Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Между бегством Эдны и появлением малыша Клода проходит не меньше часа. Элен сидит на стуле в центре зала и сжимает в руках бумагу. Посетителей как не было, так и нет, как будто в эту жару все расхотели пить.

Клод не сразу понимает рассказ Элен: высокая женщина, очень худая, жена Люсьена, черноволосая, он теперь Симон, был тяжело ранен, есть маленькая дочка, женщина сказала, что он не умер. Жара мешает Клоду думать и вникать в смысл разрозненных слов, которые произносит его хозяйка и друг. Наконец она умолкает и протягивает ему листок. Он читает вслух: «Дорога ангелов, город Аберврак».

* * *

Люсьен открывает дверь. Элен успела забыть, какой он высокий. Он очень изменился и стал похож на мужчину. Они ровесники, но сейчас она понимает, что выглядит намного моложе. Его волосы потемнели. Лицо пересекает глубокий шрам – от левого виска к правому уху, деформируя нос. Огромные голубые глаза устремлены на ее лицо. Он отодвигается, как будто ждал ее и теперь приглашает войти.

Элен с трудом держится на ногах. Она прихорошилась – и сделала глупость. Не следовало потакать своему тщеславию, нужно было помнить, что он изменился. Нельзя было краситься, им предстоит не праздник, но похороны молодости. Войдя в этот чужой дом, где на стенах висят бесконечные портреты Розы, Элен спрашивает себя: «Может, лучше бы мы оба умерли в день его ареста, оказались вместе с Симоном под пулями бошей, только бы не переживать это мгновение?» Человек может вообразить любые ужасы войны. Она легко могла представить, что ее мужчина погибнет, вернется раненым, без руки или без ноги, парализованный, безумный, ожесточенный, ставший алкоголиком, ревнивцем, невозможным в общежитии, уродом, но никогда не думала, что снова встретится с ним в чужом доме, в другой жизни, с другой женщиной.

– Мы знакомы.

Люсьен произнес два слова. Элен не знает, был это вопрос или утверждение. Его голос стал глуше. Ей не верится в реальность происходящего. Это она стоит сейчас перед Люсьеном, который не вернулся к ней, потому что выбрал другой дом, другую жизнь и другую женщину.

Вокруг она видит предметы, которыми он пользуется каждый день, а Элен чувствует себя незнакомкой, которая слишком долго ждала чужого человека.

– Да, знакомы.

– Чайка, это вы?

– Чайка – моя птица.

Он пожирает ее глазами. Словно ласкает. Они не прикасаются друг к другу, но Элен заново переживает лето 1936-го, вывернутое наизнанку, как кошмар.

– Как ты меня нашла? – спрашивает он.

– Я не хотела приезжать, меня друг уговорил…

Он смотрит на нее сверху вниз. Она пытается улыбнуться, хотя каждая клеточка ее тела содрогается от рыданий, как и платье, и новые туфли, которые невыносимо жмут. Он смотрит на голубой чемоданчик в ее дрожащей руке, который она протягивает ему со словами:

– Здесь кое-какие вещи. Книги, ботинки и твои любимые рубашки. Они, правда, могли выйти из моды.

Люсьен берет чемоданчик, не отпуская Элен взглядом. Люсьен не может попросить у нее прощения, не может признаться, что не помнит ее. Как он мог забыть эту женщину? Он имел право потерять память, но не забыть такую женщину!

Когда Эдна возвращается домой, радио всегда включено. Но не сегодня вечером. Роза пытается открыть голубой чемоданчик, стоящий на полу в кухне, но ее маленькие ручки пока не умеют одновременно приподнимать два язычка. Эдна сразу понимает, что Элен побывала в доме. Она помнит письма, которые писал ей Симон/Люсьен: «Ты запаслась провизией, я взял голубой чемоданчик, поставил его на пол в нашей комнате, и получилось Средиземное море на паркете, до краев заполненное романами, которые я тебе читал».

Эдна давно ждала визита и думала, что это случится намного раньше. Полгода назад она передала Элен Эль адрес. Шесть долгих месяцев назад, больше 180 страшных дней и ночей. Он уедет с ней? Узнает ее? Эдна шесть месяцев готовила себя к тому, что найдет дом пустым.

Розу разочаровало содержимое чемоданчика: несколько книг, старые – довоенные – ботинки и три белые рубашки. Ничего веселого, не с чем поиграть.

На верхней ступеньке лестницы появляется Симон, и Эдна задает идиотский вопрос:

– Ты не слушаешь радио?

– Нет настроения.

Он спускается, чтобы приласкать дочь. Эдна разглядывает рубашки.

– Что это за чемодан?

– Я его нашел.

– Забавно, что рубашки твоего размера.

Люсьен берет старый башмак, надевает его и говорит:

– Верно, а обувка подходит мне, как волшебный башмачок Золушке[60].

– Почему ты так говоришь?

– На ужин у нас тюрбо, я сейчас выпотрошу.

Он терпеть не может рыбу. Не любит есть, потрошить, готовить, убирать чешую, отрезать голову, а от запаха мертвой рыбы его тошнит.

Роза, подражая отцу, обувает другой башмак и звонко хохочет.

* * *

Клод ждал Элен у аббатства Нотр-Дам-де-Ланд, сидел на каменной скамье и смотрел, как мальчишки играют в футбол. Когда она подошла, ветер взметнул ее волосы и унес ленту в океан. Клод подумал, что никогда не был в нее влюблен. Посетители кафе годами подшучивали над ним: «Эй, северянин! Признайся, что неровно дышишь к хозяйке!» Нет, он, конечно же, любил Элен: невозможно не любить женщину, которая выглядит как аристократка и при этом моет полы, шьет и читает «Молчание моря» Веркора[61], не делая разницы между этими занятиями.

Клод был влюблен раз в жизни – в клиентку, которая два года подряд приходила в кафе каждый четверг.

Четверг – рыночный день в Милли, и она, сделав все покупки, заходила в кафе папаши Луи пропустить стаканчик. Ее отец всегда пил кофе, а она – гренадин с водой. Клод трепетал, обслуживая эту женщину, ее стакан он хранил в ящике под стойкой, мыл отдельно от других и вытирал мягкой тряпочкой, чтобы сверкал, как хрустальный. Когда она пила, всего несколько секунд, он не дышал, захваченный зрелищем невероятной красоты. Клод благословлял рыночные дни во время хорошей погоды: она пила свой гренадин стакан за стаканом, пока не утоляла жажду, сидя на террасе под его личным зонтом. Она улыбалась ему иначе, чем другим, Клод был уверен, что она тоже влюблена – в него. Это было понятно по тому, как она искала его взглядом, еще не дойдя до бистро на Церковной площади. Она появлялась всегда около одиннадцати, вместе с отцом. Их время всегда было рассчитано по минутам: они приезжали в 09:45, заполняли продуктами корзины, выпивали в кафе гренадин и кофе и отправлялись домой в 11:40. Каждый четверг Клод переживал двадцать минут благодати, заменявшие ему годы супружеского счастья. Особенно после войны, когда, проснувшись, удивляешься, что все еще жив. Когда женщина уходила, Клод жил ожиданием следующего четвергового свидания.

Однажды утром ее отец пришел в кафе один, и Клод решил, что она заболела. Через неделю все повторилось. И еще через неделю тоже. На третий раз он осмелился спросить, стоит ли приготовить гренадин для мадемуазель, и отец ответил: «Нет, Марта уехала работать в Париж, в нотариальную контору». Клод едва не лишился чувств: он потерял любимую в тот самый день, когда узнал ее имя!

Марта больше в кафе не бывала, и четверги стали напоминать остальные дни недели. Клоду стало плевать на погоду, ее стакан пылился в ящике, а потом, в день одной из генеральных уборок, занял место на полке рядом с другими.

Элен шла к нему без чемоданчика, и Клод понял, что по указанному адресу живет действительно Люсьен. Он настоял на поездке, чтобы Элен все выяснила, но, глядя, как она приближается – босиком, с новыми туфлями в руке и лицом, искаженным страданием, – пожалел о своей инициативе.

Они сели в автобус, и Клод не задал Элен ни одного вопроса, подумав: «Расскажет сама, когда вернемся домой».

Они ехали четырнадцать часов, Элен все время смотрела на небо и повторяла: «Не понимаю, почему чайка не возвращается со мной. Ей там больше нечего делать».

* * *

В день возвращения в Бретань сильнее всего огорчил взгляд Волчицы. Псина как будто поняла, что никогда не увидит хозяина. Элен боялась встречи со своей кроватью. С момента ареста она спала в ней с надеждой на возвращение Люсьена. Это поддерживало в ней жизнь. Теперь ее ночи станут холодными, даже если Волчица продолжит спать у нее в ногах.

Ей не хватило духа освободить левую половину гардероба, где все еще висели и стояли вещи Люсьена: брюки, кальсоны, жилеты, одеколон. Ладно, там будет видно. Сейчас она будет открывать только правую дверцу, за которой висят ее платья.

* * *

Тем же вечером Люсьен поставил голубой чемоданчик за комод в спальне. Эдна рассердилась. В ИХ спальне, а не в подвале, не в чулане и не на чердаке! Он захотел оставить при себе это «Средиземное море» – привилегированного свидетеля той другой любви. Среди ночи Эдна услышала, что он неистовствует, как притаившееся в углу злобное опасное животное, которое в конце концов разделается с ней.

Она «успокаивала» себя порошками морфина и уговорами… Он не ушел с ней, он решил остаться со мной, это его выбор. Позавчера вечером, в 21:05, он нежно на меня посмотрел, а на прошлой неделе поцеловал, прежде чем уйти на работу, его губы почти коснулись моих. Он улыбнулся за ужином, а десять дней назад, за обедом, он спросил, не холодно ли мне, и набросил шаль на плечи, не дождавшись ответа. Эдна тщательно фиксировала все знаки этой вероятной любви в своем эмоциональном дневнике.

Как-то раз, в воскресенье утром, через несколько недель после визита Элен, Люсьен положил чемоданчик на кровать, открыл его и долго изучал содержимое, ни к чему не прикасаясь. Эдна подсматривала из-за двери и думала, что потом обязательно поменяет белье. Он улыбнулся книгам, закрыл чемодан и снова убрал его за комод, а книги положил на пол рядом с креслом, открыл наугад первую, вторую и стал читать и перечитывать их каждый день. Томиков было штук двадцать. Десять – романы Жоржа Сименона.

С этого дня он возвращался с работы, сразу усаживался в кресло, рядом с книгами, и выглядел первопроходцем, открывающим незнакомую планету и жаждущим во что бы то ни стало найти следы древней жизни.

С этого воскресенья Эдна перестала фантазировать.

* * *

Люсьен снова и снова вспоминал, как Элен стояла в дверях. Он чувствовал ее аромат – запах розы заполнил весь дом. Маленькая изящная женщина с белой кожей, огромными глазами и лентой в волосах. Он видел, как у нее дрожат губы, как она судорожно цепляется за ручку чемодана, словно за поручни на палубе корабля, как будто боится, что ветер унесет ее прочь. Он видел только Элен. Люсьен шесть лет жил с Эдной, о которой ничего не знал. С женщиной, в которой не было самоотречения. Главной чертой натуры Эдны была сдержанность, она даже волосы убирала в безупречный пучок. А о Чайке он за несколько минут узнал все. Он называл ее так, потому что не знал имени.

Все. Он узнал о ней все, как только она вошла. Узнал, что ее любимое слово – «порядочность», что она поет, когда моет посуду, потому что терпеть не может это занятие; она никогда не вытирает стаканы, а сушит их на бортике мойки, любит заниматься любовью, как только проснется, она мерзлячка, ест красные яблоки, носит шерстяные чулки, любит ветер, а солнце – только в тени, обожает праздники на ярмарке, ей нравится писать на траву, ездить на велосипеде по лужам, играть в бабки, заплетать косы, пить «Сюз»[62], голубой цвет, полную луну, плавать, шить, ходить, мечтать, тишину, скрипящий паркет, горячую воду, рисовую пудру, белые простыни, черные платья, аромат роз, букетики сухой лаванды в шкафах, родинки, прикасаться к вещам… Знал, что у нее слабое горло и, стоит ей хоть чуть-чуть простудиться, у нее начинается насморк, что когда-то она страдала мигренями и мучилась болезненными месячными.

Все. Он помнил все – и ничего. Ни откуда она приехала, ни где они жили. Он был уверен, что жил там с этой женщиной и Эдна об этом знала. Он понятия не имел, откуда ему это известно, но она знала, знала. Знала о существовании Чайки. Ее выдавал уклончивый, убегающий взгляд.

Чайка никуда не улетела, она парила в небе, как старая подруга, еще одна тень в солнечные дни. Она часто садилась на крышу дома и смотрела ему вслед, когда он шел на консервный завод. Он не любил свою работу – там слишком сильно воняло рыбой. Ему не нравилась собственная жизнь и лицо со шрамом, которое он каждое утро брил перед зеркалом в ванной.

Держаться помогала только Роза. Роза и сигареты, он обожал курить вечерами, рассматривая какую-нибудь точку на небе.

В один из вторников он ушел с завода раньше, зная, что Эдна вернется только вечером, и снова достал чемоданчик из-за комода. Примерил, одну за другой, все белые рубашки, глядя на себя в ростовое зеркало, не узнал человека, которому они принадлежали, но позавидовал ему.

Элен попросила Клода написать объявление «Продается» черным шрифтом на белом фоне, сделала с помощью ножниц, из проволоки и ленты, дужку и повесила его на дверь кафе. Клод спросил: «Уверены?» Она ответила, что возьмет Волчицу и вернется в Клермен, к родителям. Они больше не шьют, мастерскую продали, но она наверняка найдет заказы. Клод в который уже раз обругал себя последними словами за то, что повез ее в Аберврак и уверовал в возвращение Люсьена крепче нее. Много лет Клод думал, что однажды он вернется в бар и как ни в чем не бывало встанет за стойку. Клод перенял веру Элен, а эта поездка уничтожила надежду.

В Милли новость о том, что кафе папаши Луи выставлено на продажу, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Большинство постоянных посетителей собрались перед дверью, желая убедиться, что это не чья-то глупая выдумка: Элен Эль, ИХ Элен Эль, продает ИХ кафе! Пришли все – старые, молодые, пенсионеры, алкоголики, активисты, крестьяне, храбрецы, бездельники, ветераны, ремесленники, кюре, рабочие, бригадиры. Что за бред, как она может уехать, бросить их, словно старые носки?! Что с ними будет без нее, кто станет чинить их брюки, кормить, поить, слушать одни и те же истории, продавать им табак и сигареты, кто, наконец, позаботится о Бодлере, выплатит деньги за выигравшую на бегах ставку, кто улыбнется, как это умеет делать она? У всех было чувство, что они теряют смысл привычной жизни в утренние, дневные и вечерние часы, ведь не было ничего спасительнее этого Сада бутылок в водовороте каждодневных хлопот, денежных проблем, ссор с женами и детьми. Толкнув дверь кафе и войдя в зал, любой житель деревни встречал двух-трех приятелей и изливал им душу. Кафе папаши Луи было перекрестком встреч, где люди обменивались рукопожатиями и мнениями о заводе, поставках, домашнем скоте, начальстве, урожаях и последних новостях. Зимой в кафе всегда было тепло – Элен сама следила за запасом дров – и хорошо пахло едой или розами. Если человек выпивает, это не значит, что он не любит аромат роз. Радиоприемник передавал точное время, выпуски последних известий, песни о любви, официант приносил выпивку, чай или кофе, и жизнь продолжалась и казалась легче, такой же легкой, как Элен Эль, идеальная женщина, такая изящная, что ее как будто можно было поднять в воздух на кончиках пальцев.

Очень скоро деревню обуял ужас, все задавали один-единственный вопрос: кто станет новым владельцем? У него никогда не будет таких голубых глаз, он никогда не проводит до дома перебравших, никогда ничего им не заштопает и никогда не присмотрит за огнем, никогда. В войне всегда есть победители и побежденные, в любом сражении можно упустить победу, но Элен они упустить не могут. А вдруг «покупатель убыточного предприятия» превратит кафе в гараж или галантерейную лавку? Очень скоро клиенты Элен распространили по всему району предупреждение: любой, кто заявится в кафе папаши Луи в Милли, чтобы сделать предложение хозяйке, горько об этом пожалеет (а его тело, конечно же, никогда не найдут!).

Никто не захотел рисковать, и Элен так и не узнала, почему никто не захотел купить ее бистро. Можно было подумать, что объявление осталось невидимым. Она трижды меняла табличку – из-за непогоды и по вине недоброжелателей, просто-напросто срывавших ее.

В начале 1953-го Элен попросила Клода написать слово «Продается» на стекле входной двери, но и это ничего не изменило.

Сначала Клод написал «До пятницы»[63], зная, что Элен не заметит. Потом его замучила совесть, и он стер последний слог скипидаром.

* * *

– Уже полночь, Жюстин. Пора на выход.

Голос дедули возвращает меня к действительности.

Я целую Элен и закрываю синюю тетрадь. Не знаю, слышит ли она, как я «читаю ее жизнь».

Роман, Клотильда и Роза ждут в коридоре. Я представляю им дедулю.

– Джанет Гейнор получила «Оскар» в номинации «Лучшая женская роль» в 1929 году за фильмы «Седьмое небо», «Уличный ангел» и «Восход солнца». Раньше актрису можно было награждать за несколько ролей сразу.

Я бы предпочла услышать: «Я люблю вас, Жюстин, а Клотильды никогда в помине не существовало. Это была дурацкая шутка. В палате не Элен, а ее двойник. Элен ушла в турпоход по Непалу».

Насчет «Оскаров» Джанет Гейнор я уже и сама все выяснила и даже узнала, что художники студии Уолта Диснея вдохновлялись ее лицом, когда рисовали Белоснежку, но ему я про это, конечно же, не сообщаю. Говорю только:

– До свидания.

Час ночи. Падает легкий тихий снег, небо словно решило отдать дань уважения Джанет. Дворники скрипят по стеклу. Дедуля едет со скоростью два километра в час.

– Ты сама написала то, что читала мадам Эль?

– Да.

– Мне понравилось.

– Спасибо.

Мне хочется сказать дедуле, что я пишу для внука мадам Эль, в которого влюбилась по уши. Я бы с радостью призналась Арману, что побывала в Швеции и Магнус открылся мне. Меня так и подмывает сообщить, что на крыше «Гортензий» живет чайка, а я сплю с Я-уж-и-не-помню-как, что однажды вернулась домой раньше обычного и увидела бабулю в комбинезоне сантехника. Мне ужасно хочется поделиться с ним радостью – пусть узнает, что Жо и Патрик по-настоящему влюблены друг в друга, но вместо всего этого я притворяюсь спящей.

За закрытыми веками лица Клотильды и Элен смешиваются воедино. Время от времени открываю глаза и смотрю на профиль дедули, который становится виден в свете фонарей, когда мы проезжаем какую-нибудь деревню или фонарный столб. Я думаю лишь о Романе, который – увы – женат, и об Элен, к которой Смерть подошла совсем близко. О пустыне, которая ждет меня за следующим поворотом. А он? О чем думает мой дедуля? Человек, никогда ничего не говорящий. О том, что она все-таки вернулась?

Аннет вернулась, чтобы выйти замуж за Алена Нежа в субботу, 13 февраля 1985 года, в 15:00, в церкви Милли. Ее белокурую голову украшали белые цветы, и Арман видел только этот белый венок. Он не замечал ни красоты Сандрин, стоявшей рядом с Кристианом, ни того, как Магнус вел трепещущую Аннет к алтарю, он не слышал, как молодые говорили друг другу «да», не обратил внимания на Эжени, утиравшую слезы, до его слуха не донеслись даже звуки Imagine Джона Леннона, грянувшие после обмена кольцами. Арман провел день на поле белых цветов, украсивших волосы молодой женщины.

Покинув церковь, он вряд ли сумел бы ответить на вопрос, пешком они шли домой или ехали на машине, было холодно или очень холодно для февраля, гудели машины, чтобы поприветствовать новобрачных, или нет. Женихи были в одинаковых костюмах, хоть Арман и ненавидел эту заведенную в детстве манеру. 13 февраля 1985 года он не обратил внимания на такую мелочь.

За праздничным столом их было пятнадцать: Арман, Эжени, Кристиан, Сандрин, ее мать, Ален, Аннет, ее родители, Магнус и Ада, брат Аннет и несколько друзей молодоженов.

Эжени попросила Армана передвинуть мебель и накрыла стол белой скатертью. Арман кивал, Арман качал головой, Арман улыбался, Арман разливал шампанское… Или это было другое вино? Гвоздем программы был кускус из морепродуктов, к приготовлению которого Эжени приступила накануне и полночи колдовала над крупой, как научила ее подруга Фатиха.

Магнус сделал несколько снимков «инстаматиком»[64] Кристиана. Потом они танцевали. Сначала старики – не такие и старые, потом молодые – уже совсем не молодые. Кристиан и Ален снимали свою свадьбу на видео, эти кассеты Жюль хранит в ящиках своего письменного стола.

Когда «старики» снова расселись по местам, Ален поставил 9-й альбом Принса Роджерса Нельсона Sign o’ the Times[65].

В конце гости ели фирменный торт, который Аннет и Сандрин разрезали вместе. Верхний корж украшали четыре пластмассовые фигурки новобрачных. Аннет взяла одну пару и слизала крем и карамель с нижней части.

Ближе к вечеру захмелевшие новоиспеченные мужья поднялись в свои комнаты отдохнуть, а их жены остались с гостями. Эжени вернулась на кухню – варить «большой» луковый суп, Ада и Магнус ей помогали. Аннет поставила Angie «Роллинг Стоунз» и пригласила Армана танцевать.

Обнимая ее, он думал: «Я исчезаю. Некоторые люди уходят, исчезают – неожиданно, без предупреждения. Я видел передачу про это». Ее маленькая ручка трепыхалась в его ладони, как воробышек, он разогнул пальцы, и птичка улетела. Песня закончилась.

Цветочный венок упал на пол, и Арман его подобрал.

Аннет плакала и смеялась, она вытирала нос, всхлипывала, что-то лепетала по-шведски, а ему казалось, что он в жизни не видел ничего красивее ее соплей! Из кухни появился Магнус, взял дочь за руку, погладил ее по щеке, и она надолго закрылась в ванной. Никто, кроме Армана, этого не заметил, все подумали, что она присоединилась к мужу.

Когда разлили суп и Ален начал рассказывать уморительные истории, смешившие гостей, и больше всего его брата, Арман пошел в туалет. Аннет как раз покинула свое временное убежище, оставив за собой кучу смятых бумажных носовых платков в корзинке для мусора и растерзанные рекламные журнальчики, промокшие от слез. Арман забрал все, чтобы унести с собой печаль Аннет.

Он довольно долго стоял рядом с унитазом, ему не хотелось покидать «убежище» в два квадратных метра, где она провела целый час.

Он расстегнул брюки и устроился на хранившем тепло ее тела сиденье, изумился жару, который она оставила за собой, и заплакал.

Глава 55

1953

Сегодня с утра зарядил дождь. У Элен от слез и тоски опухли глаза. Холодно. Она кутается в шаль, подбрасывает дров в печку и в 06:30 открывает кафе. Смотрит на табличку «Продается». Краска вылиняла, а покупателей как не было, так и нет.

Элен машинально бросает взгляд на небо, но ждет не Люсьена, а чайку.

Бодлер приходит первым, как и каждое утро. Годы согнули его спину, на ходу он смотрит вниз и неустанно декламирует стихи, словно считывает слова с земли.

В семь утра рабочие текстильного завода приходят молча выпить кофе. В полдень, во время перерыва, они вернутся и будут что-то обсуждать.

В восемь все уходят.

В девять появляются пенсионеры – те, что играют в карты у печки и покидают насиженные места в 11:30, раньше, чем появится первая «команда» мужчин.

Элен включает большой транзистор рядом с кофейным автоматом, с которого улыбается Джанет Гейнор. Она по привычке ищет взглядом Волчицу и с горечью вспоминает, что та умерла вчера вечером, сразу после закрытия, как будто ждала этого момента, чтобы не причинить хозяйке неудобство. Элен выбрасывает ее миску для воды, чувствуя, что потеряла молчаливую младшую сестру. Ей плохо и очень больно.

Она слышит, что пришел десятичасовой поезд. До вокзала от кафе пять минут тихим ходом. Транзитные пассажиры – единственные случайные посетители, они иногда заходят погреться в ожидании пересадки. Этим утром их пятеро.

Они входят одновременно с Клодом, он интересуется у Элен, все ли в порядке, и она кивает: «Проморгаюсь… и буду в порядке». Прошлой ночью именно Клод похоронил Волчицу. Теперь, раз он на месте, Элен может уйти в чулан и сесть за швейную машинку.

В полдень она возвращается, чтобы помочь ему во время «аншлага». В это время люди пересекаются, как на вокзальном перроне. Кто-то только пришел, другие отправляются по делам. Пенсионеров ждет обед, фермеры, каменщики и курьеры отдыхают, у них перерыв.

В этот момент Элен обычно открывает настежь двери, чтобы выветрился запах табачного дыма, напоминающий ей тот день, когда немцы убили Симона и увели Люсьена.

Симон, милый крестный Люсьена. Теперь Люсьен прячется за ним. Почему он назвался Симоном?

Элен сохранила его скрипку, шляпу и ноты – на случай, если кто-нибудь придет за вещами Симона. Они лежат на стеллаже в комнате, которая служит ей ателье. Иногда она пытается сыграть несколько нот, скрипя смычком по струнам. Звуки, которые она извлекает из инструмента, напоминают крики дикого животного, попавшего в капкан.

Она часто вспоминает улыбку Симона, иногда – надпись у него на лбу. Ей хочется удержать при себе воспоминание об улыбке Симона. Она так и не узнала, где его похоронили, после того как убили. Говорили разное: за церковью, на лугу, где в 1949-м нашли много останков, рядом с тогдашним немецким штабом, там, куда она ездила на велосипеде, в канаве на дороге, проходящей ниже Милли, где, по слухам, немецкие офицеры посыпали трупы негашеной известью, прежде чем закопать их. Элен хотела бы отвезти тело в Польшу и похоронить среди своих.

Поезд 13:07 втягивается под крышу вокзала. Дождь прекратился, солнце освещает фасад кафе.

Элен уже собралась уйти в подсобку и закончить сложный пиджак, но посетительница задерживает ее просьбой укоротить штанину брюк мужа – у него одна нога короче другой. Женщины все чаще заходят в кафе, не только в воскресенье и не только молодые. В первые годы они прибегали к услугам Элен только в выходной, после мессы, но все изменилось, отношения стали дружескими, дамы любят посидеть в кафе, выпить по стаканчику.

Клод расставляет стулья на террасе – погода для октября стоит просто прекрасная.

Элен идет через площадь, провожая домой Бодлера, у которого разболелась голова. Она не любит отпускать его одного, когда он в подобном состоянии.

Элен открывает ставни и видит ее. Сначала – белую тень. Сердце заходится: на крыше сидит чайка.

Элен замерла.

На Церковной площади, в нескольких метрах от двери кафе, маленькая девочка играет в классики и напевает песню Далиды «Бамбино»: «Я знаю, ты ее обожаешь, бамбино, бамбино, у нее красивые глаза, бамбино, бамбино…»

Малышка знает мелодию, а слова придумывает сама.

Солнце бьет в окна бара и мешает Элен разглядеть сидящих внутри посетителей.

Она дрожит. Переводит взгляд с девочки на белую птицу на крыше.

Он там. Он вернулся.

Элен ставит одну ногу перед другой, как будто делает первые в жизни шаги.

Он здесь проездом? Преодолел 800 километров, чтобы выпить стаканчик? Явился свести счеты? Останется на час, на неделю, навсегда?

Как же она сожалеет, что не накрасилась сегодня утром и надела старенькое платье. Ужасно, что она всю ночь оплакивала Волчицу и к утру под глазами образовались темные круги. И уж совсем плохо, что ее голова набита такими идиотскими мыслями.

Она снимает фартук.

Элен тысячу раз воображала себе этот момент, случится он днем, ночью, вечером, зимой, в полдень, в воскресенье или летом, но никогда не думала, что он будет внутри, а она на улице. Что она толкнет дверь и войдет, а не он. Она представляла, как подбежит и кинется в его объятия, а он закружит ее, и будет только счастье и радость. Почему все всегда случается, когда перестаешь ждать? Почему все дело в моменте?

Она заходит. Ищет его взглядом. Он сидит у окна, положив ногу на ногу, как завсегдатай в любимом бистро. На нем черная шерстяная водолазка и серые брюки. Он одет как вдовец, хотя вот она, его Элен, живая и здоровая. Она слегка наклоняет голову, чтобы видеть девочку, прыгающую на улице по квадратам классиков. Элен замечает у его ног голубой чемоданчик. Он курит. Люсьен никогда не курил. Солнечный свет и завитки табачного дыма окружают его сиянием, подчеркивающим нереальность происходящего. Он поднимает на нее голубые глаза.

* * *

Эдна не боится портрета Люсьена Перрена с тех пор, как сказала правду Элен Эль. Она ушла из школы и вернулась в больницу. К тем, кто в ней действительно нуждается.

В палате № 1 умирает пациент, ночь он точно не переживет. Его зовут Адриен Мулен, он молод, в следующем месяце ему исполнится двадцать пять лет. Эдна впрыскивает дозу морфина в вену пациента. Его лицо разглаживается. Или ей показалось? Эдна крестится.

Она видит, как смерть безо всякого стыда проникает в Адриена Мулена. Это напоминает ей туристов, которые в августе заполняют пляжи Финистера. Его кожа уже не белая, а белесая, в ней не осталось даже искорки жизни, ключицы так выпирают, что об них можно пораниться, если случайно заденешь.

Эдна повидала умирающих. Один даже воскрес. Ее мужчина.

Поздно ночью, вернувшись домой, она садится в кресло у печки. Ей не хватает моральных сил подняться в спальню и лечь рядом с этим мужчиной и его голубым чемоданчиком, спрятанным за комодом.

Она дожидается шести утра, подходит к кровати, кладет руку на плечо спящему. Он открывает глаза и не сразу узнает ее, все еще поглощенный сном с участием Элен.

– Пойдем со мной, – говорит Эдна. – Пойдем, как делал всегда после встречи на Восточном вокзале.

* * *

В тот день посетители, входившие в кафе, говорили: «Это он, нет, невозможно, говорю же, это он, нет…» Те, кто не знал его до войны, спрашивали старожилов: «Кто это, он?» Некоторые кое-что слышали и говорили: «Его имя выбито на Монументе славы среди имен павших, значит, это самозванец».

Вернувшийся в кафе Бодлер понаблюдал за ним, сел за его столик и прочел «Чужестранца»[66]:

– Что ты любишь на свете, чудак с опечаленным взором?
Мать, сестру или брата? – «Их нет у меня».
– Ну, так, может быть, друга? – «Вот слово, в котором
Смысла я не найду вплоть до судного дня!»

– Или родину? – «Где, под какой широтою
Процветает она?» – Красота ли твой бог?..
– «Перед нею, бессмертной, я пал бы с мольбою,
Если б раз хоть увидеть нетленное мог!»

– Что о славе ты думаешь? – «В славе я вижу,
Как в вине, лишь забвение жизненных бед».
– Ну а золото?.. – «Золото я ненавижу
Точно так же, как вы ненавидите свет!»

– О, безумье! О, мудрость! Где ваши границы?
Что ж ты любишь, мечтатель, в пределах земли и небес?
– «Я люблю облака, – облаков вереницы
Мимолетные, полные тайн и чудес!»

Глава 56

– Дедуля…

– Хм?

– Какое Рождество было лучшим в твоей жизни?

До Милли осталось три километра. Дорога от больницы заняла три часа.

Его профиль окутан темнотой. Он не отрываясь смотрит на дорогу. На лобовое стекло падают не снежинки, а ледяной дождь.

Я чувствую, что он напрягся из-за моего вопроса – и вдруг отпустил себя. Не знаю, что именно отпустил, но плечи расслабил.

Я задала этот вопрос нарочно, хотела сделать ему больно. Отомстить. Отомстить за мою семью. За то, что хранил гребаное молчание и никогда ни по какому поводу не поднимал шума. Поместил свою любовь под колпак. Я – внучка, которая всегда будет портить ему жизнь своими идиотскими вопросами. А он станет делать то же самое, не отвечая на них.

– Отвезешь меня завтра в больницу?

– Если захочешь.

Дедуля загоняет машину в гараж. Появляется Жюль:

– Ну что?

– Сотрясение мозга.

– Она умрет? – помедлив, спрашивает брат.

– Я не знаю… не уверена.

Дедуля смотрит на Жюля.

– Ты почему не в постели в такой час? – спрашивает он.

– Я вас ждал.

– Тебе завтра в школу.

– Арман, сейчас каникулы! Если забыл, я напомню: завтра Рождество.

Дедуля морщится от слова «Рождество» и закрывается, как устрица.

Жюль обнимает меня. Надо же, он уже на три головы выше…

– Тебе грустно?

– Немного. Там ее ждет Люсьен.

Он отстраняется:

– Да брось ты! Никто никого нигде не ждет! Глупости все это… Умер, значит, умер, а россказни о загробных встречах придуманы для неудачников… Второго шанса не существует, Жюстин… Все происходит сразу или не происходит вовсе, вот почему ты должна быть поразворотистей! И уехать отсюда.

У меня нет желания отвечать брату. И любому другому тоже.

Люсьен где-то ждет Элен, а Роман женат на женщине с отвратительным именем. Правда, некрасивое только имя, все остальное – на высшем уровне. Мне даже расхотелось писать для Романа – он наверняка прочтет синюю тетрадь своей жене.

– Поспишь сегодня со мной? – спрашивает Жюль.

– Могу… но сначала кое-что закончу, а ты не мешай.

– Что подаришь мне на Рождество?

– Не признаюсь даже под пыткой.

– Упираться будешь, но дольше часа не продержишься!

24 декабря 1989 года, в 18:00, надев вязаную шапочку, Аннет сказала Эжени, что быстренько сбегает в супермаркет.

Руки Эжени были в фарше, и она настояла, чтобы Арман пошел с ней, тем более что список уже составлен. «Поторопитесь, пока магазин не закрылся!»

На сей раз Арман не стал искать предлог, чтобы увернуться, возможно, потому, что шапочка скрывала волосы и сыграла роль громоотвода.

Было темно и холодно, год подходил к концу. Весь год он пытался не вспоминать ее, боялся думать о ее приходах в дом и избегал невестку, для чего брал на заводе дополнительные смены. Он устал.

Аннет захотела пойти пешком, Арман не согласился: «Поедем на машине…» Он поставил отопление на максимум, она включила радио, нашла станцию. Этьен Дао запел «Павшего за Францию».

Аннет спросила, как переводится название песни. Арман ответил, что это связано с проявленным на войне героизмом. Она ответила, что у парня, который поет, «невоенный» голос. Это замечание заставило Армана улыбнуться.

В голове молнией промелькнула мысль: «Я ее украду, выкуп требовать не стану и никому не отдам», – но спросил он о другом:

– Что тебе понадобилось в магазине?

– Кое-что для девушек.

Арман почувствовал себя стариком. «Она – девушка, а я – старик. К тому же она жена моего сына».

Он поставил машину у входа, они вышли на тротуар, и Арман не смог удержаться от взгляда на губы Аннет, выдыхавшие облачка холодного пара.

Их силуэты отразились в витрине на фоне объявления о рождественской распродаже, и Арман подумал, что тень выглядит моложе его самого. Он чувствует себя старым, хоть и не стар.

Они вошли в магазин, на месте которого теперь открыли гараж, этакую мини-мастерскую по замене масла, запчастей и шиномонтажу.

Итак, они вошли и стали последними клиентами – всем людям нужно было готовиться к празднику.

Арман прочел список, который Эжени написала на обрывке подарочной бумаги: крупная соль, свежие шампиньоны – нерезаные! – ватные палочки. Зачем ей понадобились палочки в вечер сочельника?

Арман пересекся с Аннет в отделе сопутствующих товаров, где она с сосредоточенным видом на лице выбирала тампоны.

Он покраснел. Полотенца, салфетки и другие «штучки» его жены лежали в глубине ящика комода в ванной, а если они вместе ходили по магазину, она целомудренно прикрывала их чем-то другим.

Эжени сказала Арману, что Ален с Аннет безуспешно пытаются завести ребенка, и он подумал, что молодая женщина, должно быть, безутешна.

Он практически сбежал в отдел специй, нашел крупную соль и заплатил.

Уходя, Арман пожелал кассирше счастливого Рождества, чего раньше никогда не делал. Его вообще никто не назвал бы приветливым человеком.

Аннет ждала его в машине – она поспешила оплатить свои тампоны, чтобы не заставлять свекра лишний раз краснеть. Она сняла шапку и улыбнулась, увидев его, а Арман сказал себе: «Убирайся отсюда, беги со всех ног!» Главная улица и церковь погрузились в темноту.

Он сел в машину. Включил зажигание и отопление, бросил сумку с покупками на заднее сиденье, снял машину с ручника, подул на пальцы и… поцеловал Аннет, вместо того чтобы тронуться с места. Арман закрыл глаза, провел ладонями по волосам и скользнул языком в ее пахнущий земляникой рот. Она придвинулась ближе. Поцелуй Аннет оставлял во рту аромат кисленьких леденцов, которые он покупал близнецам, когда они жили дома.

Глава 57

Эдна ничего не чувствует. Ни жары, ни холода.

Она села на парижский поезд в 14:03, бросив Люсьена с рюкзаком и Розу в кафе папаши Луи.

Порядок восстановлен.

Эдна будет бездетной вдовой.

Вдовой никогда не существовавшего человека.

Ребенок без матери – сирота. А как назвать мать без ребенка? Матерью чужого ребенка.

Эдна любила мужчину, взятого в долг у жизни. Она несколько лет пыталась стереть тряпкой следы другой женщины и так и не преуспела. Теперь она освободится.

Как ни странно, Эдне не грустно, но счастья она тоже не чувствует. Она заполнена воздухом, как шарик, который Роза держала за ниточку на сельском празднике. Она освободилась от чувств.

При мысли о светлых глазах дочери ей кажется, что по щеке стекает слеза и останавливается на верхней губе. Эдна проглатывает горячую каплю. Шарик со слезой внутри.

В Париже она выйдет из вагона, перережет ниточку, удерживающую ее внизу, и улетит далеко-далеко. Поблагодарив перед этим небо за чудесный подарок, полученный однажды на Восточном вокзале.

Глава 58

На больничной парковке я, как и вчера, ищу ее взглядом и на этот раз нахожу очень быстро. Она на крыше правого крыла между навесом и мансардным окном. Рядом с ней другие птицы. Самые разные, одни на деревьях, другие – в небе, на молодых дубах и коньке двускатной крыши.

Посещения разрешены с 14:00. Роза находится в приемном покое. Надеюсь, что одна, без Романа и его жены. Господь милосердный, сделай так, чтобы я больше никогда в жизни не встретилась с Клотильдой!

Роза стоит у кофейного автомата, который, судя по виду жижи в стаканчике, делает скорее чай. Она улыбается, увидев меня и дедулю. Он, как обычно, ссылается на желание пописать и скрывается в сортире. Роза протягивает мне конверт:

– Держите…