Забытые по воскресеньям Перрен Валери

Глава 45

Каждое утро ночные дежурные передают нам информацию. Мадам Ле Камю распределяет этажи.

Мы идем будить постояльцев. Помогаем им умыться и провожаем в столовую. Рассаживаем за столиками. Раздаем лекарства, приготовленные медсестрами, и подаем первый завтрак. Потом расходимся по комнатам, стелим постели, моем головы, если кто-то просит, покрываем ногти лаком. В полдень все снова спускаются в столовую на ланч.

Таков распорядок дня «независимых» постояльцев. Мы с Жо и Марией часто занимаемся теми, кто от нас полностью зависит. Будим. Моем. Кормим. Выводим в сад, если погода хорошая, а зимой – вот как сейчас – выбираем какое-нибудь другое место.

Не бери я сверхурочных часов, не услышала бы истории обитателей «Гортензий». Эти часы подобны летнему солнцестоянию. Всякий раз, когда я работаю, мои дни удлиняются. Женщинам я массирую руки и ноги или накладываю дневной крем, не переставая задавать вопросы. Мужчинам (их намного меньше, чем женщин, как и во всех остальных домах престарелых в мире) я мою головы, а еще выстригаю волосы из носа и ушей, но вопросы задаю те же, что женщинам.

Я могла бы исписать сотни синих тетрадок, превратив каждого постояльца в рассказ. Могла бы, имей я сестру-близняшку…

С ума сойти, до чего хорошо дочери заботятся о родителях! В детстве я мечтала выйти замуж и родить мальчика, но с тех пор, как работаю в «Гортензиях», поменяла мнение. За несколькими исключениями, сыновья навещают своих родственников от случая к случаю. Часто их сопровождают жены. Дочери же приходят регулярно. У большинства «забытых» есть только сыновья.

Комнату Элен я всегда убираю в последнюю очередь – чтобы иметь больше времени. Сегодня утром, явившись к ней с тележкой, я застала там Романа.

Я всю ночь занималась любовью с Я-уж-и-не-помню-как. Когда на душе тошно, я всегда либо напиваюсь, либо заваливаюсь в постель с мужиком.

Выпрыгнув из окна муниципальной службы, я отправилась прямиком к нему и не застала дома. Пришлось час ждать на лестнице – к себе я вернуться не могла. Только не после того, что прочла. Я украла серый конверт с фотографиями, сделанными на месте аварии. Хотя рассмотрела только верхнюю, пока скучала под дверью. На ней полицейский фотограф запечатлел груду смятого железа, и мне не составило труда вообразить, какими страшными окажутся следующие снимки. Не хочу смотреть на окровавленные тела родителей.

Я-уж-и-не-помню-как, только появившись, сразу отобрал у меня конверт и сжег в раковине, полив техническим спиртом. Остался только противный запах в квартире.

Мы проветрили. Скажу честно, я плакала. Потом стали искать Пьера Леже в справочнике нашего департамента. Он был единственным свидетелем, а я никогда даже не слышала о нем. В газетной статье фамилия этого человека не упоминалась.

Я-уж-и-не-помню-как нашел семерых Пьеров Леже и звонил каждому по списку, пока не наткнулся на «правильного».

– Не вешайте трубку, – сказал он, – с вами поговорит мадемуазель Неж.

– Добрый вечер… Я – Жюстин Неж, дочь Кристиана и Сандрин Неж, разбившихся на машине в Милли в 1996 году. Это ведь вы вызвали жандармов?

Пьер Леже ответил не сразу, но ответил:

– Как вы меня нашли? Я тогда попросил журналистов нигде не упоминать мое имя.

Ложь № 1:

– Его назвал мой дед, Арман Неж.

– А ему оно откуда известно?

Ложь № 2:

– Понятия не имею, но Милли – маленькая деревня, тут все всё знают.

Пауза. Леже дышит в трубку. Там, где он находится, включен телевизор, идет выпуск новостей, я слышу взрывы.

– Что вам нужно?

– Хочу знать, что именно вы видели в то утро.

– Машина вылетела с дороги и воткнулась в дуб. Удар был такой сильный, что дерево переломилось.

– Она быстро ехала?

– Мчалась, как ракета.

У меня перехватило горло.

– Асфальт был скользкий?

– Водитель так гнал, что я погудел ему вслед, но пассажиров не увидел и только потом узнал, что их было четверо. Я и охнуть не успел. Машину стало заносить из стороны в сторону, а метров через двести она влетела в дерево.

Пауза.

– Я не сразу решился выйти из моей тачки… Сказал себе: «Они наверняка там всмятку…» Не поверите, мадемуазель, накануне я получил на день рождения мой первый мобильник. И первым набрал номер спасателей… А потом выбросил телефон и никогда больше не хотел его иметь… Они приехали минут через десять… Я вылез на подгибающихся ногах и подошел к куче изуродованного железа… Все стекла вылетели, как будто в кабине произошел взрыв… Оттуда не доносилось ни звука… И я сразу понял, что они…

– Вы их видели?

– Нет. А если бы что-то и видел, вам бы не сказал. Разговорами мертвых не вернешь.

– Уверяю вас, мсье Леже, еще как вернешь, пусть и ненадолго.

Думаю, я ужасно выгляжу. Роман тоже. Он очень бледный, а я полагала, что в Перу всегда светит солнце. Зато глаза остались такими же изумительно-голубыми. Так вот погрузилась бы в них с головой и утонула. Главное, чтобы не спасали.

– Как поживаете, Жюстин?

– Спасибо, хорошо.

– Выглядите усталой.

– Ночь выдалась тяжелая.

– Работали?

– Да. А как прошло ваше путешествие?

– Как все путешествия. Учишься, как в школе, только преподаватель потрясающий и незабываемый.

Я улыбаюсь. Он держит левую руку Элен в своих ладонях.

– Моя бабуля никогда не носила украшений.

– Нет, не носила. Потому что не любила.

– Вам так много известно о ней. Вы все еще пишете для меня?

– Да.

– Не терпится прочесть… Хорошо, что вы все время рядом с ней… будь я стариком… хотел бы, чтобы обо мне заботилась такая же молодая женщина. Вы – нежное существо, это бесспорно.

Мне тут же захотелось убедить Романа, что ему сто лет. Я даже молюсь, чтобы так случилось. Но…

– Выйдите, пожалуйста, минут на десять, мне нужно привести Элен в порядок.

Он отпускает ее руку.

– Я знаю, что утром навещать Элен нельзя, но у меня из-за поезда по-другому не выходит, уж больно далеко ехать до вас.

– Да, все на это жалуются.

– Пойду выпью кофе.

– На третьем этаже новая кофемашина. Выдает почти такой же хороший кофе, как настоящий.

Он выходит. Я беру Элен за левую руку. Ладонь теплая. Я целую ее, вернее – целую следы пальцев Романа на коже. Приятно…

Она открывает глаза и смотрит на меня.

– Я понимаю, почему вы ждали Люсьена, Элен. Теперь я все понимаю.

Она не сводит с меня глаз, но не отвечает. Замолчала три недели назад. За нее говорю я – в синей тетради.

Вешаю на ручку двери табличку «Просьба не входить. Идут процедуры».

– Вчера вечером я прочла рапорт об аварии, в которой погибли мои родители.

Осторожно, чтобы не сделать больно, снимаю с нее рубашку.

– Я сделала кое-что безумное. Вломилась к легавым. Ну, к жандармам. Знаю, вы не любите французскую полицию.

Убираю подушки и поднимаю изголовье кровати. Наливаю воды в тазик в первый раз. Элен мерзлячка, так что воду для нее я всегда делаю потеплее.

– Я поступила, как вы тем вечером в классе, ну, с чайкой. Спряталась в шкафу, дождалась, когда все уйдут, и нашла дело о несчастном случае с моими родителями. Они мчались как сумасшедшие. Лучше бы вместо книг вроде «Как быть хорошей мамой» читали правила поведения на дороге.

Кладу подстилку под тело Элен и начинаю с ягодиц и спины.

– Судя по всему, отказала тормозная система… но это не точно.

Намыливаю руки, грудь и живот Элен, массирую локти миндальным маслом.

– Сегодня четверг. Придет ваша дочь и будет вам читать.

Я в деталях знаю ее тело. То, которое так любил Люсьен. Мы, сиделки, храним алтари былых любовей. На зарплату – увы – это не влияет.

Элен произносит несколько слов:

– Все эти годы ожидания… Мужчины в кафе говорили мне: «Ваш Люсьен умер, будьте же благоразумны!»

Приятно снова слышать ее голос, это хороший признак. Стоит кому-нибудь из наших постояльцев замолчать, врачи сразу начинают неврологическое обследование.

Я массирую ей пятки. Вытираю каждый квадратный сантиметр тела и надеваю чистую рубашку. Элен продолжает:

– Он не мог умереть.

В конце я умываю лицо Элен теплой водичкой с детским молочком. Чищу ей зубы и даю сплюнуть.

Выбрасываю перчатки, клеенку и пеленку.

Отмечаю на листке ухода, что она говорила.

Снимаю табличку. Роман ждет за дверью. Он входит, бросает взгляд на мою тележку. Потом на меня. Говорит: «Спасибо». Я отвечаю: «Оставляю вас с ней…»

Глава 46

– Где ты была вчера вечером?

– У приятеля.

– У какого?

– У Я-уж-и-не-помню-как.

Жюль со смехом падает на мою кровать, стукается головой о спинку. Кажется, он решил вырасти до трех метров.

– Были новые звонки в «Гортензии»?

– Ни одного. Смысла нет.

– Это еще почему?

– Никто больше не верит Ворону. Некоторым родственникам приходится звонить много раз, когда пациент НА САМОМ ДЕЛЕ умирает, зато теперь в конце недели навещают даже тех, о ком давно забыли. Во всех приютах всех стран стоило бы учредить День Ворона.

Жюль улыбается и становится похожим на Аннет, у него появляются на щеках такие же ямочки. Иногда я думаю, что, если бы наши родители не умерли, мы не росли бы вместе. В одно прекрасное воскресенье мы из кузена с кузиной превратились в брата с сестрой. Из-за росшего на обочине дерева и одного из наших отцов, ехавшего слишком быстро. Вот так бывает.

Когда наши родители погибли, мои жили в Лионе, а отец и мать Жюля собирались переехать в Швецию. Жюль немного говорит по-шведски. В детстве он много раз ездил к тамошним бабушке с дедушкой, Магнусу и Аде. А потом что-то случилось – не знаю что, – но он больше не захотел туда возвращаться, а при одном упоминании Швеции впадал в дикое бешенство. Магнус и Ада даже приезжали в Милли к бабуле с дедулей, но он отказался от встречи и даже говорить с ними не захотел. Закрылся на ключ в своей комнате. Я помню, как они сидели на кухне, ужасно расстроенные, но не помню лиц. А Жюль порвал все фотографии, на которых они были сняты.

Каждый год, на день рождения и Рождество, Магнус и Ада присылают Жюлю письмо и чек. Дважды в год в наш маленький почтовый ящик, откуда мы вынимаем только счета и рекламные проспекты, опускают светло-желтый конверт. Бабуля кладет его на письменный стол Жюля в его комнате, но он рвет его, не читая, и никогда на эту тему не говорит. Не знаю, почему я решилась задать вопрос сегодня вечером. Сам собой вырвался. И прозвучало громко, на всю комнату:

– За что ты ненавидишь шведских бабку с дедом?

Он не краснеет и не хлопает дверью. Отвечает ледяным тоном:

– Почему ты вечно перескакиваешь с одного на другое?

– Думаю слишком быстро.

– Ну, так притормози.

Он открывает окно и закуривает. Я не смею шевельнуться. Смотрю на него. Выдержав длиннющую паузу – лет в семь, не меньше, – говорит:

– Они намекали…

– На что?

– Сказали… то есть… попытались дать понять, что мой отец мог и не быть моим отцом.

Жюль привычным жестом посылает окурок в окно (на радость дедулиным растениям!), так сильно затянувшись напоследок, что я удивляюсь, как это он не обжег губы. Брат поворачивается ко мне и добавляет:

– Мне было десять лет, и я хотел прикончить их. Клянусь тебе, в прямом смысле слова. В тот момент я понял, что называют убийственным импульсом. Будь мне двадцать, лежать бы им в земле. Их спасло мое малолетство.

У меня перед мысленным взором мелькают разные картины. Говорят, перед смертью человек вспоминает всю свою жизнь. Я чувствую то же самое. Мусоропровод, Я-уж-и-не-помню-как, кладбище, ватные палочки, октябрьский костер, чайка, папка с «делом Неж», «Гортензии», Элен, Люсьен, Роман, мсье Поль, Ворон, мой трехлетний брат, четырех-пяти-шести-семи-восьми-девяти-десяти-одиннадцати-двенадцати-тринадцати-четырнадцати-пятнадцати-шестнадцати-семнадцатилетний брат.

Глава 47

– Вообще-то они выглядят влюбленными.

Жо возвращает мне фотографию Алена и Аннет, сделанную за несколько месяцев до рождения Жюля. Я убираю ее в сумку.

Сегодня вечером я ужинаю у Жо. Мне очень нравится ее муж Патрик. Он высокий и худой, лицо изрыто оспинами от юношеских прыщей. Он каждую неделю ходит в солярий, чтобы скрыть их под загаром. На теле у Патрика три татуировки, одна из них, огромная сирена, изгибается на руке. Жо уверяет, что иногда она поет в ночи, на что Патрик замечает: «Ты бы принимала поменьше таблеток твоих старичков, иначе еще не то услышишь!» Он милейший человек, хоть и похож на злобного хулигана вроде тех, что рассекают на «Харлеях» и останавливаются на пешеходных переходах.

Мне очень нравятся застолья у Жо, потому что они с мужем все время прикасаются друг к другу, не вступая в тактильный контакт. Как любящие люди. Совсем не так, как мои дедуля с бабулей.

У них две дочери моего возраста, обе сдали бакалавриатский экзамен и, как поступают абсолютно все, уехали из Милли. Жо предсказала им по рукам счастливое будущее.

– Может, мать Жюля изнасиловали… – подает от холодильника хриплый голос Патрик.

Мы с Жо от изумления разеваем рты.

– Многих женщин насилуют, но они не решаются заявлять на обидчиков. Шведка могла рассказать родителям, но не мужу.

Жюль – результат насилия? Бред какой-то!

– Знаешь, брат был маленьким, когда бабка с дедом «намекнули» ему, возможно, он не все правильно понял, – говорит Жо, накладывая тараму[51] на гренки.

Несмотря на розовую икру на бутербродиках, я вижу мир в черном цвете. Именно в такие моменты Жо и говорит мне: «Приходи ужинать с нами сегодня вечером», – и добавляет цвет в свои блюда.

– Жюль всегда все схватывает на лету. Как будто он говорит даже на несуществующих языках.

– Где он сегодня вечером?

– Дома. Притворяется, что занимается.

– Что будешь делать?

– Пойду на кладбище и спрошу у Аннет, с кем она обманывала дядю Алена.

Глава 48

– Птицы не умирают. Но могут погибнуть случайно.

Люсьен смотрит на небо. Эдна смотрит на Люсьена, который смотрит на небо. Она спрашивает:

– Кто тебе это сказал, Люсьен?

– Птицы передают знания и навыки от поколения к поколению. Каждый человек связан с какой-нибудь птицей.

– Ты вычитал это в книге?

– Нет. Смотри…

Он указывает пальцем на небо. Эдну слепит свет августовского воскресенья, и она болезненно щурится.

– Что ты хочешь мне показать?

– Ты не видишь?

– Что я должна увидеть?

– Мою птицу. Она повсюду следует за мной.

– Она? Кто следует за тобой повсюду?

– Моя птица. Девушка… Я потерял память, но не птицу.

Эдна ничего не видит в небе. Даже облачка.

– Откуда прилетела эта птица?

– Не знаю.

– Она наверняка досталась тебе от отца с матерью.

– Возможно.

Он смотрит на круглый живот Эдны. Дотрагивается кончиками пальцев.

Первый шаг сделала Эдна. Она вошла к нему в комнату и легла рядом. Все произошло мило, вежливо, тихо, без африканских страстей, но очень нежно. Люсьен вроде бы обрадовался своему желанию и способности заняться любовью с женщиной. Он улыбнулся – впервые со встречи на Восточном вокзале, – когда Эдна сообщила ему о беременности.

– Это девочка.

– Как твоя птица?

– Да.

Эдна целует его.

– Надеюсь, у нее будут твои глаза.