сделано пятнадцать звонков, все – семьям, живущим на расстоянии больше 300 километров от «Гортензий». Телефонный аноним – гениально организованный человек, и если верить мадам Ле Камю, он или она использует преобразователь голоса.

– Здравствуйте, с вами говорят из «Гортензий», дома престарелых в Милли. С прискорбием сообщаем вам о смерти… Будем благодарны видеть вас завтра в приемном покое до 11:00, времени, когда тело заберут в морг, находящийся по адресу: Милли, Церковная улица, 3. Примите наши соболезнования.

Людям, живущим совсем близко, звонки были сделаны вчера, после 23:00. Чтобы никто не явился раньше сегодняшнего утра.

Вчера вечером я дежурила. В 22:00 заглянула проведать мсье Поля, он был один. Будь Питер Фальк[40] еще жив, он бы урегулировал это одним махом, я в этом уверена.

Мадам Ле Камю изнемогает от усталости, а Старски и Хатч обыскивают комнаты «жертв», как в американском сериале, только легавые не такие сексуальные.

Все родственники решили подать жалобу на «Гортензии», а администрация, в свою очередь, на господина Анонима, но правомерно ли подавать на него жалобу, если ты из числа «забытых по воскресеньям»?

Но это было лучшее воскресенье из всех, что я помню: опустели приемный покой, коридоры, карточная комната и видеозал. Наш фокусник вернулся к себе со всеми своими птицами, Чаплин остался на DVD, а Бурвиль застрял в своем микрофоне вместе с «Маленьким потерянным балом».

Роман пришел навестить Элен, но мы не пересеклись. Я была слишком занята – сообщала живым новости о живых, а когда зашла поцеловать Элен, почувствовала на ней его запах и ненадолго осталась. Села рядом и читала ей отрывки из моей синей тетради.

С 4 октября 1940 года любой «иностранный гражданин еврейского происхождения» должен быть интернирован. Симон больше не выходит из подвала кафе. Элен и Люсьен убедили клиентов, что на днях он уехал, не оставив адреса.

Коммуна Милли находится в оккупированной зоне[41]. Французская полиция бдит, рыщет, обыскивает. Немецкие офицеры заходят в кафе, едят и удаляются. Их всегда обслуживает Люсьен. Как только они появляются, он дает сигнал Симону, топнув ногой по стальной крышке люка за стойкой бара. До подвала долетает малейший звук.

Симон прячется – не без труда, забираясь со скамеечки на антресоли, которые когда-то соорудил отец папаши Луи, – и остается там, пока Люсьен не приходит вызволить его. Сам он слезть не может: тайник открывается только снаружи.

После Симона наступает черед предупредить Элен, чтобы она не появлялась. Для этого есть два кода. Если заходят выпить немцы, Люсьен приглушает звук радиоприемника, стоящего на стеллаже за баром. Если же появляются французские полицейские, милиция, гестапо, подозрительные незнакомцы, то Люсьен снимает с полки фотографию Джанет Гейнор и прикрепляет ее изнутри к двери кухни. Мол, пора пыль вытереть.

Вечером, закрыв бистро и подняв стулья на столы, Элен с Люсьеном присоединяются к Симону в подвале. Ужинают супом из топинамбура с куском серого хлеба и слушают радио.

Симон больше не играет на скрипке. Он смотрит на запертый в футляре инструмент, как на часть себя, уложенную в гроб.

Люсьен и Элен уходят с наступлением ночи. Он хочет сделать ей ребенка. Мечтает об этом. Она не беременеет, и Люсьен говорит: «Это потому, что ты не любишь меня!»

Элен заснула.

Конец дня. Конец воскресенья.

Элен отправилась на пляж, а я мысленно переношусь в бывшую комнату моего отца.

В раздевалке обнаруживаю на мобильном три пропущенных вызова от Я-уж-и-не-помню-как. Сама я никогда ему не звоню. Если он в «Парадизе» – хорошо, а если нет, то и ладно. У меня в душе что-то перевернулось сегодня после наблюдения за хождениями туда-сюда несостоявшихся сирот. Как будто День всех святых перескочил на 15 августа, чтобы сделать нам сюрприз.

Набираю номер первый раз. Он сразу отвечает и спрашивает:

– Ты приедешь?

– Уже поздно, я смертельно устала.

– Ты приедешь?

– Да я на ногах не стою.

– Я буду твоей подпоркой. Ты приедешь?

Глава 33

– Как поживаете, Элен?

– В 1943-м я сказала Люсьену: «Не волнуйся, у нас нет врагов». А он ответил: «Пока я буду жить с такой красавицей, как ты, у меня будет куча врагов!» А на следующий день его арестовали.

Она закрыла глаза.

– Это было очень давно. Сейчас мы в отпуске.

Я в сотый раз слушаю историю ее жизни, мою пол и пытаюсь вообразить тот день на пляже.

На цыпочках входит Роман, огибая влажные места. Паника на борту, ватные ноги, идиотка, дура, кочерга, спотыкаюсь о ведро, нагибаюсь подтереть лужу.

Подглядываю сквозь челку, с какой нежностью он гладит Элен по волосам. Смотрю из своего мира – на нее в лимбе[42], на него в благодати.

– Я завтра уезжаю. На два месяца.

Удар прямо в сердце.

– На два? – бормочу я.

– Буду фотографировать в Перу.

– В Перу?

– На островах Бальестас. Поснимаю сумасшедших…

– В психбольнице?

Он смотрит на меня как на буйнопомешанную:

– Нет… Птиц. Олуш[43].

Мог бы стыд убивать, я была бы уже мертва и похоронена рядом с родителями.

– Я фотографирую морских птиц по всему миру. Чаек, бакланов, альбатросов, крачек, фрегатов.

Я возвращаюсь к уборке комнаты. Мне хочется сказать ему, что нет нужды отправляться на другой конец света за морскими птицами – одна из них живет на крыше «Гортензий» и наверняка могла бы рассказать массу интересных историй – в отличие от той ерунды, которую я записываю в свою тетрадь. Конечно, я ничего не говорю. У каждого из нас две жизни – в одной мы «озвучиваем» свои мысли, в другой молчим, держим слова под спудом.

– Вернетесь до Рождества?

Он улыбается застенчивой улыбкой, похожей скорее на гримасу, и опускает глаза:

– Да. Рассчитываю вернуться. А вы? Вас я увижу?

– Я всегда здесь.

– И не надоедает? Не скучаете?

– Никогда.

– Легкой вашу работу точно не назовешь…

– Ну, еще бы! Она сверхтяжелая. Мне всего двадцать один год, все коллеги старше. И все начинали позже, наша профессия чаще всего становится второй. Ненормально в моем возрасте видеть изношенные тела. Это… жестоко. А уж смерти… В дни похорон я закрываю окна, чтобы не слышать колокольного звона.

– Что в вашем деле самое трудное?

– Услышать фразу типа: «Он не запоминает наши встречи, поэтому я больше его не навещаю…»

Пауза.

– Почему вы не ищете другое место?

– Потому что нигде не услышу историй, какие рассказывают здешние обитатели.

– Можно вас сфотографировать?

– Терпеть не могу сниматься…

– Само собой. Меня не интересуют те, кто это любит.

Он достает из рюкзака огромный фотоаппарат и скрывается за ним.

– Но… Я не причесана.

– Вы уж меня извините, Жюстин, вы не бываете «причесанной».

Он произносит это таким тоном, словно знает меня всю жизнь. Так мог бы сказать Жюль, но он мой брат, а с этим человеком мы едва знакомы. Что правда, то правда – мои волосы противятся щеткам, расческам, заколкам и резинкам, поэтому я всегда выгляжу как растрепа. Так однажды выразилась бабуля. Некоторые девушки всегда выглядят так, как будто только что встали из кресла парикмахера. Не мой случай.

– Я росла без матери и не умею плести косички и все такое прочее.

– Почему у вас… не было матери?

– Она погибла в аварии, когда мне было четыре года, и просто не успела научить меня быть девочкой.

– По-моему, вы и сами освоили эту науку вполне успешно. Результат впечатляет.

Он мог бы выразиться иначе, сказать: «Вы очень красивая!», «Вы невероятно хорошенькая», или «Вы и такая мне нравитесь!», или, в конце концов, «Подумаешь…». Однако он выразился иначе. Результат впечатляет. Резюме профессора!

– Я… Мне снять халат?

– Ни в коем случае. Говорите со мной.

– Я тоже… ну, в общем, у меня тоже есть фотоаппарат. «Поляроид». Я снимаю брата, вставляю карточки в рамки и вешаю на стену над кроватями одиноких постояльцев. Жюль – красавчик. Из него получается идеальный «сын». Пейзажи и животных я тоже фотографирую. Еще долго? У нас мало обитателей «без семьи». Вы закончили?

– Да. Видите, уже убираю аппарат.

Можно подумать, он винтовку прячет в чехол.

– Я с вами! – кричит Элен. – Заберите и меня!

Роман бросает на меня вопросительный взгляд. Я опускаю глаза:

– Она переживает арест Люсьена.

– Знаете, как это было?

– Я вам напишу. Не хочу, чтобы Элен слышала.

Глава 34

Надень красную блузку, она тебе больше идет, ты сегодня неудачно уложила волосы, наведи порядок в своей комнате, собери разбросанные вещи, ты стащила мою помаду? Ладно, ладно, детка, помоги мне убрать со стола, пойдешь со мной в магазин, я приду за тобой в 16:00, спросишь мое мнение, я его выскажу, у меня мало времени, ты сделала уроки? Да что же это такое?! Видишь, как красиво, ты не пойдешь, я тебе купила вот это, не стоило затеваться, иди накрой на стол, нет-нет-нет, хорошо, ладно, но один раз, не возвращайся слишком поздно, никакого шоколада, не пей газировку после 18:00, не уйдешь, пока не позавтракаешь, надень куртку, на улице холодно, ну что это за срач?! Почисти зубы, пора бы тебе повзрослеть, прими душ, не волнуйся, ничего страшного, люблю тебя, спокойной ночи, до чего же ты хорошенькая сегодня утром, тебе идет этот наряд, тебе звонил преподаватель истории и географии, уже поздно, иди ложись, вот именно, математика очень важна, все хорошо, милая, кто этот мальчик? Знаю, что ты не любишь читать, но тебе очень понравится, обещаю, в котором часу тебя забрать? Чем занимаются твои родители, погаси свет, не бегай босиком, сходим к врачу, не спорь, обними меня, не будешь слушаться, позвоню твоему отцу.

Иметь мать – даже зануду, даже чокнутую, но мать.

Я никогда не знаю, правильно ли оделась и хорошо ли поступаю. Хороша ли я сама. Не ошиблась ли.

Вчера вечером я ужинала с Я-уж-и-не-помню-как. Перед уходом, когда я красилась в ванной, мне до ужаса захотелось позаимствовать мамину помаду. Увы, мамы давно нет, а бабуля губ не красит. На полочке стоит только старый баллон лака для волос Elnett, лежат резиновые перчатки и баночка крема для лица Nivea.

Я-уж-и-не-помню-как позвал меня в японский ресторан. Пока я мучилась с палочками, пытаясь съесть суши, он задавал вопросы. О родителях, брате, бабушке, дедушке, «Гортензиях», коллегах, детстве, коллеже, лицее, моих последних ухажерах.

С ним не приходится мучиться от неловкого молчания, мы ни в коей мере не напоминаем супружеские пары, которые и одним словом за едой не обмениваются и притворяются, что их безумно заинтересовал дизайн люстры или цветочный принт на салфетке.

Потом он говорит, что я красива. Да так искренно, что я мгновенно затыкаюсь. Тем более что он-то мне совсем не нравится. Ну, по-настоящему не нравится. Мне никто по-настоящему не нравится. Кроме Романа.

– Мне пора, – говорю я. – Завтра утром маме понадобится моя помощь.

– Я думал, ваша мать… – У него вытягивается лицо.

У него удивленное лицо.

– …умерла. Да, она ждет меня. На кладбище. В восемь утра.

– Ты живешь со стариками и покойниками. Современная девушка…

– Ты не старик и не мертвец.

– Но ты ведь со мной пока не живешь.

– …

– …

– Не стоит нам больше видеться.

– Встретимся завтра вечером в «Парадизе»?

– Нет. Я дежурю.

– Тебя проводить?

– Нет. Я на дедулином «Рено 4L»[44].

В машине я впервые думала о Я-уж-и-не-помню-как.

Я часто провожу время, мысленно опрашивая обитателей «Гортензий», покойных родителей, давно лежащих в могиле, бабулю и дедулю, сидящих за столом на кухне. С ним все иначе. На вопросы отвечаю я.

Я-уж-и-не-помню-как напоминает один из тех навязчивых мотивчиков, которые напеваешь или насвистываешь целый день, не в силах выкинуть из головы. «Однажды, – обещаю я себе в который уже раз, – с этим будет покончено, в этот уик-энд мы не увидимся!» Потом, в «Парадизе», он целует меня в шею, и я не нахожу в себе сил сказать: «Отвали!»

Домой я отправилась не сразу. Они снова крутят «Невероятную судьбу Амели Пулен»[45], а я обожаю этот фильм и питаю слабость к мсье Дюфаэлю[46]… Еще одному старичку.

В зале кинотеатра было пусто, я села на первый ряд, в центральное кресло, и погрузилась в мир Амели, наслаждаясь шоколадно-клубничным эскимо. Счастье…

Глава 35

1943

Выстрелы. Они ее разбудили.

На часах нет и пяти утра. Элен вздрагивает. Она слышит топот сапог у себя над головой, но ее сердце стучит громче. Люсьена рядом нет. Подвал. Он спустился в подвал – как обычно. С ним ничего не случится, ведь света нет. Люсьен с детства умеет передвигаться в темноте.

Накануне вечером они читали допоздна, и она до сих пор неодета. Элен хватает платье, кое-как застегивает, путаясь в петлях, и босиком бежит вниз.

Они на кухне, внизу лестницы. Шестеро. Двое в форме, двое в гражданском и двое жандармов, которых Элен никогда раньше не видела. От них воняет потом и табаком. Они нагло раздевают ее взглядами. У одного в руке оружие. Они произносят слова, которых она не понимает.

В этот момент еще четверо – двое гражданских и два офицера – поднимаются из подвала вместе с Люсьеном. Струйка крови стекает из его рта на подбородок. Он очень бледен. Он смотрит на нее. Боже, до чего он исхудал, его словно бы давно не стало. Кажется, что до их первой ночи он годами терпел лишения…

Люсьен кричит:

– Не спускайся, вернись в комнату!

Она не слушается, летит вниз по лестнице и отвечает: «Я с тобой…» – «Нет!» – отвечает Люсьен. Он впервые говорит ей «нет».

Она обращается к четырем чужакам, которые крепко держат Люсьена:

– Я с вами. Позвольте мне пойти с вами.

Один из четверых отделяется от группы и с размаха бьет ее по щеке. Элен ударяется головой о перила и падает, чувствуя во рту вкус крови. Она слышит дикий вопль Люсьена и звуки ударов.

Элен лежит на полу. Она видит ноги Люсьена, его уводят. Нет, волокут, но у нее нет сил подняться.

Из груди Элен рвется вой. Она сдерживается из последних сил – Люсьен не должен услышать. Незнакомые французские жандармы спускаются в подвал.

Элен пытается встать, цепляясь за стены, но на нее накатывает волна головокружения, и она успевает увидеть Симона, прежде чем еще раз удариться головой об пол. Один из жандармов держит скрипача за руки, другой за ноги. Его череп расколот пулями. Он в сером свитере, который Элен связала ему рисовым стежком. Петля лицевая, петля изнаночная… Один жандарм спрашивает другого: «Где хоронят евреев?» – а тот отвечает: «Да не знаю я, может, их вообще не хоронят».

В половине шестого наступает тишина.

В шесть Бодлер находит Элен на полу в коридоре и помогает ей подняться. «Петля лицевая, петля изнаночная…» – ничего другого она сказать не в состоянии.

Элен и Бодлер спускаются в подвал и видят на полу скрипку и шляпу Симона. Одежду, которую она ему сшила, сожгли. На ящике стоит пустая тарелка из-под вчерашней еды. Вечером они ужинали втроем пустым супом из репы с картошкой. Симон хотел есть всегда и радовался даже самым отвратительным на вид «кушаньям».

Элен смотрит на отпечаток его тела на старом матрасе, гладит ладонью то, что от него осталось. Видит кровь и ошметки плоти – вместо его улыбки. Его улыбка, изнаночная петля, лицевая петля. Элен растягивается на кровати в отпечатке тела Симона, чтобы мысленно одарить его тем, в чем отказывала при жизни.

С годами она стала понимать, что любовь Симона меняется и растет, как ребенок. Тот малыш, который никак не получался у них с Люсьеном. Любовь Симона перешагнула из детства в юность и несколько месяцев назад достигла зрелости. Как взрослый человек Люсьен, конечно, заметил, но имел изящество ничего не сказать. Перед стойкой бара вечно толпились мужчины, глядевшие на Элен влюбленными глазами.

Куда они утащили тело Симона? Почему не арестовали ее?

Много дней жители деревни пытаются отыскать след Люсьена.

Чужаки уехали на грузовике. Элен задает вопросы, молит об ответах, но не получает их. Она едет в ближайший немецкий штаб на велосипеде. Замок, реквизированный немцами, находится в Брёйе. Элен крутит педали много часов, встречает офицера, который почти не говорит по-французски, но вопрос понимает и гаркает, что Люсьен арестован за государственную измену, потому что прятал еврея. Она не понимает слов, которые он произносит угрожающим тоном: Руалье, Руалье[47].

Она чувствует – надо уезжать отсюда, Люсьен жив, значит, ей остается одно – выжить. До кафе Элен добирается к ночи, потому что, каждый раз заслышав машину, она прячется в кювет.

Время то ли три, то ли четыре утра. Деревня давно затихла, будто вымерла. Но кто-то же выдал их? Кто из клиентов?

Она проколола шину и ободрала колени о колючие кусты, но боли не чувствует. Элен входит в свое темно-синее бистро, открывает окна, чтобы проветрить помещение, и остается сидеть за столом, дожидаясь, когда исчезнет запах чужаков, пота, табачного дыма. Она вспоминает, как немец талдычил: «Руалье… Руалье…», думает о Симоне и о том, что никому неизвестно, где его тело.

Сквозняк гуляет по залу, но Элен замечает это не сразу, потом вдруг ясно понимает, что чайка улетела. Элен так привыкла к ней, что даже не заметила этого. Днем она не слышала голоса птицы. Не видела ее. Элен выходит. Церковь погружена во мрак. Небо черным-черно. Четвертушка луны прячется за пухлой тучей. Ничего. Она зовет чайку, отходит на несколько метров от двери и смотрит на крышу кафе. Никого.

Чайки нет. Впервые со школьных времен. Должно быть, последовала за Люсьеном.

Элен сразу приходит к простому выводу: до тех пор пока чайка не вернется, Люсьен будет жив.

Глава 36

Я возвращаюсь в комнату Жюля. Он играет на компьютере и не слышит меня из-за наушников. Я смотрю, как он уничтожает немецких офицеров. По-моему, немецких. Я трогаю его за плечо. Он вздрагивает. Оборачивается. Снимает наушники.

– Поищи кое-что для меня в интернете.

– Прямо сейчас?

– Да. Дату. Печатай: «Команда Дора»[48].

– Это что еще такое?

– Подземный завод нацистов. Заключенные собирали там ракеты.

– Зачем тебе?

– Одного человека отправили туда в декабре 1943-го.

– Кто он?

– Ты не знаешь. Его посадили в эшелон в Компьене.

Брат ничего не будет делать, пока не получит разъяснений.

– Люсьен Перрен, возлюбленный Элен Эль, был в пересылочном лагере, который назывался Руалье. Потом его депортировали в Бухенвальд.

Жюль набирает: «Команда Дора», – и мы видим список депортированных и депортаций.

– 14 декабря 1943-го. Через два дня эшелон прибыл в… Бу-хен-вальд.

– Да. А из Бухенвальда его сразу отправили на подземный завод «Команда Дора».

Жюль читает вслух, в каких условиях существовали там люди: «Узники никогда не видели света дня…»

Мы молчим. В последний раз мы так молчали, когда с родителями случилось несчастье.

Внезапно из наушников доносится грохот взрывов. Звуковая дорожка видеоигры Facesofwar[49].

– Люсьен умел делать в темноте абсолютно все и наверняка справлялся с работой намного лучше других заключенных.

Похоже, Жюль мне не верит.

– Но они… почти все эти люди погибли. Как же он выбрался?

Глава 37

Если бы не война, он бы спокойно совершил привычный утренний туалет, разбудил ее поцелуем в шею, надел первую попавшуюся под руку рубашку и открыл бистро, чуть приподняв разбухшую от влаги дверь, включил радио и начал насвистывать, услышав дурацкие песенки. Сегодня воскресенье, значит, они отправились бы купаться на Сону.

В грузовике, увозившем его в Руалье, он не переставал думать, как все могло бы сложиться, если бы эта война не поставила чудовищную подножку всему существующему укладу жизни.

Когда брезентовая крыша слегка приподнимается, он видит кусок дороги, неба, чайку или дерево и, словно художник, рисует в воображении, как текли бы их дни, если бы кое-что изменилось.

Не было бы Симона. Он не вошел бы в кафе через заднюю дверь. Не было бы Симона – его крестного и скрипача. Не было бы жизни втроем, но без ребенка, которым бы гордился Люсьен. В подвале стояли бы только бутылки, лежали бы на полках головки козьего сыра, висел бы на крюке сырокопченый окорок, и он отрезал бы от него щедрой рукой толстые ломти.

Если бы не война, Симон никогда не смотрел бы на Элен и не опускал бы глаз в ее присутствии. Не ночевал бы в будущей детской, и его жизнь не закончилась бы на матрасе в подвале бистро. Они бы не ужинали вместе каждый вечер, год, другой, третий. Если бы не война, Элен не пришлось бы часами сидеть в подвале, когда немецкие бомбардировщики пролетали над Милли. Если бы не война, ей не пришлось бы открывать потихоньку глаза, чтобы смотреть на Симона, играющего под бомбами на скрипке. Она сидела бы на ящике, держа спину очень прямо, крепко зажмурившись, зажав уши ладонями и молясь своему никудышному богу. Если бы не эта война, она не разглядывала бы часами руки скрипача, его профиль и выразительное тело. Если бы не эта война, она не связала бы ему на спицах этот свитер, а он не прикипел бы к нему настолько, что носил только его и все время поглаживал кончиками пальцев. Если бы не война, она не починила бы для Симона брюки Люсьена, которые тот перестал носить.

Если бы не война, Люсьен не услышал бы в пять утра стука в дверь, а чужаки не ворвались бы в подвал и не схватили его. Он не увидел бы отчаяния в глазах Симона, когда полицейские открыли крышку люка, не услышал бы, как его исхудавшее тело грохнулось на пол. Люсьену не пришлось бы смотреть, как скрипача бьют ногами, обутыми в тяжелые ботинки, а потом убивают, как бродячую собаку. Он, кстати, ни разу в жизни не видел убийства ни одного пса. Если бы не война, не наступило бы это страшное утро, в которое Элен осталась одна. А Люсьен не спустился бы в подвал, чтобы поговорить с Симоном.

Он не увидел бы, как тот молится при свете свечи с закрытыми глазами, беззвучно шепча слова, и не спросил бы себя, что Симон рассказывает Богу. Упоминает ли имя Элен… Если бы не эта война, Симон не открыл бы глаза и не улыбнулся Люсьену, а тот не возненавидел бы на короткое мгновение улыбку, состоявшую из силы и красоты и все чаще притягивавшую Элен в подвал. Если бы не проклятая война, Люсьен не повел бы себя как последний идиот, не накачался бы до бровей какой-то дрянью и, поддавшись слепой ревности, не рассказал бы местному Иуде Доминику Латроншу, что прячет кое-кого в тайнике, который отец папаши Луи соорудил тридцать лет назад. Доминик все подливал и подливал ему, а он твердил одну и ту же фразу и не мог остановиться.

Если бы не эта война, Люсьен не сидел бы сейчас в этом грузовике, в синяках и кровоподтеках, и не испытывал омерзения к себе как к виновнику всех бед. В голове билась одна-единственная мысль: «Если над нами пролетит чайка, значит, Элен меня все-таки любит…»

Глава 38

В детстве я жила в Лионе, в доме с мусоропроводом. Только его я и помню. Помню, как открывала черную пасть, потянув за ручку, кидала в нее мешки и они летели вниз, шурша по стенкам. Из зияющей дыры воняло, и она пугала меня до судорог: я была уверена, что зверь, которого мы «откармливаем» объедками, рано или поздно затянет меня в свое логово. Навсегда.

Так и случилось. Однажды утром я проснулась в доме бабушки с дедушкой. В саду дедули горел огонь. Я побежала туда прямо в пижаме, увидела, что у него красные глаза, подумала, что от дыма, и спросила: «Зачем ты жжешь сад, дедуля?» Он ответил: «В октябле всегда жгут солную тлаву. До пелевода часов. Сколо зима, нужно помочь земле, и огонь как будто одевает на нее пальто, вчела твои лодители попали в авалию, вы с Жюлем останетесь у нас».

Он произнес весь этот текст на одном дыхании. Я точно помню, что посмотрела на него и ответила: «Ну и хорошо, значит, не придется снова идти в школу».

Позже я узнала, что горели не сорняки, а два фруктовых дерева, посаженные дедулей в тот день, когда родились его сыновья-близнецы. Он срубил их, облил бензином и спалил.

Как-то мой одноклассник Тьери Жаке спросил, каково это – иметь мертвых родителей. Я ответила: «Если такое случается, ты видишь октябрьский костер».

– Бабуля…

Она задремала, пока я накручивала ей волосы на бигуди.

– Да?

– Если Жюль сдаст на бакалавра, нужно будет в июле начать подыскивать ему жилье в Париже. Или даже раньше.

– Само собой.

– Потом он будет сам решать, на что сколько тратить. Я сделаю перечисление на ваш счет, вы дадите ему чек и скажете, что это его наследство.

– Хорошо.