Забытые по воскресеньям Перрен Валери

– У нее будут глаза моей птицы.

– Какого цвета?

– Не знаю. Она слишком далеко.

Он уходит в свои мысли. Эдна понимает, что он ищет в памяти, но она сейчас похожа на комнату, погрузившуюся в темноту.

Два года назад он спустился на перрон Восточного вокзала и вошел в ее жизнь. Она любит его уже два года и прекрасно понимает, что, не будь войны, такой красавец никогда не оказался бы в ее постели. Но делит ли он с ней ложе, как говаривали в старину? Нет, он вечно отсутствует. Находится в другом месте. Где? Скорее всего, в кафе папаши Луи.

Прошлой зимой Эдна отправилась по адресу, указанному под портретом Люсьена/Симона. Кафе на Церковной площади в Милли. Она не собиралась вступать в разговор о Люсьене с отправительницей письма. Что нет, то нет. Она давно сожгла и портрет, и конверт, просто хотела, чтобы место рассказало ей о Люсьене/Симоне.

В кафе она вошла в 10:00. На улице было холодно. Внутри топилась дровяная печь. Часы с остановившимся маятником и сломанными стрелками показывали пять утра. Она села за столик в углу. Большинство постоянных посетителей наверняка были на работе. У стойки выпивали двое мужчин. Один все время повторял фразу об альбатросе, кажется, из какого-то стихотворения[52].

Официант спросил, что она будет пить. Эдна растерялась и ответила не сразу, потом сказала: «Принесите чего-нибудь горячего, пожалуйста». Сидевшие у стойки мужчины синхронно повернулись на ее голос.

Вдруг появилась большая собака, подошла – не слишком близко – к Эдне, начала принюхиваться, и она испугалась. Вдруг зверюга узнает на ней запах Люсьена/Симона?

– Сколько ей лет? – запаниковав, спросила она.

Официант удивился, но ответил, что точно не знает и что хозяйка в конце войны нашла псину на обочине дороги.

Конец войны. Зверюга не пересекалась с Люсьеном/Симоном. Эдна вздохнула с облегчением, а собака исчезла за стойкой.

Прихрамывающий молодой официант (наверняка был ранен на войне) подал ей обжигающе-горячий овощной бульон.

Эдна пила мелкими глотками, то и дело дуя на вкусный супчик.

«Хозяйка», а не «патрон», так сказал этот парень. Значит, заведение принадлежит Элен Эль.

Около 10:30 вошла женщина с перекинутыми через руку брюками. Она поздоровалась с сидевшими у бара мужчинами и направилась за стойку, официант уступил ей место и исчез за дверью в задней части кафе, скрытой за зеркалом между двумя стеллажами со стаканами и бутылками.

Сердце Эдны забилось быстрее, руки задрожали, к счастью, она сидела.

Так вот она какая, Элен Эль… Громко разговаривает с мужчинами… Плотная и совсем не изящная. Таких везде полно. Таких не замечают. Люсьен сменил одну обычную женщину на другую, тоже обычную.

Дверь подсобки открылась, появились официант, собака и еще одна женщина.

При виде ее у Эдны опять задрожали руки, она яростно ущипнула ладонь, чтобы прийти в себя, но не преуспела. Сердце забилось сильнее, хотя она много чего повидала – гангренозных больных, ампутантов, умирающих – и всегда держалась стойко.

До появления в ее жизни Люсьена/Симона.

После встречи на Восточном вокзале все в ней изменилось: исчезли уверенность, гордость, холодность, властность, спокойствие, целостность и даже вера. После «него» Эдна стала воровкой и порочной обманщицей, слишком чувствительной для мира, в котором жила. Она за несколько секунд переходила от смеха к слезам, воровала в сестринской морфин, чтобы сделать себе укол, забывала, мечтала, краснела, потела, а думать могла только о том, как встретится с ним в постели. Сегодня в кафе папаши Луи, увидев женский силуэт, она познала ревность. Этот спрут умел запускать ядовитые щупальца глубоко внутрь нее и выныривать на поверхность в виде кошмаров, в которых Люсьен/Симон осёдлывал множество женщин, пока не оказывался в объятиях своей вечной возлюбленной.

Незнакомка направилась к женщине за стойкой, взяла у нее брюки, пригладила собранные в пучок волосы. Эдна увидела ее шею, тонкие руки, кожу, идеальный профиль, светлые глаза. Голубой взгляд, похожий на мимолетную ласку, касался вещей, но никогда не проникал вглубь. В точности как взгляд Люсьена.

В этот момент в кафе одновременно вошло много народу – на заводе начался перерыв. В зале запахло табачным дымом. Женщина, которая не была Элен Эль, вышла из кафе.

А Элен Эль ушла в комнатку за баром (собака последовала за ней), оставила там брюки и вернулась, чтобы помочь хромоножке обслуживать клиентов.

В течение следующей четверти часа то один, то другой посетитель спрашивал: «Как дела, Элен?» – и она отвечала: «Хорошо».

Никто не заговорил о Люсьене/Симоне, но за каждым «хорошо» Элен Эдна ощущала отсутствие Люсьена. Оно чувствовалось в том, как мужчины смотрели на Элен, наливавшую им выпивку. Эдна готова была поклясться, что ни один из них не смотрит ТАК на собственную жену. До встречи с Люсьеном/Симоном она никогда не замечала подобных вещей.

Часом позже Эдна села в поезд. На вокзале в Верноне она упала. Не споткнулась, а потеряла сознание. И причиной тому стала ее излишняя впечатлительность.

Пассажиры бросились к ней, среди них оказался врач. Эдна попросила его не беспокоиться, сказала: «Я сама медсестра…» Врач ответил: «Да, вы медсестра. А еще – беременная женщина!»

Значит, Бог простил ее за то, какой она стала.

Ребенок.

Нужно забыть. Выкинуть из памяти день, когда она пила овощной бульон, слушала, как один из посетителей читает стихи, она должна забыть страх перед собакой и женщину со светлыми глазами, смотревшую пустым взглядом на стаканы, в которые наливала спиртное.

Глава 49

Ящик тумбочки приоткрыт. Графин пуст, и я наливаю свежую воду. Элен много пьет. Не знаю, что тому причиной – жара на пляже или тот факт, что когда-то она была хозяйкой бистро. Других наших постояльцев приходится заставлять пить, чтобы у них не случилось обезвоживания. С Элен такого риска нет.

Тонкими, как у девушки, руками Роман снимает резинку с обтрепанных, в рыжих пятнах бумажек, вырванных из старых газет и книг, касается их кончиками пальцев и говорит мне:

– Невероятно.

Я, не глядя на него, отвечаю, что по пути к «Доре» Люсьен прятал во рту острый камешек и выплевывал его всякий раз, когда хотел написать Элен.

Роман протягивает мне пожелтевший обрывок газеты, который время, проведенное в кармане, истерло до прозрачности.

– Что здесь написано?

– «Элен Эль, не вступившая в брак 19 января 1934 г. в Милли».

– Вы знаете шрифт Брайля?

– Нет. Элен сама прочла мне.

– А здесь что?

– «Молиться нужно только о настоящем. Чтобы сказать ему спасибо, когда у него будет твое лицо».

– Очень красиво. Мой дед владел словом. Вообще-то влюбленные всегда мастера изящного слова.

На этот раз я не могу удержаться, поднимаю на него глаза и… погружаюсь в бездонную синь, как ребенок, заполняющий отверстия пластилином.

Не дожидаясь просьбы с его стороны, разворачиваю седьмую страницу польской газеты с черно-белой фотографией березовой рощи, поднимаю ее на просвет и показываю Роману крошечные наколотые дырочки.

– Это письмо. Необычное, бессвязное. Последние слова написаны брайлем. Не знаю, что случилось позже. Поезд, с которого сошел Люсьен на Восточном вокзале, прибыл из Германии.

– Можете прочесть мне?

Я знаю все эти слова наизусть.

«Зачем они стреляют в мертвых? Зачем? Чтобы никто никогда ничего не рассказал? Чтобы молчание продлилось и в мире ином? Когда наступил мой черед получить пулю в голову и холодное дуло коснулось моего виска, снаружи раздались крики. Мужчины начали стрелять в небо, они забыли обо мне, забыли отнять мою жизнь. Она принадлежит тебе. Как ребенок, нет – предшественник нашего ребенка».

– О чем он говорит?

– О Бухенвальде, о казни, о чайке.

– Какой чайке?

– Элен всегда считала, что ее с детства защищает чайка. И что она защищала Люсьена во время депортации.

– Продолжайте читать, прошу вас.

«Что остается от человека, носившего костюм из фланели? Узнаешь ли ты меня?

Мне страшно.

Шевельнуть для начала пальцем. Тихонько. Потом рукой, как будто собрался играть на пианино.

Чтобы в голове раздался шум.

Я пишу, чтобы помнить воспоминание. О дне, когда мы повесили на дверь объявление «Закрыто по случаю отпуска», но никуда не уехали, а провели время в комнате наверху, плотно закрыв ставни. Ты позаботилась о съестном, я принес голубой чемодан и поставил его на пол. Получилось Средиземное море на паркете, до краев заполненное романами, которые я тебе читал. Лучше всего помню два, написанные Ирен Немировски[53]. Иногда ты выглядывала из окна, как из иллюминатора корабля, чтобы завести речь о деревне и скучающих без нас людях. А я отвечал: “У тебя живот соленый, как у морских ежей”».

Я поднимаю глаза и впервые, на несколько секунд, встречаюсь с ним взглядом. Я пересказываю слова Люсьена и все меньше страшусь взгляда Романа.

«Ты ни разу не сказала, что любишь меня, но я люблю тебя за нас обоих.

Любовь моя, когда я поцеловал тебя в первый раз, почувствовал, как моих губ коснулись крылья птицы, понял, что тебе не хочется целовать меня в ответ, но, стоило твоему языку дотронуться до моего, и птица затеяла игру с нашими дыханиями. Мы словно бы отсылали ее друг к другу».

Я не в силах произнести больше ни слова и снова скрепляю бумаги резинкой. Он спрашивает: «Это все?» – «Да», – отвечаю я и убираю сокровище Элен в ящик тумбочки.

– История о чайке… это легенда?

– Легенда Элен. Она говорит, что каждое человеческое существо, живущее на Земле, связано с птицей-защитницей.

Он наклоняется и целует бабушку.

– Почему вы сегодня без халата? – спрашивает он тихим голосом, не глядя на меня.

– Я в отпуске.

– И все-таки приходите сюда?

– Забежала попрощаться с Элен перед отъездом.

– Куда собрались?

– В Швецию.

– В это время года там почти не бывает дня… То есть бал правит ночь.

Он улыбается, потому что путается в словах.

Я смотрю на него и не могу признаться, что только Швеция способна «просветить» меня – даже в декабре.

– Алло…

– Отвезешь меня в аэропорт?

– Когда?

– Сейчас.

– Куда направляешься?

– В Стокгольм.

– К бабке с дедом Жюля?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Сама мне сказала.

– А ты помнишь все, что я говорила?

– Да. Кажется…

– И много я тебе рассказываю?

– Много… В те дни, когда я тебя не раздражаю.

У терминала № 2 аэропорта Сент-Экзюпери Я-уж-и-не-помню-как целует меня в волосы и уходит.

В койке он ничего подобного не делает, а сейчас ведет себя так, словно мы «вместе». Вообще-то я затрудняюсь сказать, кто мы друг другу.

Чемодана у меня нет, только небольшая сумка с вещами на два дня. Мой рейс на Стокгольм уже объявили. Посадка через выход № 2. Терминал 2, выход 2. Жюль родился 22-го. Для меня это добрый знак.

Пока мы ехали из Милли в аэропорт, Я-уж-и-не-помню-как не задал ни одного вопроса.

Он включил радио, покрутил ручку настройки и сказал, что всегда полагается на удачу. На нем был свитер горчичного цвета, совершенно не подходивший по тону к брюкам. Горчичный вообще следует запретить на законодательном уровне.

Я-уж-и-не-помню-как не силен в искусстве сочетаний, зато у него на щеках появляются ямочки, когда он улыбается, как будто хочет извиниться за недостаток вкуса.

Глава 50

Магнус и Ада живут совсем рядом с моей гостиницей, на улице Спергаттан, 27. Я не предупредила их о приезде. Сейчас девять утра, а темно, как ночью. Короткий день будет длиться с 11:00 до 15:00.

Я шагаю очень быстро, потому что ужасно мерзну, несмотря на теплющую куртку Жюля. Если я правильно посчитала, родителям Аннет Магнусу и Аде сейчас около семидесяти. Я знаю, что они совсем не говорят по-французски, и назначила встречу переводчице у дома № 1 по Спергаттан. Мне известно, что ее зовут Кристель, она француженка двадцати шести лет и давно живет в Стокгольме. Час работы Кристель стоит 400 шведских крон, то есть около 50 евро. Владеть двумя языками выгоднее, чем заботиться о старичках и старушках.

Она уже ждет меня.

Стоит, дует на руки. Светлые волосы спрятаны под толстую вязаную шапку бутылочно-зеленого цвета.

Когда я подхожу, она говорит: «Привет, Жюстин!» – узнав меня по фотографиям на Фейсбуке[54]. На них я не толще, не брюнетистее и не блондинистее, не моложе и не старше, чем на самом деле. Мы обмениваемся рукопожатием.

Пока мы идем от дома № 1 до дома № 27, я снова объясняю, что приехала встретиться с бабушкой и дедушкой моего восемнадцатилетнего кузена Жюля, которого считаю родным братом, что мы оба потеряли родителей, что они погибли в аварии, которая, возможно, не была аварией, а еще мне стало известно, что мой дядя Ален, отец Жюля, может не быть его отцом. Мой рассказ как две капли воды похож на любимые романы бабули. Кристель реагирует на него восклицаниями, и из ее рта вырывается пар.

Деревянная дверь дома № 27 покрашена в красный цвет, на ней висит рождественская гирлянда. Интересно, они одни? Дома ли?

У Аннет был младший брат, у Жюля – два кузена. Что, если откроют они?

Я снимаю перчатку с правой руки и стучу – три раза, коротко. Нет ответа… Повторяю попытку.

Может, за три дня до Рождества Магнус и Ада отправились на прогулку по фьордам или куда-нибудь еще? Я не знаю, как выглядит фьорд, и не могла вообразить лица Магнуса и Ады. А вдруг они умерли? Нет, ведь я перехватила открытку и чек от них на прошлой неделе. Впрочем… Умереть можно в одночасье.

Открывает мужчина – Магнус, он в пижаме. Вылитый Жюль, только на пятьдесят лет старше. Те же брови, взгляд, рот, худое лицо, рост. Смотрю на его руки – пальцы длиннее русских сигарет. Сделай он сейчас затяжку, я могла бы хлопнуться в обморок прямо на тротуаре, так велико сходство с моим братом. Даже белоснежно-седые волосы Магнуса такие же густые и непослушные, как у Жюля.

– Здравствуйте, я Жюстин, кузина Жюля по отцу.

Кристель переводит мои слова на шведский.

Глава 51

14 июля 1984 года

Близнецы ждут его в беседке вместе со своими невестами. Арман возвращается с завода пешком. На часах без пяти минут полдень. Смена началась в четыре утра. Летом, после шести, он занимается садом, а спать ложится в 21:00.

Сегодня 14 июля. Работать в праздничный день выгодно, получаешь по двойной ставке. Через десять лет Арман выйдет на пенсию и тогда, возможно, попутешествует вволю. Он ведь даже моря никогда не видел.

В пятидесяти метрах от дома он уже различает голоса Кристиана и Алена, они в саду. Звонко смеются их девушки. Он толкает калитку, петли смазаны и не скрипят. Еще утром скрипели… Кто их смазал?

Он заходит в прохладный дом, моет на кухне руки с хозяйственным мылом, оттирает пальцы и чистит ногти. Смотрит на свое отражение в зеркале. Виски поседели… Его с детства звали Американцем – из-за красивой внешности, – и он долго ненавидел это прозвище: оно наводило на мысль, что его мать связалась с солдатом-янки после Освобождения. Потом Арман привык, перестал обращать внимание. Если коллеги спрашивали: «Как дела, Американец?» – он не обижался. В здешних местах люди не зовут друг друга по именам, придумывают другое гражданское состояние и насмешливые прозвища.

Он проголодался.

Эжени приготовила кускус с морепродуктами, любимое блюдо Алена. Бульон варится на среднем огне. Он приподнимает крышку, вдыхает аромат и закрывает глаза. Нужно продлить удовольствие, оттягивающее встречу с мальчиками. Через несколько минут он их обнимет.

После отъезда сыновей в Лион время тянется невыносимо медленно, а дом кажется слишком большим. Восемнадцать лет два озорника переворачивали здесь все вверх дном, а теперь осталась пустота. В комнатах зажигают свет только для того, чтобы вытереть пыль. Больше всего ему не хватает велосипедных прогулок по утрам в воскресенье, чувства гордости за штурм холмов, потных футболок сыновей, их затылков и улыбок, похожих до невозможности. Двое мальчишек по цене одного, хотя Ален смелее Кристиана. И болтливее.

Он выходит из дома, раздвинув занавес из бусин. Они не виделись с Рождества. Семь месяцев – долгий срок. Сыновья не возвращаются в Милли с тех пор, как начали работать «в музыке». Он идет к ним вдоль огорода и замечает, что в этом году листья помидоров пожелтели раньше срока.

Он замечает ее не сразу. Она стоит спиной к нему. Только золотистые волосы сверкают на солнце, как зеркальца, которыми он слепит птиц в ветвях фруктовых деревьев.

Увидев отца, высоченный – метр восемьдесят восемь! – Кристиан вскакивает, чтобы обнять его. Он закрывает глаза, чтобы насладиться сладким запахом старшего (на 13 минут) сына. Ален хлопает его по спине, называет папой.

Она тоже встает, раздвигает слишком длинную челку, освобождая лоб. У нее светлая, почти белая, кожа, алый рот и ровные белые зубы. Они словно вознамерились вступить в спор с кожей. Он пожимает ей руку, говорит – вот дурак! – что у нее густой акцент. Она не понимает смысла фразы, он не настаивает. Даже поворачивается спиной, чтобы поздороваться с Сандрин.

«Очень рада…»

Он наливает себе портвейна. Лед не кладет. «Терпеть не могу лед!» В голову снова приходят мысли о море. О пенсии. О лице Аннет. Что это с ним? Обычно он о таком не думает. Обычно не думает. Во всяком случае, вот так:

«Что нового? В магазине дела идут отлично. Близнецы занялись импортом-экспортом. В моде тридцатиминутные синглы. Английская музыка попадает в десятку. Она лучшая. Ален между двумя клиентами сочиняет, Кристиан ведет бухгалтерию. Аннет покинула Швецию, чтобы жить во Франции и реставрировать витражи».

– Что-что?

– Да ты знаешь, это разноцветные окна с изображением Иисуса в церквях…

– Ах да, витражи…

«Им нужна хорошенькая девушка, чтобы продавать пластинки и привлекать клиентов, так что Сандрин очень кстати к ним присоединилась. По субботам и воскресеньям Аннет тоже будет участвовать».

– И еще, папа, у нас большая новость. Мы женимся. Брат сделал предложение Сандрин, я – Аннет, то есть я был первым, потому что не хотел, чтобы ее у меня украли, понимаешь? Свадьбу сыграем в один день – сэкономите на праздничных нарядах, – в Милли, конечно, не в Лионе! Мама, ты приготовишь нам кускус с морепродуктами. Народу будет немного, только родители Аннет и мать Сандрин. Никакой суеты.

– Вы надолго задержитесь?

– Недели на две…

– Твоя мама делает потрясающий кускус…

– Я скучаю по твоим вкусностям…

– А в Швеции какие национальные блюда? Что там чаще всего готовят на второе?

– Летом – креветки. Всю остальную часть года – селедку и семгу…

– Семга морская рыба или пресноводная?

– Кажется, она водится и в морях, и в реках. Семга перебирается из моря в реку…

Арману кажется, что, если бы Аннет говорила по-шведски, он бы обязательно все понял.

У него было мало подружек. До Эжени он недолго встречался с одной девушкой, не сильно хорошенькой, но с прекрасной улыбкой, а потом познакомился с Эжени и очень скоро сделал предложение, попросил у отца ее руки. Период ухаживаний был стремительным – Арман словно бы хотел избавиться от тяжкой ноши. Могло показаться, что женщина должна была сказать ему «да», подарив спокойствие душе и возможность сидеть в любом месте на любой лавочке и дышать воздухом, пусть даже он никогда не имел подобной привычки. Его страстью был велосипед. Женитьбу он считал переходом в настоящую, взрослую, жизнь, расставанием с детством.

Дома у него был брат. В школе – только мальчишки. На работе – одни мужчины. А Эжени всегда была женщиной и никогда – девушкой.

Ночь прошла беспокойно, он почти не спал, хотя накануне лег раньше обычного, чтобы за ужином снова не сидеть рядом с ней.

Утром ее аромат заполнил весь дом. Стены пропитались ее запахом, впитали его. Он мог поспорить, что пахли не духи. Что это был ее природный запах.

Что с ним происходит? Он припомнил прежних невест Алена. С одной сын встречался год, она иногда ночевала в доме. Некая Изабель. Потом Ален ушел к другой. Кажется, к Катрин. Потом была Жюльетт. Нет, с этой встречался Кристиан. Девушки проводили в доме субботу с воскресеньем или вечер, все слишком сильно душились, одна носила черные колготки, и Арман находил это вульгарным. В отличие от Эжени он никогда не общался с подружками сыновей. По большому счету ему вообще не было дела до девушек. Он любил Эжени, хоть и не любил по-настоящему.

В конце каждого года она имела возможность встретиться с женами его коллег на обеде, который устраивал заводской комитет. Все пялились на ее мужа, который мысленно посмеивался над ревностью жены и только плечами пожимал в ответ на ее негодование.

Он никогда так не радовался, уходя из дома. Нет, радость ни при чем, дело в облегчении. Он почти бежит, хотя на часах всего три. Еще слишком рано, ну и ладно. Все, кроме «нее», утратило значение. Важна только невеста сына. Девушка из Швеции. Этим утром в нем как будто угнездилась опухоль. Он шагает по улице и знает, что теперь все изменится. Уже изменилось. Надо же, он никогда не замечал кирпичной стены перед заводом.

На работе он видит не узоры на тканях, а ее лицо и улыбку, слышит голос и спрашивает себя, зачем Ален тратит часы на сочинительство, когда может слушать волшебный голос невесты. Каждый слог ее речи похож на оперную арию. Впрочем, что он знает об опере… За всю жизнь он слышал всего одну, «Мадам Баттерфляй».

Накануне вечером, целуя сыновей, он мельком видел ее затылок. Она положила книгу на стол в маленькой гостиной и читала, склонив голову, а левой рукой машинально поглаживала правую. Он впал в прострацию. Смотрел и не мог насмотреться на ее волосы, стянутые в хвостик нарядной розовой резинкой, и руку, что двигалась от запястья к плечу и обратно. Теперь, следя за работой ткацких станков, совершающих почти непрерывное движение вверх и вниз, он видит только ее тонкие пальцы, руку с белой, как мел, кожей и ведет мысленный разговор с самим собой.

Что со мной происходит? Что такое? Я окончательно рехнулся. Молодость опьянила меня, вскружила голову, потрясла. Какой глупый пафос, старина! Приди в себя, опомнись!

И тем не менее в полдень он домой не вернулся. У него больше нет дома. Дом, огород, буфет, изгородь тоже ему не принадлежат.

Старший мастер спросил: «Все в порядке, Арман? Уже час, пора домой, старина…» Он прав, я старик. Мне тысяча лет. В следующем месяце стукнет пятьдесят, но как они прошли? Что я с ними сделал?

В конце концов он возвращается домой и узнает от Эжени, что «мальчики с девочками ушли на весь день». В ответ он только что не хватает жену на руки, чтобы закружить, как на балу, где они никогда не были, потому что она забеременела почти сразу после свадьбы и ему пришлось закатать рукава.

Зато сыновья развлекались вовсю. Кутили. Меняли подружек каждую неделю. Арман всегда смотрел на них, как на репродукцию красивого пейзажа в журнале, прежде чем перевернуть страницу.

– Почему ты так задержался? – спрашивает Эжени. – Сейчас разогрею остатки кускуса. Ты со вчерашнего дня сам не свой.

Поев, он зашел в комнату Алена и убедился, что Эжени уже навела тут порядок: кровать застелена, линолеум блестит. Постеры Алена все еще прикноплены к стенам. Telephone, ACDC и Trust. Копилка в виде сейфа и глобус скучают на столе бывшего студента рядом с фотографиями самого Алена и его брата-близнеца.

Арман, в отличие от всего остального мира, никогда не путал сыновей. Все дело во взгляде. У одного – дерзкий, у другого – сдержанный, и так с самого детства. Мало одинаково сморкаться и улыбаться, дело решает взгляд.

Маленький чемодан Аннет стоит в углу. Между шкафом и тумбочкой. Он розовый. Арман никогда такого не видел. Да уж, шведы ничего не делают, как другие люди. Производят на свет сказочно красивых девочек, нарядные аксессуары для волос и розовые чемоданы. Он расстегивает молнию. Со вчерашнего дня он стал незнакомцем, новым человеком, кем-то, кого сам не знает. Тем, кто тайком обыскивает чужой багаж. Тем, кто ищет аромат.

Светлая одежда сложена очень аккуратно. Не одежда – легкие нежные штучки. Они совсем не похожи на платья Эжени в ее гардеробе.

Арман захлопывает крышку резким движением, почти грубо, как будто отвешивает затрещину. Через тринадцать дней они вернутся в Лион. Он увидит ее снова только на Рождество. Зная характер Алена, можно надеяться, что к тому времени он поменяет ее на другую. И та не будет действовать на него, как нынешняя. И все войдет в норму.

В следующие тринадцать дней Арман работал сверхурочно, возвращался домой после полудня и сразу ложился, окончательно вымотанный. Не спускался к ужину, ссылаясь на головную боль.

На седьмой день Эжени вызывает врача, не сказав ему ни слова, и Арман нехотя дает себя осмотреть. Доктор констатирует легкую депрессию и что-то вроде переутомления. Арман отказывается от больничного. Он не может сидеть дома, они и так все время сталкиваются – то на лестнице, то в саду, то перед домом. Позавчера она одолжила у него велосипед, решив покататься. Он нарочно оставил велик мокнуть два дня под дождем, пока недовольная Эжени не завезла его в сарай.

Она каждый день надевает что-то новенькое, и Арман запоминает образ, хоть и не смеет открыто ее рассматривать. Ему хватает одного взгляда. Напрасно он пытается отвлечься, она занимает все пространство его сознания. Он не знал за собой дара мгновенного восприятия таких мелочей, как пора на коже лица. Память совершает одну-единственную «операцию» – впечатывает навечно все, что связано с Аннет.

Глупо надеяться, что к Рождеству Ален поменяет ее на другую. Она незаменима.

* * *

Пустота. Все пространство между концом лета и днем Рождества 1984 года заполнила пустота. Отсутствие.

Во второй половине дня Эжени поручила ему заворачивать подарки, чтобы отвлечь от хмурого настроения. Подарки для близнецов, Сандрин и для «нее».

Он начал с близнецов. Завернуть пришлось два свитера ручной вязки, которые мальчики никогда не наденут, и два цилиндра – для свадебного мероприятия. Да-да, именно так, ведь дата назначена – февраль будущего года.

И Ален никем «ее» не заменил.

На бумаге, в которую он пакует подарки близнецов, нарисованы ветви падуба. Шипов на концах листьев не видно. И все же они покалывают ему пальцы. Ему кажется, что в мире не осталось ничего мягкого, без шероховатостей и даже воздух пахнет злом. Он не знает, почему это случилось с ним.

Влюбиться в подружку сына – гнусно. Он пока не помышляет о самоубийстве. В его семье не сводят счеты с жизнью, а прячутся в прошлом или включают телевизор. Он вспоминает детство, юность, молодые годы с Эжени, марш-броски на велосипедах с мальчишками, когда девчонки их еще не волновали. Они по полдня накачивали шины. Чистили цепи. Смазывали педали, проверяли тормоза и полировали рамы мягкой тряпочкой, сделанной из рукава старого свитера.

Дома после работы Арман возвращается в прошлое или устраивается перед экраном. Таким способом он намеренно разрушает себя, снова и снова кидаясь в пропасть.

Дети приезжают завтра. Раньше это была его любимая фраза. Сегодня она стала худшим наказанием.

Раньше он кидался к телефону, чтобы ответить после первого же звонка и услышать, как один из сыновей произносит слово «папа». Теперь он укрывается в дальнем углу и сидит там, пока Эжени не повесит трубку.

На Рождество завод закрывается. Он не сможет сбежать в три утра и отсутствовать неизвестно где целый день. Придется встречаться с ней на лестнице, в кухне, гостиной и прихожей. Если повезет, они через день уедут – магазином нужно заниматься, тем более что в праздники люди покупают много «музыки».

Теперь очередь подарков для невест. Камеи в подвесках. Он раскладывает их по маленьким коробочкам, потом заворачивает в красивую бумагу. Ему кажется, что камея – слишком старомодное украшение для девушки, но он ничего не скажет Эжени, в доме и без того хватает суеты. Хотя в нем царит тишина.

В вечер сочельника он прячется за ставнями окна в своей комнате и видит, как Аннет выходит из машины Алена. В зимнем наряде она еще красивее.

Эжени открывает дверь в ночной рубашке. Они приехали из Лиона около полуночи и сразу ложатся спать. Праздновать семья будет в полдень. Он слышит их шаги и голоса на лестнице. Двери комнат закрываются. Все затихает. Эжени ложится рядом с Арманом, который притворяется спящим, и прижимает ледяные ступни к его полосатой пижаме.

Аннет появляется в кухне в одиннадцать утра. Одна. Он тоже один, Эжени ушла за поленом и тостовым хлебом, близнецы и Сандрин еще спят.

– Здравствуйте, Арман!

Он занят устрицами: открывает раковины привычным движением, сливает морскую воду и выкладывает на блюдо. Через час они снова наберут сок и будут изумительно вкусными. В этом главный секрет.

– Здлавствуйте, Аннет.

Она поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать его. Нож он держит в правой руке. Вдыхает аромат ее лба, потом макушки. Закрывает глаза, чтобы не потерять равновесие.

– Как вы жили все это время? – спрашивает Аннет и наливает себе кружку горячего молока, которое Эжени оставила на плите.

Ее шведский акцент щелкает, как кнут. Он не в силах ответить. Смотрит, как она, прикусив губу, снимает пенку деревянной ложкой, и вдруг вскидывает голову и одаривает его одной из своих очаровательных улыбок.

– Забавно, Арман, вы вместо «р» произносите «л».

– Да.

– С вами все в порядке? Вы ужасно бледный.

– Не люблю возиться с устлицами… Их глотешь, а они как будто живые.

– Уф… Бросьте это дело, раз так.

Она пробует молоко, дует в кружку, делает глоток.

– Никогда не делайте того, что вам не хочется, Арман.

Она поставила кружку и смотрит ему в глаза.

Он выдерживает ее взгляд.

– Вы с Эжени давно женаты?

– Даже не помню.

Аннет смеется: